Помоги проекту - поделись книгой:
Относительно недавно (в конце 1990-х гг.) в среде неоязычников («родноверов», ведических верующих и т. д.) появилась новая тенденция – именоваться «староверами». Эти НРД решили, что они нашли удачное название, не проверив в учебнике истории. А когда они поняли, что название уже имеет денотат и занято, то стали гордо заявлять: «Мы – более старые». Тут мы видим классическое заблуждение – слово «старовер» не обозначает «верующего во что-то очень архаическое или примордиальное». Оно означает «русского христианина, исповедующего православную веру в дораскольном обрядово-бытовом оформлении». Слово «старовер» – народное обозначение тех, кто не принял реформы Никона. До появления слова «старообрядцы» этот термин был основным народным самоназванием. В качестве внешнего власти использовали слово «расколщик» или позднее «раскольник». Язычников, как русских, так и инородцев (скажем, тувинцев, коми или марийцев), называли по-разному: просто язычник, поганый (погань), многобожец, многобожник и др. Но термин «старовер» в отношении них не фиксируется. Понятно, что НРД родноверского типа хотят каким-то образом легализоваться и им нужен «нейтральный» бренд, название, не имеющее отрицательных коннотаций. Но термин «староверы» для этого никак не подходит. В этом смысле термины «родноверы», «славяноверы» подходит куда лучше. Сами староверы всегда считали, что язычники осквернены многобожием, и ничего общего с ними не хотели иметь.
Миф о реакционности и ретроградстве староверов
Существует стойкое убеждение, что старообрядцы – реакционеры и ретрограды, стоят против всех достижений цивилизации и пользуются деревянной сохой и деревянной ложкой. Такое отношение к старому быту можно иногда встретить в старообрядческих поселениях часовенных в Сибири и на Алтае. Однако оно не выражает никакой специально старообрядческой идеи. Оно происходит из народного недоверия прогрессу вообще и техническому прогрессу в частности. Так же устроено и движение реконструкторов – они ходят в старинных рубахах и рыцарских латах. Среди городских староверов присутствуют только реликты такого отношения – на молитву в воскресные и праздничные дни на них можно увидеть русские рубахи и иногда сапоги. Однако никакой обязательности и тем более всеобщности такие явления не имеют. К прогрессу староверы относились и относятся с пониманием и уважением. Не случайно старообрядческие купцы-предприниматели Морозовы сами завозили на свои заводы новейшие станки. А предприниматели Рябушинские организовали лабораторию в Кучино, из которой впоследствии выросла аэрокосмическая отрасль. Именно староверы финансировали первую футбольную команду в России.
Миф о предательстве староверов в Отечественной войне 1812 г.
Этот миф, как и многие мифы о староверах, придумали миссионеры. После того как Москва по приказу фельдмаршала М. И. Кутузова и его штаба была оставлена французам, население бросили на волю судьбы. Начались пожары, французы вступили в город. Жителям пришлось как-то договариваться, чтобы просвещенные завоеватели пощадили их самих и их имущество. Такие договоренности были и у староверов Преображенского кладбища в Москве. После освобождения старообрядец П. Д. Шелапутин даже занимал пост городского головы. Едва ли такое было бы возможно, будь староверы предателями. Многие староверы воевали в партизанских отрядах против французов – Герасим Курин и другие. Атаман Матвей Платов, происходивший из казаков-старообрядцев, прославился как герой войны.
Ряд мифов опровергла Е. М. Юхименко в отдельной главе ее фундаментального труда «Старообрядчество: история и культура». Особое внимание она уделяет мифам об «измене» старообрядцев в войне 1812 года, а именно таким: преподнесение старообрядцами Преображенского кладбища хлеба-соли Наполеону, отправка Наполеону огромного быка и тарелки с золотом, охрана Преображенского кладбища французским отрядом и проч. Как отмечает автор, иллюстрацией этих легенд стала юбилейная открытка, выпущенная в 1912 году. Однако несообразность сразу бросается в глаза: за воротами во главе мнимой процессии старообрядцев изображен архимандрит в новообрядческом высоком клобуке[4]. Подобные фальшивки и мифы никому не приносят пользы.
Идея очернить староверов, представив их предателями, могла прийти в голову только в конце XIX в., когда в государственной политике после поражения в Крымской войне начался патриотический и почвеннический тренд. Появились славянофилы и почвенники, которые рассуждали (как, например, Данилевский) о несовместимости пути Запада и России. И западники, опасаясь сближения славянофилов со старообрядцами, усилили полемику и миссионерский нажим. Тогда, например, Филарет (Дроздов), митрополит Московский, предпринял огромные усилия, чтобы отобрать у староверов-беспоповцев иконостас на Преображенском кладбище, а храмы Рогожского кладбища и вовсе закрыть. Отобранный его усилиями Троицкий храм так и остался в руках господствующего исповедания, хотя в 1905 г. алтари двух храмов Рогожского кладбища были распечатаны и в них возобновилась служба.
Миф о порождении большевизма из староверия
Уже давно в патриотической литературе начал муссироваться миф о том, что старообрядцы были борцами против государства и как таковые послужили предтечами русского коммунизма, а то и просто большевизма. В недавнее время такой миф стал активно распространяться благодаря книгам А. Пыжикова, который привлек внимание читателей к особому укладу жизни старообрядцев, а также к дружбе, которая связывала некоторых предпринимателей с лидерами социал-демократической партии большевиков. Здесь надо сказать вот что: старообрядчество в конце двадцатых годов XIX века не было единым не только в религиозном смысле (были разные беспоповцы и разные поповцы), но были разделения и политические. Часть старообрядцев-беспоповцев считала романовское государство заклятым врагом Старой Веры. Эти старообрядцы были готовы поддержать любую организованную форму борьбы за разрушение государства, кроме прямого бунта. Когда они поняли, что цели большевиков вовсе не ограничиваются легальной борьбой за интересы рабочих и крестьян, многие из таких старообрядцев отвернулись от социал-демократической партии и перешли в лагерь ее противников. С другой стороны, надо заметить, что большинство старообрядцев-поповцев не только не поддерживали большевиков, но и прямо выступали за подавление любого революционного движения и за запрет революционных партий.
В этом смысле оказались обмануты лондонские оппозиционеры В. Кельсиев и А. Герцен, пытавшиеся в середине XIX в. вовлечь староверов в свою политику. Они писали старообрядцам ласковые письма, приглашая к совместной деятельности. Будучи силою исторических обстоятельств поставлены в стороне от жизни интеллигентного русского общества, старообрядцы плохо разбирались в различных политических партиях и направлениях, но, увидев в письмах Кельсиева интересные для себя предложения, они постарались самолично посмотреть, что за люди, так внимательно относящиеся к их церковно-религиозным нуждам, живут за рубежом. Старообрядческий епископ Пафнутий (Овчинников) решил инкогнито, под видом купца-старообрядца, поехать в Лондон и познакомиться со своими лондонскими доброжелателями. Прожив в Лондоне шесть недель, он сошелся с А. И. Герценом и его сотрудниками, не открывая им своего настоящего звания, прекрасно понял, какими были эти новые сподвижники старообрядчества, вернулся в Россию и приказал прекратить все сношения с кружком Герцена. Но различные неясные слухи, попадавшие в экземпляры «Общего Веча», продолжали волновать некоторых старообрядцев, и для окончательного прекращения толков о лондонских эмигрантах старообрядческий епископ Кирил 24 февраля 1863 года издал архипастырское послание, в котором, между прочим, говорилось: «К сим же завещеваю вам, возлюбленнии: всякое благоразумие и благопокорение покажите пред царем вашим, в чем не повреждается вера и благочестие, и от всех враг его и изменников удаляйтесь и бегайте… так наипаче от злокозненных безбожников, гнездящихся в Лондоне и оттуда своими писаниями возмущающих европейские державы… Бегайте убо онех трехклятых, имже образом бежит человек от лица зверей страшных и змиев пресмыкающихся: то бо суть предотечи антихристовы, тщащиеся безначалием предуготовати путь сыну погибельному. Вы же не внимайте лаяниям сих псов адских, представляющихся акибы состраждущими о человечестве, но веруйте, яко Бог есть творец небу и земли, иже премудрым Промыслом своим управляет всею вселенною и учинил есть начальство в общую пользу, без него вся превратятся и погибнут сильнейшим немощнейших пожирающим, и яко безначалие всюду зло есть и слиянию виновно». Особняком стоит Савва Морозов, который финансировал социал-революционеров, однако назвать его старообрядцем можно только условно: от молитвы в Церкви он был отлучен и прервал всякие отношения с одноверцами, а кончина его (самоубийство) и вовсе была далека от христианских правил.
О борьбе с государством необходимо сказать еще, что главной борьбой староверами почиталась борьба духовная (доказательство правоты метафизической). Она включала защиту Старой Веры от критики, обеспечение молитвенной жизни и борьбу с грехами. Эта борьба настолько поглотила большинство староверов, что сама мысль о политическом сопротивлении власти (царю), которую они признавали своей властью, несмотря на ее «порочную связь» с «никоновой» Церковью, казалась им абсурдной. Та цельность мировоззрения, о которой было упомянуто выше, проявлялась и здесь: староверы не могли рубить сук под собой.
Но тезис Пыжикова еще более радикален: он считал, что старообрядцы стремились к разрушению социальной системы романовского государства. И, по его мысли, сталинская империя строилась именно на старообрядческих моделях, а сам Сталин, уничтожив основные классы старой России, вернул страну к той развилке, на которой и разошлись пути «новой» России и старообрядцев. Излишне говорить, что эта идея абсолютно искусственна и не опирается ни на какие открытые идеи и планы старообрядцев. Более того, те старообрядцы, кто уехал из большевистской России в Европу, прямо выступали на стороне белогвардейцев. И хотя некоторые старообрядцы действительно симпатизировали революционным настроением в 1880–90-х годах, нет никаких оснований соглашаться с Пыжиковым и признавать, что старообрядцы каким-то образом повлияли на происхождение большевизма.
Миф о количестве старообрядцев
На момент Раскола все православное население России было старообрядцами – в том смысле, что они молились «по-старому». Но затем начались гонения. До 1905 г. не существует надежных сведений о количестве староверов. В период с 1715 г., после того как Петр I ввел для старообрядцев двойной налог, и по 1782 г., когда Екатерина II отменила это постановление, перепись старообрядцев проходила ежегодно. Сбор данных осуществляла сначала духовная протоинквизиция при Синоде, а затем – специальная Раскольничья контора при правительствующем Сенате. Переписи были делом добровольным, и переписные мероприятия осуществлялись только в районах, густонаселенных старообрядцами. Впрочем, из-за нежелания платить налоги многие старообрядцы не «записывались в Раскол», отчего их стали делить на так называемых записных раскольников и потаенных. Однако перепись 1811–1812 гг. и последующие мероприятия проводились негласно, и такая перепись показала почти 800 000 человек. По данным Министерства внутренних дел, количество старообрядцев в Российской империи исчислялось: в 1826 г. – 827 391; в 1827 г. – 825 391; и в 1837 г. – 1 003 816, а в 1850 г. официально сообщалось о 749 981 человеке. В 1841 г. работу по установлению приблизительного количества старообрядцев вел министр внутренних дел Л. А. Перовский. Советник И. П. Липранди, занимавшийся этим вопросом, впервые высказал предположительную цифру в 9 млн старообрядцев. В своей последней работе «Раскольники и сектанты в России» П. И. Мельников указывал цифру в 12 млн старообрядцев в России. Согласно некоторым оптимистичным оценкам, к концу XIX века старообрядцев могло быть около 13–14 миллионов. Осторожные и менее оптимистичные подсчеты дают примерно 4–5 млн человек из 125 млн населения Российской империи[5]. Что касается советского времени, то данных о количестве староверов нет, поэтому справедливой оценкой для послевоенного времени будет число менее 1 млн.
Миф о 180-летнем отсутствии епископов и «неканоничном» епископстве
После того как патриарх Никон и царь Алексей Михайлович объявили приверженцев Старой Веры вне закона, старообрядцы оказались в сложном положении. Из-за мер Никона по истреблению архиереев, ставших противниками реформы, а главное – после произнесенных клятв на старый обряд в 1667 году их гонимая и преследуемая Церковь действительно осталась без епископов. Согласно порядку, сложившемуся во II–IV вв., Церковь не может полноценно существовать без епископов, ибо епископы по определению – надзирающие за церковными делами и от них зависит, в частности, восполнение духовенства. Они ставят новых епископов, попов и дьяконов. И без епископа не может быть и богослужения – поп его лишь заменяет. Но тут надо сделать оговорку, что этот порядок, называемый каноническим (от слова «канон», правило) есть порядок (а) нормативный для обычных условий и (б) зависящий от богословского объяснения. И вот тут староверы всегда говорили, что условия, в которых они оказались, никак нельзя назвать нормальными, а скорее – гонительными и экстремальными. Даже апостол Павел писал, что правила порой нарушаются, если это необходимо. Наконец, старообрядческие писатели (архиеп. Иннокентий Усов, еп. Арсений Уральский) указывали, что богословие Церкви, ради которого были сформулированы каноны, предполагает не столько структуру, сколько Евангелие и само содержание веры (догматы). И если догматы порушены, все каноны теряют смысл. Поэтому сохранение Церкви с богословской точки зрения – сохранение веры, свобода от ереси. В этом смысле иерархия менее важна, чем вера, и ей можно пожертвовать ради веры.
Старообрядческие апологеты всегда указывали, что есть два аспекта веры в отношении иерархии: необходимо ее иметь и искать в случае потери (а) и необходимо от нее отказываться (отлагаться на церковном языке), если эта иерархия неправомысленная. С точки зрения старообрядцев новообрядцы выполнили первое правило, но не выполнили второго – не отлагались от еретичествующей иерархии. В своих рядах старообрядцы вели спор только о том, надо ли вовсе поставить крест на иерархии и жить христианской жизнью без нее (так сделали беспоповцы) или следует решить, как найти достойных епископов и попов – так сделали поповцы. Искать епископов старообрядцы-поповцы не прекращали никогда. Не раз хотели принять епископа (скажем, пробовали в 1717 г.), но все попытки пресекались властями. В 1830-х гг. старообрядцы несколько раз подавали прошение на высочайшее имя, но всякий раз им приходил отказ – Синодальная Церковь блокировала все попытки легализовать Церковь Старообрядческую. Синод легко мирился с существованием беспоповцев – те не претендовали на признание иерархии. Наконец во время одной из аудиенций граф Бенкендорф намекнул представителям староверов, что в России ничего не выйдет и надо искать архиерея подальше. Поиски на Востоке и Западе привели в Константинополь, где искомый архиерей нашелся. Но когда он (уехав из Османской империи в империю Австро-Венгерскую) присоединился к Старообрядческой Церкви, став ее первоиерархом, то новообрядные пропагандисты стали объявлять его «неканоническим». Что на это отвечали старообрядцы-поповцы?
Самое основное их возражение состояло в том, что Амвросий был законным митрополитом, отстраненным от своей кафедры по требованию мусульманских властей-османов. У него не было ни нареканий, ни канонических преступлений. Во-вторых, он присоединился к Старообрядческой Церкви по доброй воле и не ради денег (хотя выплаченные ему деньги для жизни на новом месте и пытались представить как взятку). И, наконец, при присоединении он следовал всем каноническим процедурам, которые полагалось пройти – было и отречение от ереси, и миропомазание. Что касается способа присоединения, то выбирать было тогда особо не из чего: иноки Павел, Геронтий и Алимпий были единственными, кто представлял тогда иерархию Старообрядческой Церкви в Белой Кринице. Древние правила при приеме епископа вообще-то требуют другого епископа, но тогда его просто не было, поэтому поступили сообразно ситуации, ведь каноны – не абсолютная норма, а относительная.
Уже став митрополитом Старообрядческой Церкви, Амвросий рукоположил епископа Кирила Майносского. Он сделал это один, без помощи другого епископа, потому, что на тот момент был единственным епископом старообрядцев – второго не было. Но избрание Кирила проходило максимально открыто, и его рукоположение совершилось после всеобщего одобрения.
Миф о том, что старообрядцы раскололись на тысячу согласов
Действительно, старообрядцы после XVIII в. разделились на два основных направления: поповцы и беспоповцы. Первые приняли в 1834 г. греческую иерархию митрополита Амвросия и сейчас называются Русской Православной Старообрядческой Церковью. Внутри нее две митрополии – Белокриницкая и Московская. Предстоятель Белокриницкой Митрополии – митрополит Леонтий, а Московской – митрополит Корнилий. Часть поповцев не согласилась принять митрополита Амвросия – и приняла в 1927 г. епископа Николая Позднева от новообрядческой Церкви. Сейчас это направление называется Русской Древлеправославной Церковью, и ее предстоятель – патриарх Московский и всея Руси Александр. Беспоповцы с XIII в. существуют в двух направлениях: брачные (поморцы) и безбрачные (федосеевцы и филипповцы). Филипповское согласие более не существует (по крайней мере официально). На настоящий момент общины беспоповцев-поморцев называются Древлеправославная Поморская Церковь, а общины федосеевцев – Русская Древлеправославная Кафолическая Церковь. Впрочем, понятие Церкви у беспоповцев-безбрачных очень условное (она – на небесах, а на земле царствует Антихрист), их общины существуют в свободном режиме. Отдельно существуют общины староверов-часовенных, которые не объединены в одну Церковь и в целом не имеют общей богословской позиции. Одни считают священство в принципе существующим, но пока не находят его, другие стоят на позиции беспоповства, близко к поморцам.
Эти четыре основных Церкви плюс общины часовенных (более старый термин – согласия) объемлют собой большинство староверов. Остальные группы, именующие себя «спасовцами», «странниками» и т. д., по сути – реконструкторы исчезнувших согласий. Активными эти мелкие группы назвать нельзя и учитывать их бессмысленно с точки зрения социологии.
Таким образом, количество староверских церквей сравнимо с количеством различных ответвлений новообрядчества. Нынешние новообрядцы, кроме РПЦ МП, входят в ряд Церквей, не признающих друг друга (РПЦЗ, РПАЦ, РИПЦ и т. д.). Как и старообрядцы, они спорят между собой и называют друг друга «неканоничными» и даже еретическими. В этом смысле ситуация в двух направлениях русского православия похожа.
Миф о том, что старообрядцы не желали единства русского православия
Этот миф связан с тем, что староверы скептически воспринимают попытки примирения по модели поглощения. Так, в 1925 и 1970 г. РПЦ МП выступала с примирительными словами в адрес старых обрядов и даже отменила проклятия собора 1667 г. на старое богослужение, но ничего не сказала о том, что с XVII в. в России – два православия. И РПЦ не смогла предложить никакого решения, кроме присоединения староверов к ней. Староверы, со своей стороны, не могут рассматривать такой сценарий как реалистический. У них также есть нереалистический сценарий: вся РПЦ возвращается к старому обряду и признает эти 350 лет ошибкой. Пока реального сценария примирения не на словах, а на деле никто не предложил. Учитывая кризис христианства во всем мире, постсекулярный мир и превращение религии в частное дело, можно прогнозировать, что такой модели в ближайшее время ни с той, ни с другой стороны не появится.
Поэтому взаимное желание не осуществить так, как мечтается сторонникам соединения «во что бы то ни стало». Если задуматься о самой идее соединения, то окажется, что среди его сторонников есть паписты («все должны подчиняться одному папе/патриарху»), прекраснодушные идеалисты («как хорошо, когда все друг друга любят, уважают и молятся в одной Церкви»), радикальные империалисты («одна империя – одна Церковь») и последняя категория – экуменисты («разделение – грех, надо его преодолеть здесь и сейчас в совместной молитве и интеркоммунионе»). Что касается первых, то старообрядцы всегда отвечали: прежде чем с кем-то соединиться или тем паче подчиниться кому-то, надлежит договориться о единстве веры. Пока таких договоров вроде бы не произошло. Вторым староверы отвечают: «Христос заповедал всех любить, а ненависти ни к кому не заповедал. 200 лет староверов жгли в срубах, морили голодом и гнали – это ли дела любви? Нас, говорят они, научил протопоп Аввакум, говоря: “Люди все ко мне добры, один дьявол зол”. Поэтому пусть будут любовь и взаимное уважение, но на расстоянии». Третьим староверы отвечают: «Государство – это управляющая контора для общества, а империя – форма государства. Мы рады, что управление берет на себя заботу о функциях общества, пусть даже некоторые управляющие и воруют бесстыдно. Но в вопросах духовных мы этому государству-империи никаких прав не даем, ибо вопросы веры неподвластны мирским властителям. И сколько будет вер и религий в обществе, можно решить только путем переговоров при условии равноудаленности участников от конторы управления». Старообрядцы привыкли разводить лояльность государству и вопросы веры. Наконец, что может сказать старовер христианину-экуменисту? Только то, что каноны церковные обусловливают общую молитву общей верой, а не наоборот. А для общей веры нужно как минимум сверить часы и понять, например, сближает ли христиан сам экуменизм – или разделяет? Можно ли «обнулить» взаимоотношения церквей, сложившиеся исторически? Поэтому можно сказать, что староверам есть что ответить на пожелание церковного единства и они его чают, но пока не видят, как его быстро достичь.
Миф о тайных знаниях старообрядцев
Есть и связанное с первым мифом заблуждение о культуре староверов. Рассказывают, что старообрядцы будто бы обладают тайными знаниями, полученными то ли от махатм, то ли от инопланетян, при помощи которых они-де лечат свои болезни, воспитывают детей и живут до ста лет. Для внимательного наблюдателя совершенно очевидно, что эти сказки не имеют абсолютно никакого отношения к действительности и основываются на народных магических представлениях о жизни и культуре старообрядцев. Если даже не брать староверов, то легко обнаружить корни этих мифов в полуязыческой народной среде. Рассказы о чудесных «дедах»-ведунах, бабках-гадалках, чудесных провидцах и народных целителях ходят в народной среде очень давно и, строго говоря, не имеют к старообрядчеству абсолютно никакого отношения. Но, как всегда бывает, интуитивное понимание того, что старообрядцы стремятся к чистой жизни и природе, совмещается с народными магическими сказаниями и поверьями. Некоторые старообрядцы и сами готовы поверить в это: в наше время такие поверья стали проникать и в их среду. Однако старообрядческие целительницы и травники, которые появились в недавнее время, имеют истоки не в Старой Вере, а в остатках народного язычества.
Миф о приверженности старообрядцев натуральным продуктам и о том, что староверы не пьют вина
С мифом о тайных знаниях староверов рядом бытует еще один миф – о том, что они пользуются только натуральными продуктами и вообще ведут ЗОЖ. Это миф основан на одном действительном факте: старообрядцы отвергают табак во всех видах (курение, жевание или нюхание) и соответственно плохо относятся к сигаретам, трубкам («табацким пипкам», как называли это во времена Петра I) и кальянам. Курильщиков в Старообрядческую Церковь или моленную не пустят дальше притвора. Что же касается алкоголя, то староверы раньше отвергали водку, но положительно относились к вину. Сейчас эти предубеждения уже в прошлом, хотя к пьянству и алкогольному злоупотреблению староверы относятся по-прежнему плохо. Вино же большинство старообрядцев, как правило, умеренно (согласно словам апостола Павла) позволяет – по праздникам, разумеется.
Что же касается натуральных продуктов, то никаких специальных требований, предписывающих, скажем, только натуральное, а не консервы, у старообрядцев нет. Некоторые староверы не едят сахар: при его производстве используют вещества животного происхождения, так что в пост сахар не дозволяют. Староверы-часовенные вообще никогда не едят сахара, заменяя его медом. Также у беспоповцев иногда не в почете чай (они говорят: «Пьешь чай – спасения не чай!»), но такие воззрения – уже скорее экзотика. В отношении картошки некогда также действовал запрет: её-де Петр-царь насадил вместе с водкой и табаком, посему картошка – «блудный» овощ. Но такие мысли давно уже в прошлом. Старообрядцы едят то, что принято в той местности, где они живут. Единственное ограничение – церковный устав: не есть молока и мяса в среду и пятницу, а также в посты, которых в году четыре.
Миф о плохом отношении староверов к науке и культуре
Мы уже говорили о том, что для старообрядцев совершенно не характерно отрицание ценности науки. Многие староверы серьезно занимались научными исследованиями, а предприниматели-старообрядцы покровительствовали наукам – достаточно вспомнить Выговских киновиархов, занимавшихся научными исследованиями. Однако в европейской традиции эпохи Просвещения возник особый тренд, противопоставляющий науку и религию («вольтерьянство»). В развитии этой просвещенческой традиции поучаствовали многие популяризаторы науки, особенно биологи и физики, которые стали использовать научные знания в качестве оружия для борьбы против религии. Это и было началом новоевропейского атеизма, из которого вырос и атеизм советский. Разумеется, такую тенденцию старообрядцы поддержать никак не могли, и некоторые выражения в их книгах и в решениях их соборов связаны именно с такой антирелигиозной пропагандой, обрядившейся в научные одежды.
Что касается культуры, то этот вопрос несколько сложнее. Новая культура, которая возникла в петровской России, рассматривалась старообрядцами как ложная, перевернутая. В старообрядческой среде возникло определенное недоверие к этой культуре, прежде всего к ее официальной православно-государственной форме. Народно-поповская форма тоже отвергалась как лживая и построенная на обмане. Культуру Димитрия Ростовского, Паисия Величковского, Оптинской пустыни и обер-прокурора Победоносцева староверы, конечно, не могли считать своей. Одной рукой эти деятели направляли карателей в скиты староверов, а другой – сеяли семена Евангелия.
Но они не могли признать и западническую по сути культуру русской аристократии. Ведь важная черта старообрядческого характера, которую надо выделить – приверженность народности и традиционности в жизни и в культуре. Установка на цельность и внутреннюю непротиворечивость проявлялась и здесь. Именно эта приверженность объясняет и кафтаны с сарафанами, и первоначальный отказ от употребления картошки и водки. Интересно проследить, как склонность к новаторству, присущая старообрядцам (именно на заводах староверов покупались наиболее современные станки и оборудование), сочеталась с этой традиционностью и консервативностью. Механизм инноваций в старообрядческой среде еще не становился предметом всестороннего разбора, так что здесь будет предложена примерная схема. Первоначально любая инновация отвергается, работает архетип «старого». Но затем включается рефлексия, и «новое» тестируется на предмет его противоречия христианским правилам и нормам. Возражая против новых и чуждых обычаев, староверы видели в них угрозу всей цивилизации. Ведь многие нововведения – такие как немецкое платье, водка, картошка – вводились насильно, в то время как русское, например, платье к ношению вовсе запрещалось. Первоначально староверы (как, например, Аввакум в своих письмах) ругали науки и риторику и отгораживались от светской культуры, музыки и театра. Впоследствии старообрядцы пересмотрели свои взгляды на многие вопросы (скажем, на науку и отчасти на серьезное высокое искусство). Эта приверженность традиции («старому»), кстати, определяла ту особую «коренную русскость», которую отмечал, например, декабрист А. Е. Розен, попавший в забайкальские поселения староверов-семейских в первой половине XIX в. Интересно, что эта «русскость» была начисто лишена всякой ксенофобской узости, нетерпимости: староверы не видели в чужих народах врагов, но только добрых соседей или конкурентов. Например, староверы, жившие на юге России, свободно сосуществовали с еврейскими торговцами, нередко превосходя их изобретательностью и предприимчивостью, а в Забайкалье они с таким уважением относились к буддийским монастырям, что им одним позволили селиться в непосредственной близости от буддистов. Эта черта позволила А. В. Антонову назвать старообрядцев «русскими европейцами»: их национальная самоидентификация не имела признака паранойяльности (страха врагов). В отношении староверов к «другим» были заложены зерна толерантности, которую привыкли видеть только на Западе.
Миф о закрытости староверов
Закрытость обыкновенно означает слабое взаимодействие с институтами общества или даже отсутствие такового. К институтам общества отношение у староверов было различным. Выго-Лексинское общежительство в XVIII в. входило в состав Медного приказа, староверы исправно платили двойной налог и подать «на бороду», стали даже носить специальное «раскольничье платье». Однако уважение к законам кончалось ровно там, где эти законы наступали на «правду Божию». Старообрядцы обманывали полицию, скрывались от нее, выправляли для своих «беглых» попов и епископов поддельные паспорта и выдавали их за других людей. Старообрядцы, не допускавшие малейшей нечестности в деловых отношениях, ради достижения церковных задач охотно подкупали чиновников и даже новообрядческое духовенство. С этим, например, связан феномен «неучтенных староверов»: старообрядцы давали взятки государственным священникам, и те записывали их как якобы членов своего прихода. Достойно упоминания особое отношение царя-освободителя Александра II к старообрядцам: не доверяя иным, он всю свою личную охрану комплектовал только из казаков-староверов, один из которых погиб от бомбы Каракозова.
Лишь у части из них, и прежде всего у радикальных беспоповцев (федосеевцев и филипповцев), а также у сибирских и алтайских, так называемых «кержаков», развились значительный эскапизм и неприятие паспортов, денег и отчасти потребительских товаров. В XIX в. уже никто из староверов, помимо согласа «странников»[6], не отрицал государства. Особняком стоят староверы-часовенные (особое согласие беглопоповцев Сибири и Алтая[7]), жившие в сибирских лесах и довольно долго сохранявшие неприязненное отношение к «мирскому» обществу: они старались с этим обществом не контактировать, считая, что оно заражено «антихристовой порчей». Но начиная с 1960–70-х гг. ситуация стала меняться: на съездах часовенных постепенно дозволяется пользоваться благами цивилизации, признано возможным покупать многие товары. В отношении властей у часовенных оставалось выборочное признание: во время Второй мировой войны многие уральские и сибирские староверы пошли воевать, осознавая свою ответственность перед верой, страной и культурой. Интересно, что в записях часовенных староверов А. Килина и Г. Мурачева говорится о том, что «никонианство», большевизм и фашизм – это рога Антихриста, но западный Гитлер оказался хуже большевизма. В других согласиях староверия признание было полным: среди староверов – герой войны генерал А. П. Белобородов и многие другие. А староверы-часовенные пусть и чурались государственных чиновников (так называемых «кадровых»), постоянно сдавали мех в советские заготовительные предприятия, получая взамен порох, пули и промтовары, – это позволяло им не прибегать к деньгам, на которых был портрет Ленина.
До сих пор некоторая закрытость сохраняется, но не столько со стороны староверов, а более со стороны общества. Общество не готово взаимодействовать с носителями старообрядческого мировоззрения, в том числе и информационно. Этнографический подход к старообрядцам приводит к тому, что журналисты и ученые, сталкиваясь с современными староверами, теряют к ним интерес. «Мы хотели увидеть Агафью Лыкову, – сетуют они, – а тут менеджер какой-то компании или SSM-программист». Проблема в неверной установке. Старообрядцы – это не диковинный народ, а прогрессивные и рациональные современные христиане. Вопрос в том, интересны ли такие люди обществу.
Миф о том, кем староверы считают никониан
Есть мнение. что новообрядцы для староверов – какие-то «зачумленные», проклятые, с которыми нельзя и за стол сесть. Это неверно. Следует сразу сказать, что старообрядцы действительно считают никониан еретиками, однако этот вопрос и этот термин нуждаются в уточнении. С точки зрения государственной Церкви и чиновного аппарата в случае старообрядцев речь шла о «крамоле» – государственном преступлении. Официальная модель Раскола была такой: «от Церкви отпали бунтовщики – но Церковь должна их вернуть в свое лоно». Староверы же оперировали совершенно иной моделью Раскола: на Церковь напали еретики, но она осталась при своих старых принципах и «ушла в бегство». Эти несовместимые модели определяли полное отсутствие взаимопонимания на протяжении всего XVIII века и начала XIX столетия. К середине XIX в. ситуация начала меняться в связи с нюансировкой взглядов во властных структурах государства, освобождением крестьян, секуляризацией государства и появлением «почвеннической интеллигенции». В рядах интеллигенции даже начался спор о том, как относиться к староверам: то ли как к «противникам просвещения», то ли как к квинтэссенции свободного народного духа. С середины XIX в. в интеллигентной среде зародилось влиятельное движение «славянофилов», которое, несмотря на внешнюю симпатию к допетровской Руси, все же было по своим корням и характеру западноевропейским. Но постславянофильская интеллигенция относилась к староверию уже иначе. Особую роль сыграла трилогия П. И. Мельникова, писавшего под псевдонимом Андрей Печерский. Большую роль сыграл тут и Н. С. Лесков. В науке благодаря Е. Голубинскому и Н. Каптереву произошел пересмотр отношения к причинам Раскола и вообще к староверию, так что создалось даже новое напряжение внутри интеллигенции. Сформировалась антистарообрядческая «партия» со своей мифологией, воскресившая миссионерский дискурс и стиль времен Николая I. Среди людей низших сословий отношение к тем, кто живет «по старой вере», было отличным от чиновно-бюрократического. Народ староверам, скорее, сочувствовал – укрывательство «беглых попов» и старообрядцев широко имело место.
Староверы иначе оценивали ситуацию, чем государственная Церковь и чиновники. С точки зрения староверов (их понимания того, что есть «Раскол») общество находится под влиянием «диверсантов»-западников[8]. Тема ответственности за будущее России нередко возникает в сочинениях писателей раннего старообрядчества – протопопа Аввакума, дьякона Феодора, попа Никиты Добрынина, где имеет явные мессианские черты. Она принимает форму «челобитной»: писатели просят царя «одуматься» и отменить новины. Выговские писатели ХVIII века уже не писали челобитных, но вступили в полемику с представителями государственного исповедания (иеромонахом Неофитом), доказывая всем читателям правоту («правду») Старой Веры и тем самым выражая в том, что только на пути древлероссийского благочестия Россия может избежать катастрофы, многие черты которой уже были видны: ломка традиционного уклада жизни давала себя знать.
Со стороны старообрядцев отношение к своим соотечественникам всегда было в первую очередь
Иначе говоря, пусть для старообрядцев никониане – еретики, это совсем не означает, будто те прокляты или нечисты. Духовенство новообрядцев принималось в Старообрядческую Церковь как имеющее законное рукоположение – при условии, что было известно о крещении попа. Конечно это была позиция поповцев. Радикальные старообрядцы-беспоповцы всех, кроме христиан своего согласа, считали недостойными: держали для них особую посуду, а попов называли «ложными» и «мужиками в рясе». Но даже и такое отношение опиралось на мнения некоторых отцов Церкви (прежде всего Киприана Карфагенского) и на решения соборов, которые требовали отделиться от еретиков в быту. Вопрос только в том, сколь серьезной считать никонианскую ересь. По мнению поповцев, она ближе к расколу, а различия не носят догматического характера. Для беспоповцев никонианство – догматическое заблуждение. Отчасти к этому склонялся и Аввакум. В частности, ближе к концу жизни думал, что таинства никониан, скорее всего, не имеют благодатной силы. Современные исследователе пишут об этом так: «Со временем Аввакум высказывается все более определенно относительно безблагодатности совершаемых в новообрядческой Церкви таинств. Характерным в этом смысле представляется коллективный ответ, составленный пустозерскими мучениками протопопом Аввакумом, диаконом Феодором и иноком Епифанием на вопрос некоего Иоанна о священстве. В ответе все никонианские попы делятся на “студных” и “мерзких” (здесь прямая отсылка к Ветхому Завету – по аналогии со жрецами Ваала, истребленными пророком Илией). К “студным” относятся те жрецы Ваала, которые имели законное священническое достоинство ранее отпадения от веры царя Ахава (в применении к никонианам – попы старого, древлеправославного рукоположения); “мерзкие” – это вааловы жрецы, поставленные, когда Ахав был уже идолопоклонником (соответственно, применительно к новообрядческой церкви – попы, получившие сан при Никоне после мора и особенно после Большого Московского собора 1666–1667 годов). И если дозволялось (и то только в случае крайней нужды!) принимать таинства от попов первой категории, то попы второй категории, как поставленные незаконными архиереями, по мнению авторов ответа, «не священи суть, кононному суду подлежат и анафеме», от них повелевается “православным христианом ни благословения приимати, ни крещения, ни молитвы, и в церкви с ними не молитися, ниже в домах”. Они “самовластно отсеклись от церковного исполнения” и представляют собой “часть антихристова войска”». Поповцы в ходе дискуссий и споров в XVIII-XIX вв. смягчили свою позицию.
Но и те и другие согласны, что никонианство – это нечто вроде иконоборчества, ложное учение о церковных символах. Только древние иконоборцы в Византии к тому же учили о «неописуемости Христа» и о том, что иконы – языческие идолы. В новообрядной Церкви старообрядцы наблюдали скорее «пестроту», смесь из элементов католичества, протестантизма и сектантства. Классическим образцом старообрядческого взгляда на новообрядчество можно считать книгу Ф. Е. Мельникова «Блуждающее богословие». В ней он писал: «Самое понятие “православия” не выяснено в господствующей Церкви. Все богословие ее есть сумма самых разнообразных противоречий, погрешностей, заблуждений и явных еретических положений. С самого начала своего русская Церковь, реформированная Никоном, бывшим патриархом, вступила на путь богословских блужданий и до сих пор идет этим путем. Между старообрядчеством и господствующим исповеданием – глубочайшее разногласие в основных догматах церковных. Все богословие господствующей церкви, его система, направление и дух проникнуты началами латинства, протестантизма и даже атеизма». Казалось бы, эти слова можно счесть полемическим перегибом, но увы, уже в начале ХХ в. многие новообрядческие писатели частично признали правоту обвинений Мельникова, не признавая, конечно, его выводов.
Миф о «старцах» и старообрядчество
Миф о том, что духовная жизнь должна управляться некими особыми авторитетами, «старцами», бытовал в народе вне всякого христианства. Раньше русские люди ходили к ведунам и шаманам, позднее, с христианством, это отношение перенеслось на некоторых монахов: к ним стали относиться как к носителям тайного знания. И даже Иоанн Грозный хотел называться «игуменом всея Руси». В XIX в. благодаря расцветшему в обществе сектантскому движению «христовщины» (хлыстов), захватившему часть высшей аристократии и иерархии Синодальной Церкви, многие священники господствующей Церкви стали «старчествовать». Самый известный такой «старец» – Иоанн Сергиев, священник из Кронштадта, который стал необычайно популярен в новообрядческой среде. Не все были его поклонниками – так, Н. С. Лесков высмеивал иоаннитов и иоанниток. Но авторитет его был высок среди новообрядцев. В 1912 г. произошла канонизация загадочного человека – монаха Серафима из Сарова. Легенду о нем популяризировал психически неуравновешенный человек, купец Мотовилов. В житие из разных древних текстов собрали истории (про камень, медведя и т. д.), так что в новообрядной Церкви возник новый культ. В советское время некоторые монахи прославились как «старцы» (Николай Гурьянов, Наум и др.). Старообрядцы всегда скептически относились к идее такого старчества и никогда не поощряли в своей среде таких настроений. Если кто-то из старообрядческих попов начинал примерять на себя вериги старца, его одергивали, и порой достаточно жестко.
Самое главное, что старообрядцы всегда культивировали власть разума, интеллектуальную трезвость и начитанность, а к иррациональному духовидчеству относились подозрительно, а то и вовсе считали его дьявольским искушением.
Миф о том, что староверие – исключительно русское явление, связанное с народной косностью
Иногда почему-то можно услышать такое мнение, что Раскол национальной церковной традиции на старо- и новообрядцев – особенная черта русского православия. Иногда даже говорят, что это от дикости и косности русского народа, якобы более других склонного к ксенофобии и ненависти ко всему иностранному. Это совершенно не так.
Начнем с ненависти к иностранному: для русского народа, который как цивилизация находился на перепутье между Западом и Востоком, никакой ненависти к иностранному не могло быть. Русские заимствовали разные черты уклада со всех сторон, начиная с Византии, от которой они взяли само православие. Русские церкви с куполами – синтез восточной и западной архитектурных традиций, знаменное церковное пение – адаптация византийского невменного, политические традиции – от Запада и от монгольской империи… Словом, не было особой ненависти к иностранному.
Что касается расколов, напоминающих русский или подобных ему, то на ум приходят сразу несколько аналогий. Во-первых, византийские расколы, как связанные с еретическими догматическими учениями, так и не связанные. В IV в. в Римской империи разразился арианский спор. Церковь раскололась на никейцев и ариан. Императоры поддерживали арианство до конца IV в. и периодически объявляли преследование никейцев (православных). В какой-то момент никейцы (с Афанасием Великим во главе) вынуждены были бежать и прятаться от царского гнева.
В VIII в. иконоборческий спор расколол византийскую Церковь на иконоборцев и иконопочитателей. В IX в. спор разгорелся с новой силой. На стороне иконоборцев были император и армия. Иконопочитатели скрывались, страдали и умирали за свое понимание святости икон, а иконоборцы видели в своих противниках косных, несовременных и некультурных «идолопоклонников». В том же столетии византийскую Церковь поразил «блуднический» раскол (михианская схизма), когда император Константин VI, проживший в браке со своей супругой Марией семь лет, вдруг решил развестись с ней и жениться на ее кувикуларии (фрейлине) Феодоте. Он объявил, что царица хотела его отравить, а в Византии это было поводом для развода. Царский духовник повенчал вступивших в новый брак. Игумен св. Феодор Студит не признал брака, поскольку тот нарушал каноны Церкви, и разорвал общение с теми, кто почитал власть и слушался царя. Схизму с большим трудом удалось уврачевать через несколько лет. В конце этого же столетия произошел раскол на фотиан и игнатиан: император Михаил III сместил патриарха Игнатия за участие в заговоре на стороне императрицы и назначил нового патриарха – юриста и эрудита Фотия. Сторонники Игнатия не признали этого назначения, и Церковь раскололась. Раскол продолжался с 858 до 870 г., причем на стороне Игнатия выступил и римский престол. И хотя в самой Византии фотиев раскол считался уврачеванным, но для Запада Фотий так и остался «мужиком в рясе», незаконным патриархом вплоть до Великого Раскола 1054 г., когда Западная Церковь прервала общение с Восточной. Затем последовали взаимные проклятия, и этот раскол закрепился навсегда. В начале X в. «блуднический раскол» возобновился с новой силой: патриарх Никола Мистик отказался признавать брак царя Леона VI Мудрого, ученика патриарха Фотия, с его фавориткой Зоей. Император долго убеждал патриарха признать его брак, но, убедившись в тщетности попыток, сослал Николу и поставил патриархом игумена Евфимия, который наконец признал брак законным вопреки канонам Церкви. Незаконнорожденного сына Леона, будущего Константина Багрянородного, пришлось признавать также с нарушением канонов. Николаиты и евфимиты еще долго продолжали проклинать друг друга, пока время не заставило их примириться и забыть о канонах: все-таки у них была общая культура и разделение было чисто церковным. Все эти кризисы были именно расколами: их причины часто были связаны с Церковью (вопросы вмешательства светских властей, вопрос о том, кто может изменять каноны и т. д.), но природа этих событий – раскол. Почему же византийская Церковь не развалилась на две или три части, а сохранила единство? Вопрос был именно в дистанции между Церковью как институтом и светской властью. Эта дистанция была достаточной, чтобы рана раскола сама затянулась. В России все пошло по плохому сценарию, прописанному еще со времен Грозного: раскол сделали политическим, а тех, кто был против царя, записали в крамольщики и подвергли репрессиям. Возник протест по сценарию Смуты, а затем власть закрепила это разделение сломом культуры, зацементировав «свою» церковную партию нововведенной европеизированной культурой и заставив ее проклясть свое прошлое. Дорога назад исчезла. Мост за спиной был взорван.
Впоследствии российские власти смогли провернуть подобное в Грузии. Там после аннексии региона в 1801 г. присланные из Малороссии епископы смогли заставить грузин полностью заменить весь древнегрузинский церковный обряд на новый, прямо переведенный с исправленного никонианского. Но в Грузии, разделенной, а затем живущей на военном положении, из-за особенностей политической ситуации не возникло масштабного раскола.
Миф о том, что старообрядцы – аналог протестантов
Этот миф возник из-за историков, желающих объяснить, что же, собственно, произошло. В XV–XVI вв. в Европе западное христианство пережило раскол. Из некогда единого сообщества национальных церквей, подчиненных Риму, образовались Римско-Католическая Церковь и несколько крупных Церквей (можно ради аналогии сказать – согласий), объединяемых общим понятием «протестантизма». Эти реформаты (протестанты, евангелики, конгрегационисты, кальвинисты – разные имена применялись и применяются к разным согласиям) стали постепенно культурно отдаляться от Римской Церкви, так что примирение их все больше уходило на второй план, пока не превратилось в обязательный декоративный элемент межцерковного диалога («все мы стремимся к единству, но…»). Культурные и социальные пути католицизма и протестантов разошлись после образования протестантских герцогств и княжеств в Германии и после массовой эмиграции протестантов в Новый Свет.
Выделение протестантов в отдельные Церкви давно стало банальным фактом истории европейского христианства и ни у кого не вызывает протестов, – только очень сильно верующие католики в своей среде еще требуют называть протестантов раскольниками и безблагодатными схизматиками, отколовшимися от Церкви из-за своих грехов… Похожи ли протестанты на староверов? И да и нет. С одной стороны, новообрядческая
Миф о том, что старообрядцы не изменили «ни йоты» в дораскольных книгах
Этот миф распространен даже среди некоторых старообрядцев. На самом деле во всех рукописных книгах на всех языках Средневековья (греческом, латинском, сирийском, арабском, армянском, грузинском и др.) были ошибки и описки. В ходе филологической работы по установлению текста эти ошибки исправлялись и тексты уточнялись. В этом смысле и действовали старообрядцы. Те тексты, которые бытовали в Церкви на момент Раскола, остались у них в употреблении с правками, которые делали справщики Книжной палаты при первых патриархах. При этом в книгах этих немало разногласий в текстах псалмов, ирмосов, молитв и прочих. В практике старообрядческого богослужения многие ошибки исправляются по ходу дела – в певческих книгах от руки и т. д. В сложных случаях производятся разыскания. Впрочем, как видно из истории таких разысканий, они, как правило, позволяли подтвердить, что древний текст точнее и богаче, чем тот, который был предложен на замену.
Что касается Библии, то староверы используют только Библию на церковнославянском языке по тексту Острожской печати или Рогожской. Однако и между этими изданиями есть некоторая разница, вызванная деятельностью справщиков, исправлявших ошибки и неточности. Из этого можно сделать вывод, что старообрядцы не отвергают изменения церковных книг, – они лишь против таких изменений, которые делаются разом, массово и без учета мнения профессиональных справщиков; в XVII в. это были Иван Наседка и его ученики. Но отрицать возможность и необходимость правки церковных книг – дело совершенно бессмысленное и даже вредное: очищение книги от ошибок и несуразностей – обычная редакционная работа.
Глава четвертая
Некоторые отличительные черты старообрядческого мировоззрения и их смысл
В процессе обсуждения путей развития российского общества нередко прибегают к парадигме «безальтернативной линии развития». Она предполагает, что механизмы развития общества заданы жестко раз и навсегда. В случае России эта линия отторгает все, что не свойственно некоей «матрице», и предполагает, что многие понятия, в частности такие, как толерантность, мультикультурализм, демократичность и рациональность, якобы «изначально чужды» русскому народу и обществу. Однако представляется, что такая схема есть упрощение и даже искажение действительности. На развитие российского общества можно попытаться взглянуть как на серию бифуркационных точек, каждая из которых заключает в себе автономную линию развития в различной степени ее реализации. Одной из таких бифуркационных точек оказались события середины XVII в. и, собственно, Раскол, отчего на староверие иногда смотрят как на российскую
Несомненно, само старообрядчество сложилось в известном нам виде в условиях альтернативного государственному православию пути, так что совокупность его черт прямо следует из изоляции и ряда других особых условий. Однако сейчас кажется, что потенциал вестернизационно-модернизационного сценария для современного общества если не исчерпан, то близится к тому, по каковой причине было бы логичным рассмотреть те потенции, которые содержат в себе альтернативные пути и прежде всего старообрядчество с его опытом.
Церковь и власть
В отношении власти как принципа старообрядцам удалось вернуться к раннехристианскому принципу: за власть христиане молятся, но стараются держаться подальше от нее. Казалось бы, они отошли от того «византизма», который обличал в своих философических письмах П. Чаадаев. Но картина несколько сложнее. Византийский цезарепапизм, о котором ложных представлений гораздо больше, чем реальных, лишь в небольшой степени предполагал прямое подчинение Церкви власти василевса. В действительности за Церковью в Византии признавалась такая фундаментальная роль в государственном строительстве, что император становился «епископом внешних дел». Иногда это действительно приводило к злоупотреблениям и императоры пытались навязать Церкви свою волю. Но по большей части этот принцип действовал так: императоры управляли государством, признавая происхождение своей власти от Бога (как у Моисея в Библии), а Церковь заботилась о вопросах духовных, признавая свое Божественное происхождение (как у Аарона в Библии). В случае, когда Моисей вел себя неправильно, Аарон указывал ему на его недостатки и неправды. В случае, когда церковники начинали ссориться между собой и увлекаться догматическими войнами, императоры заставляли их прийти к консенсусу.
Но в русском государстве эту схему «перекосило»: то цари провозглашали себя игуменами и священниками, то сами священники и патриархи начинали увлекаться идеей «священство выше царства». В результате к XVIII в. в государственном классе сложилось прочное мнение, что «византийская», а фактически уже московско-русская модель церковно-государственных отношений себя полностью изжила. И власти в лице государя Петра Алексеевича низвели новообрядческую Церковь до уровня статс-коллегии. Старообрядцы тоже (после нескольких неудачных попыток вразумить царя и затем бунтовать против него) поняли, что эта старая модель более не годится, Но вместо государственно-церковного министерства они предложили вернуться к древнерусско-киевской идее, где Церковь выступала как самостоятельный общественный институт, не подотчетный государству, а выполняющий функции Божеского и человеческого контроля над ним. Митрополит (не патриарх) в этой идее может рассматриваться как выборный общественный представитель для такого контроля и критики государственной политики. Там, где ни полиция, ни суд не могут ничего поделать – а у вашей реальности у них не контрольных функций, – все большую роль играет общественный контроль: СМИ, пресса вообще, блогеры, интернет-каналы. Старообрядцы за такую модель и выступали, только их позиция – православно-христианская и библейская, а не светская.
Троеперстие
Но помимо общественного идеала есть и культурно-обрядовые особенности староверия, которые носят столь важный характер, что мы должны назвать и обсудить их. Самый известный отличительный признак староверов – сложение пальцев (перстов по-славянски). В древности, насколько можно судить, крестное знамение совершалось одним или двумя перстами, которые прикладывали ко лбу и телу в знак верности распятому на кресте Христу. Именно так до сих пор крестятся христиане в Эфиопии, например. В ходе споров о божественности Второй Ипостаси Св. Троицы в IV в. этому знаку придали дополнительный смысл: он стал означать Божество и Человечество Христа, а три соединенных вместе пальца – Троицу. Но так было в восточной части империи. На Западе в Темные века (до Каролингов) в ходу была так называемая «римская форма» сложения перстов, в которой большой палец был свободно приложен к ладони сбоку. Значимыми были только два пальца – указательный и средний, означавшие Христа в двух природах. Но в зрелом Средневековье начались споры Католической Церкви с катарами и богомилами, отрицавшими Троицу, и постепенно возобладало мнение, что ради борьбы с еретиками нужно показывать в перстосложении именно Троицу как три Лица. Папа Иннокентий III прямо писал, что надо три перста складывать вместе во имя Троицы, а два оставшихся просто сгибать – они не нужны. Такая форма перстосложения была у крестоносцев, завоевавших Византию в 1204 г. и учредивших Латинскую Романию. И хотя через 60 лет Палеологам удалось вновь отвоевать столицу и продлить на 300 лет существование этого ничтожного остатка некогда великой империи, многие обычаи латинян так и остались у византийцев. Именно это и случилось с перстосложением. Но поскольку Русь была крещена еще в X в., там осталось старое долатинское двуперстие, идущее от позднеантичного времени. Такое же было у других славян, у ассирийцев, у эфиопов и армян, но в ходе событий Нового времени латинское троеперстие постепенно почти везде вытеснило более древнюю форму сложения перстов. При этом два оставшиеся пальца считались свободными, не носили символического значения. В послетридентском католицизме произошел дальнейший процесс: католики перешли на крестное знамение слева направо всей ладонью, и троеперстие, некогда латинское, вновь оказалось в противостоянии с «католической» ладонью.
Разумеется, сами по себе пальцы – это всего лишь символический язык, который вне контекста и объяснения немного значит. Беда в том, что Никон, решив креститься как греки, сделал это по-волюнтаристски и, не объяснив ничего, просто отменил древний благочестивый обычай. Поэтому и Аввакум, и все старообрядцы отвергают троеперстие именно в русской традиции. В дораскольные времена русские знали, что греки крестятся «щепотью», но это им не мешало молиться и причащаться с ними. А греки, приезжая на Русь, переходили на принятое на Руси двуперстие, признавая для себя его обязательным на Руси. Точно так же и старообрядцы считают троеперстие отличительной чертой греческого, нерусского православия и не признают его в российской религиозной культуре. А выяснив (в XIX в.) его латинское происхождение, они еще сильнее укрепились в неприятии «щепотничества».
Человеческое имя Христа
В чем сложность этого вопроса? Она в принципе транскрипции. В эллинистические времена II в. до н. э. – I в. н. э. еврейское имя Йехошуа стали читать как Йешу (Ишо), а при переводе Септуагинты греческими буквами его записали как ΙΗΣΟΥΣ, т. е. Йэсу-с (конечное «с» греки добавляли ко всем иностранным словам с открытым конечным слогом, который возникал из-за отпадения буквы
Имя основателя христианства, безусловно, было традиционным еврейским именем, включавшим несколько семитских фонем, передача которых была сложной в греческом языке. Здесь можно выделить несколько волн трансформаций (внутриеврейскую, арамейскую, латинскую, греческую, славянскую). Но только один раз эта трансформация была произвольной и вызвала появление нескольких форм транслитерации внутри одной культурно-языковой среды. Это случилось в России. Имя Христа – Исус – оказалось в центре орфографической дискуссии по довольно случайному поводу в книге Симеона Полоцкого «Жезл». Если быть точным, стала дискуссионной форма славянской записи имени I˜C, которое требовалось отныне писать как I˜ИСЪ и произносить с двумя звуками «и», что нарушало правила славянской и русской фонетики (все греческие имена, содержавшие два звука [и] в начале слова, передавались через одно i) . Написание IИ и произношение с двумя i шло вразрез с тогдашним (временем первых переводов Библии на славянский язык) общеславянским узусом.
Дело в том, что для церковнославянского письма невозможна постановка рядом двух i подряд (в этом случае пишутся две разных «и»), так же как и удвоенных согласных (ср. «Сава» вместо позднего «Савва»). Мало того, графема «иже» служила одновременно для звука [и] и для звука [й] (для их различения впоследствии придумали добавлять диакритический знак – так возникло начертание «Й»). Поэтому в момент перевода библейского имени на славянский греческое сочетание йота-эта было передано через одно I. Оно соответствовало дифтонгу jē/ji, который, как и большинство раннеславянских дифтонгов, упростился до i. Проще говоря, имя Исус все славяне читали именно как Iсусъ. Дискуссия в XVII веке если и была, то только по поводу того, как читается титло: по общеславянским нормам (как [
В дискуссии официальной Церкви и архаистов-старообрядцев первые выдвигали тезис о греческом правописании как об абсолютной норме, едва ли не сознательно нарушенной в славянскую старину. Им возражали, говоря, что новогреческий испорчен. Иначе говоря, разговор сразу пошел в таком русле: «Какой именно греческий передает славянское написание – и как правильно его передавать?» И эта ложная оппозиция увела дискуссию в сторону от вопроса о происхождении и смысле славянской формы имени.
Славянское имя Iсусъ передает греческое, содержащее сочетание букв «йота-эта». Это чисто семитское имя в греческий язык попало за пару столетий до Рождества Христова в группе библейских имен александрийской Библии на греческом языке (Септуагинты). Славянская передача семитских имен через греческий полна нерегулярностей и конвенций. Начнем с простой констатации: в имени Исус в современном греческом звучат две фонемы [и] (i-i), передаваемые двумя аллографами, йотой и этой. Но такое положение сложилось в результате позднеантично-средневекового итацизма [когда греческая буква η произносилась как русское
Семитское имя – оригинал греческого (мы пока сознательно не делим на еврейское и арамейское) – состоит из нескольких фонем: j-e-š-u-ʕ (ʕ —звонкий фарингальный фрикатив, своего рода «полугласный», близкий к [а] –
В чем состояла идея патриарха Никона и его справщиков в XVII веке? Можно предположить, что они, не понимая законов общеславянской фонетики и смысла греческой транскрипции семитских имен, попытались сделать в славянском все «в точности» как у греков. Вероятно, дурную службу сослужила им греческая основа кириллицы. Этот алфавит, несмотря на греческое происхождение, отражал не греческие правила, а славянские. В результате было не только декретным способом введено правописание титла IHC, но и раскрывать титло вопреки правилам славянской фонетики предписано было как «Иисус».
В переводах имя Йехошуʕ передавалось в латинском и греческом по-разному. Устоявшейся традиции не было. Впоследствии она возникла в виде двух разных латинских транскрипций Josue для Исуса Навина и Jesus – для новозаветного Исуса. В греческой транскрипции под влиянием типологической унификации оба имени в конце концов слились. В языках христианского Востока сохранились формы, близкие к латыни с первым гласным «е».
Арабская форма ʕисā, равно как и эфиопская Ийасус, отражают арамейскую . В переводе Септуагинты (на греческом) форма Ἰησοῦς отражала (как мы выяснили выше) чтение Йешу, причем первый звук был согласным j. Причину такой передачи (не ιε-) следует видеть в количестве гласного е, длиннота которого заставила переводчиков поставить «эту». Не исключено влияние аналогии со слогом ʔel в конце слова. Там, где имя кончалось на морфему ʔel, «бог», например, Йеhезеки-эль יְחֶזְקֵאל/Ιεζεκιήλ, Септуагинта регулярно ставит ιη, передавая таким образом гортанную смычку, огласованную
В славянских переводах начертание титла IC традиционно раскрывалось как Iсусъ, причем формальное отличие от греческого игнорировалось. Фонетическая форма Iсусъ соответствовала общеславянской фонетике. В ходе реформ был применен буквалистический принцип: каждой греческой букве должна была соответствовать славянская. В тонкостях передачи имени Исус никто не разбирался, и множество форм в самой Библии не бралось в расчет. В результате при раскрытии титл возникла форма Iисусъ, в которой i-десятеричное уже не отражало бывший там некогда александрийский j. При реформе орфографии в 1918 г. оба «и» стали одинаковыми, что дало инновацию – современную форму «Иисус». Так и вышло, что не только разные народы называют основателя христианство по-разному, но даже и в одной культуре (русской) есть две формы этого имени.
Вслед за именем Исуса буквализации и изменению в ХVIII в. подверглись такие русские формы еврейских имен, как Давыд, Михаил, Соломон, и даже Мария. В некоторых случаях пожертвовали остатками указания на еврейскую букву вав, которая произносилась огубленно в греческом Δαουίδ/Δαυίδ, в другом – ударением (Миха2ил, Ма2рия, Соло2мон), а в третьем и вовсе – свели написание греческого имени Νικόλαος, ранее всегда передававшегося как «Никола», к образцу «Критолай, Менелай», укоренившемуся в классических переводах Гомера, например у Н. Гнедича. Получилось «НиколаЙ» вместо старинного Никола.
Но если в именах святых эти написания были ненужными и бессмысленными, в имени Христа это имя еще и опасным: моментально в народе возникло подозрение, что это неспроста. Нововводный «Иисус» с двумя невиданными «иже» стал восприниматься как «другой Исус». Парадоксальным образом в ХVIII в. апологет реформы и ее нововведений украинский книжник Дмитрий Туптало, митрополит Ростовский, и сам, видимо, не подумав, написал в своей книге «Розыск о раскольнической брынской вере»: «Раскольщики в две токмо силабы глаголюще Исус, не исповедуют Спасителя душ наших, и вправду у них он Исус. Не истинного бо Иисуса Спасителя и Исцелителя исповедуют, но некоего равноухого Исуса. Ин бо обретается у них Исус, глаголемый равноухом» (издание 1855 года, ч. 1, гл. 15, с. 45). Иерарх новообрядческой Церкви архиепископ Питирим в своей «Пращице» выразился так. «Яко лучше есть писати Иисус, неже Исус равноухого» (Ответ 146, с листа 230 до листа 234). В книге «Обличение» было сказано: «Имя Иисус право пишемое, должно изъявляти Спасителя, врача и исцелителя, но имя Исус, пишемое без иты не изъявляется Спасителя». Симон, епископ Рязанский, мудрствует так: «Паче же и оное в сем имени весьма нужно есть, поелику через него Иисус Спаситель наш различается от Исуса, что есть равноухий». Епископ Никифор, митрополит Астраханский, в ответах на Соловецкую челобитную написал следующее: «И сие-то искушением врага рода человеческого предшественники ваши исказить дерзнули, отняв от него один слог и сделав его чудовищным и ничего не значущим». Новое имя запечатлело разделение уже не просто догматическое, но культурное. А сложившиеся культурные формы живут очень долго и практически не подвержены фузии.
Аллилуйя и другие церковно-богослужебные моменты
Тема богослужебного чина и его изменения нас займет здесь только в социальном ключе. Филологическая сторона давно разобрана специалистами и не нуждается в новом перечислении и объяснении причин. Обобщая эту работу, можно сказать следующее: на момент реформы Никона уже почти полвека шла деликатная и точечная работа по исправлению богослужебных книг. Действительно, в них было достаточно много мелких ошибок, но такие ошибки были во всех переводных традициях – латинской, сирийской, армянской, грузинской, готской… Их исправление везде и всегда было долгим процессом, но нигде и никогда не решалось путем одномоментной реформы с жестким отказом от старой традиции. Кроме того (и это важнее всего), помимо ошибок, были переводы, сделанные по старым правилам, когда ценилась не буквальность, а передача духа текста. Такой перевод называется «от смысла к смыслу». И вот, такие переводы попали в «ошибочные». Ну и, наконец, было множество мест, которые в XII–XV вв. переводили и понимали лучше, чем украинские справщики в XVII-м столетии! Иными словами, они просто портили текст, думая, что улучшают и исправляют его. Староверы естественно встретили в штыки все исправления, не принимая даже и тех, которые при разумном и осторожном процессе вполне имели бы шанс войти в богослужебный чин.
Еще одним деянием Никона и затем Синодальной Церкви было сокращение богослужения и всех ритуальных действий. Никон начал с поклонов на молитве Ефрема Сирина, а закончили уже в наше время тем, что чин отпевания служится за 15 минут (вместо полутора часов), а на литургию уходит час вместо трех-четырех у старообрядцев. Конечно, сама идея как-то привести мирянское богослужение к разумным временным интервалам ничего ужасного в себе не несет. Но то, как это было сделано, вызывало у старообрядцев горькие мысли.
Но если бы дело было только в сокращении службы! Никонианские иерархи в XVIII в. решили пойти навстречу западным христианам и реформировать сам чин Крещения, заменив погружение, обязательное в древнем чине, обливанием или даже кроплением головы крещаемого. Это уже было серьезное искажение, убедившее староверов в том, что «пестрая вера» новообрядцев совершенно испорчена. Ведь само слово «крещение» (греч. ваптисма) не может значить «поливание или «кропление», но только «погружение».
Важным изменением стало указание не сугубить, а трегубить (петь не два, а три раза) «аллилуйа», а также правки в Символе веры («Верую»), выразившиеся в замене слов «истиннаго и животворящаго» на «истинного», а также «егоже царствию несть конца» на «не будет». Слово δορυφορούμενον (сопровождаемый эскортом) было и ранее передано неточным «дароносима» (от «дароносицы», видимо), а в новом переводе возникло что-то совсем невнятное – «дориносима»! В молитве освящения воды в чине крещения вместо слов «и молимся Тебе, да не снидет с крещающимся дух лукав» изменили на «и молимся тебе, дух лукав да не снидет…» и т. д. Выходило, что молятся «лукавому духу»… Эти изменения связаны с новыми тенденциями в переводе с греческого и не очень оправданы исторически. То же касается замен в тексте Херувимской песни на литургии («песнь приносяще» изменили на «песнь припевающе», а «житейскую печаль» на «попечение»). Старообрядцы эти изменения отвергают и придают им догматический смысл, считая частью «никонианской порчи».
Посолонь
Крестный ход в России имел всегда особое значение, едва ли не как самостоятельное церковное действие. Его особый смысл состоял в солярной символике, выражавшееся в связи движения крестного хода по солнцу, то есть по естественному ходу дневного света. Греки к XVII в. уже позабыли свой древний обычай и стали ходить против солнца, как католики. Естественно, столкнувшись с такой инновацией, русские люди и в частности староверы увидели в нем предательство не только церковной старины, но и отказ от движения вслед за солнцем. Противо-солонь, защищаемая греками и никонианами, стала еще одним пунктом раздора. Но сама корреляция с солнцем есть один из важнейших элементов связи религии с естественным миром, отражающий правильность и природность православия. С этой точки зрения католики, греки, а за ними и никонианство отказались от этой правильности. Разумеется, такая интерпретация характерна только для старообрядцев. Новообрядцы считают, что они ходят «навстречу солнцу».
Иконопись
С иконописью ситуация оказалась в исторической перспективе очень запутанной. Иконы писали в дораскольное время по особому русскому изводу византийских правил. Эти правила точно предписывали, как и где можно изображать ту и ли иную икону Спаса, Богородицы или святого (мученика, святителя, подвижника, праотца или пророка). В XVII в. началось постепенное отхождение от этих правил в сторону европейских традиций живописи. Вместо обратной стали писать иконы в прямой перспективе, а вместо пробелов стали писать тени. На лицах появился румянец, в телах – полнота. Святые стали все больше походить на моделей куртуазной живописи. Художники не стеснялись уже писать иконы с живых моделей, а сами изографы стали курить. Естественно, староверам все это казалось, с одной стороны, диким и кощунственным, а с другой – закономерным в логике конца света. Во многих храмах новообрядцы выкинули лики старых святых канонического письма и поставили «страмные картинки» с голыми пухлыми херувимчиками и толстыми Адамом и Евой, едва прикрытыми какими-то вуалями или с седобородым дедом на троне, по мысли художника – Богом Отцом. К середине столетия, как говорят специалисты, если находилась какая-то икона канонического письма, то она точно была старообрядческой.
Интересно, что уже в конце XIX в. началась мода на старообрядческую икону (можно вспомнить рассказ Лескова «Запечатленный ангел», исковерканный противостарообрядческой цензурой, но все равно прекрасный). И постепенно к 1915–1916 гг. представление о том, что такое икона, стало возвращаться к дораскольным представлениям. Правда, в советское время история сделала кульбит и никонианские храмы, украшенные живописью в духе Леонардо и даже Рембрандта, стали вновь восприниматься как образец духовности. И только к началу 2000-х гг. наконец, благодаря усилиям ученых и академической школе иконописи (книгам Л. Успенского в том числе), установился новый стандарт – вполне канонический. Искусствоведы говорят, что старообрядцы сохранили древнерусскую иконопись как живую традицию. Примерно то же говорил о древнерусской литературе академик Д. С. Лихачев. Интересно, что в этих двух небольших, но важных аспектах старообрядчество выполнило свою историческую роль.
Пение
Вопрос о богослужебной музыке староверов не имеет такого простого решения. Начать можно с констатации простого факта: в конце XVII в. древнецерковное знаменное русское пение, наследник византийской богослужебной музыки, стало вытесняться европейской музыкальной традицией. Но еще раньше музыкальная культура Русской Церкви стала меняться: уже в первой четверти XVII в. бывшее прежде наиболее распространенным наонное (хомовое) пение стало заменяться на2речным, в мелодии появились новые мелизмы (фиты и кулизмы нового типа), а в нотации появились «признаки» и затем – «пометы». Прежняя беспометная нотация стала потихоньку исчезать. За истинноречие (произношение в пении и чтении «еров» как е/о), кстати, выступал и протопоп Аввакум.
Но это были эволюционные перемены, хотя и они пугали консервативных верующих, привыкших к хомонии. В начале следующего столетия произошло то, о чем никто не помышлял: новообрядческая Церковь и вовсе отказалась от древнерусской певческо-музыкальной традиции и перешла на европейскую, многоголосную. Мелодии для Херувимской стали браться из опер, а то и оперетт, на службах зазвучали «концерты». Для староверов это было подтверждением того, что новообрядческая Церковь – это новая община, ориентированная на западноевропейскую (польскую, немецкую, итальянскую), а не на древнерусскую традицию. Средостение было перерезано, культурная стена замкнулась. Как показала дальнейшая история, возвращения, в отличие от иконографии и литературы, уже не произошло. Византийско-древнерусское знаменное пение в двух его разновидностях – наонной и наречной – осталось только у староверов.
Принцип этого пения – ладовый, а не тонический, т. е. он ближе к григорианскому хоралу и народной музыке. Знаменный (иначе столпово2й) распев состоит из так называемых попевок (коки2з), фит и лиц, которые, в свою очередь, состоят из более мелких единиц – крюков (знамен). Знаменный древнерусский распев опирается на византийскую осмогласную систему, где каждому «гласу» (типу мелодии, от греч. ἦχος) соответствует определенный набор этих попевок. Фиты и лица представляют собой протяженные мелодические фразы, которые певчий должен знать наизусть. Старообрядцы сейчас для фит часто пользуются «дробным знаменем», т. е. раскрывают фиты, хотя тайнознаменная запись находится в некоторых богослужебных книгах (это «Октай», «Ирмолой» и др.). Широко используются т. н. «аненайки» – особые украшения песнопений с повторением слова «аненани» на определенную мелодию. Кокизы столпового распева есть не только в песнопениях богослужебного круга, но и в обиходных песнопениях. Чтение у староверов тоже отличается от принятого у новообрядцев: обыкновенно в церкви читают на «погласицу» – определенный метризованный речитатив с мелодическими окрашиваниями.
Нередко соблюдаются правила истинноречия, например, слово «перемениться» читается как [пэременитэся] и т. д.
Старообрядчество как альтернатива
Существование такого феномена как русское старообрядчество ставит ряд вопросов как в сфере истолкования самого феномена, так и в сфере социального моделирования. В прежние времена старообрядчество анализировали либо с узко религиозной, либо с политической точки зрения.
Исследователь староверского предпринимательства В. Керов пишет: «Одним из итогов для избравших новые формы социального поведения ради сохранения “старого благочестия” стала эволюция к внутренней вере, проявлявшаяся в частности в формировании и развитии таких религиозно-этических категорий, как “совесть”, “личная ответственность”, “личный выбор”. Результаты контент-анализа старообрядческих памятников определяют существенное значение в идейном наследии отцов старообрядчества понятия “совесть” (большего, чем внешнее благочестие), связанного прежде всего с “истинной верой” и “спасением души”. Со спасением души преимущественно сопряжена также категория “личная ответственность”, ответственность перед Богом и людьми, не зависящая от социального статуса и связанная с личной судьбой христианина и судьбой церковной общности, вне которой нет спасения.
Поделиться книгой: