Старообрядцы. Другие православные

Алексей Муравьев

Старообрядцы. Другие православные

В оформлении переплета использовано изображение с открытки «Типы раскольников поморцев д. Карельской».

Фото М. Дмитриева, Нижний Новгород, начало ХХ века.

© Муравьев Алексей Владимирович, текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Предисловие

Эта книга возникла как продолжение разговоров с самыми разными людьми о старообрядцах, о Церкви, об истории и о судьбе России. Cтарообрядцы своим существованием напоминают: Раскол не исцелен, ответы на главные вопросы не даны, успокаиваться нельзя, надо иметь смелость пойти до конца. Кажется, только так можно смотреть в будущее нашей страны и нашего народа.

Тем более что и с православием у нас далеко не все в порядке. Массовый отход общества от новообрядной церкви в XIX–XX вв – не только заслуга революционеров и марксистов. Раскол нарушил органическое единство, разобщил и ослабил русское православие. Пытаясь компенсировать свою немощь государственной мощью, оно только усугубляет болезнь. Смелость признать разделенность и немощь важнее, что показная мощь и натужное бодрячество. Способность трезво взглянуть на свое духовное состояние – полезная вещь.

В этой книге собраны помимо прочего разные мифы о старообрядчестве: от самых глупых до довольно сложных. Миф – это не просто байка, это базовая структура общественного сознания. Разбирая и анализируя эти мифы, мы обогащаем и углубляем наше собственное мировоззрение.

Благодарю тех коллег и друзей, разговоры с которыми очень помогли думать и рассказывать о старообрядчестве: А. В, Антонова, протоиерея Евгения Чунина, иерея Алексея Лопатина, С. Г. Вургафта, Д. А. Урушева, Б.А. Кисельникова, А. Безгодова, А.В. Езерова и Р. Майорова и многих других.

Глава первая

Русский раскол. Появление двух русских православий

События, произошедшие в XVII веке, драматическим образом отразились на истории России, и мы продолжаем жить в их тени. Однако о той мрачной драме мы вспоминаем на удивление редко. В чем причина этой нашей забывчивости? Только ли в том, что ужасные и трагические события XX века полностью заслонили от нас более раннее прошлое?

Причина в том, что мы до сих пор не умеем об этом говорить. За прошедшие триста лет поменялись язык, культура, летосчисление, политическая реальность – но не появилось (или кажется, что не появилось) новой формы разговора о расколе XVII века. Да, мы научились говорить на языке мультикультурализма, толерантности, полицентричности, умеем строить нелинейные модели, но до сих пор наш разговор о событиях великого раскола идет в терминах ересеологов III–IV вв., которые изобрели христианскую этнографию.

Тодд Берзон, исследователь ересеологической литературы поздней Античности, привлек внимание к интересному явлению: стигматизации той или иной группы, приводящей к ее определению как «ереси». В ходе этой стигматизации «еретичность» постепенно утрачивает смысл, а на ее месте появляется этнография. Люди сначала считают диссидентов «еретиками», а их потомки уже считают их особым этносом или его разновидностью. Черта проводится сначала между разными идеями, а потом сознается как черта между народами. Так произошло со старообрядцами. Само слово «старообрядец» (а тем паче «раскольник») – часть языка ненависти, сперва рядившейся в одежды догматики или канонического права, а затем сменившейся равнодушным интересом этнографа. Но за этой этнографией скрывается драматическое явление раскола народа и появление двух разных православий в России.

Как же произошло появление двух альтернативных православий? И как возник этот язык ненависти?

Отказ от «герменевтической камеры»

Отказаться от этого языка ненависти трудно, поэтому его и вертят, – каждый на свой лад. Думаю, эти попытки следует прекратить, если мы хотим разобраться для начала в XVII веке. Попробуем описать, что произошло, не привлекая этого языка, не употребляя слов «ересь», «еретики», «раскольники». Одновременно придется отказаться от ряда привычных понятий, которые мы впитали едва ли не с молоком матери. Это нужно для того, чтобы объяснить, как так вышло, что в нашей истории и культуре духовная сфера, связующая нас с византийским православием, получила разрыв в самом чувствительном месте. Это место – древнерусская культура, наследие Древней Руси. С моей точки зрения, в XVII веке произошел отказ от этого наследия. Точнее говоря, отказались от интерпретационного механизма, полученного от предков «устройства», позволяющего нам «подключиться» к Древней Руси, а через нее – к Византии. Византийское преемство – очень дискуссионная и сложная тема. За XVIII–XIX века к Византии обращались не раз и не два, да и в наше время тяготеют к ней снова. Священники обрядились в греческие фески и тужурки, хоры запели «Агни Парфене», стало модно учить греческий. Но современное греческое православие при всем желании не может «подключить» нас к Византии. Самое главное – мы не понимаем: а зачем нам вообще к ней подключаться? Более того, уже выросли поколения русских людей, считающих это наследие не только не нужным, но и вообще бесполезным. Впрочем, культуры живут, только если связаны с корнями, – а без корней умирают. И мы, отрицая эти связи, по сути, придумываем себе другие корни.

И система этих других корней пронизала всю культуру. От нее не так просто абстрагироваться. Нужна революция почище современной информационной. Петр I, создатель современной России, приучил русских людей смотреть на Европу как на свою родину, как на «место силы». Такой взгляд не историчен – но он конструктивен. Он тоталитарен и неорганичен – но он врос в нас, поэтому от него невозможно избавиться. Будем исходить из того, что без утраты способности строить рациональное объяснение нашей истории мы не сможем отказаться от наследия петровской эпохи. А без рационального объяснения истории и без рассуждения о прошлом, основанного на критике, нам остаются только песни. Аэдов хватает сейчас и без нас, а петь патриотические песни в угоду князьям – не дело ученых.

Я предлагаю вам вместе со мной принять такую форму объяснения того, что произошло в XVII веке: Россия в лице своей верховной и церковной власти отказалась от древнерусского наследия. Но от всего ли – и в какой форме? Очевидно, что не от всего: часть этого наследия используется и доныне. Это касается прежде всего языка и элементов символического кода культуры. Но поменялись смысл и форма связи с этим наследием. Вместо прямой связи возникла декларативная идея преемства, а также решено было оставить некоторые символы (симулякры). Но самое главное – исчезла «герменевтическая камера». Что это такое?

Так мы будем называть культурный механизм, позволяющий понимать прошлое как часть нашей идентичности. На протяжении столетий, с X по XVII века, роль этой камеры играла общеславянская церковно-народная культура. Именно она была ответственна за восприятие и усвоение внешних культурных и социально-политических форм. Попадая в эту герменевтическую камеру, эти формы (обычаи, тексты, формулы) получали языковую и культурную оболочку, позволяющую вносить их в русскую культуру. При этом явления чуждой культуры нередко изменялись и даже деформировались, но так уж работает эта камера. Переоформление, перекодировка создавали национальную культурную сферу, в которой различные люди могли говорить на одном языке. Проще говоря, национальная форма культуры есть результат особой перекодировки заимствований. И вот, такую «камеру» демонтировали, точнее говоря, сначала пытались докрутить ее, поменять в ней интерпретаторы, отчего вся система сначала засбоила, а затем пошла вразнос. Тогда от нее отказались вовсе, по русской привычке не чинить, а выбрасывать. Это герменевтическую камеру сбросили, как ненужный балласт.

Теперь мы подходим к основе нашей истории. Русским расколом мы предлагаем называть тот этап отказа от связи с византийским прошлым России, когда из-за смены кодов вся жизнь российского народа пошла вразнос и стала генерировать противоречивые, а порой даже абсурдные команды. Причина, повторим, была в попытке сменить герменевтические коды культуры. Этими кодами в русской культуре, как и в любой средневековой, была церковная жизнь в широком смысле: обряды, быт, обычаи. Эта культура сложилась в Московской Руси, отделенной от Руси Южной и Юго-Западной, и, конечно, была «национально ограниченной» с сильными элементами изоляционизма, – но такими были все культуры на выходе из Средневековья в Новое время.

Координаты русской культуры

Такими были и почти все национальные культуры христианского Востока. Русская культура – именно такая, какими и начинается XVI век. Иногда Москву по недоразумению считали Третьим Римом, а то и напрямую наследницей Византии. Но она не была ни тем, ни другим. Возникнув как запасной аэродром Византии, попавшей в непростую ситуацию стратегического отступления перед турками, славянский мир постепенно обрел самостоятельность. Но в силу политических обстоятельств только Русь смогла обзавестись государственностью такого типа, которая обезопасила ее от угрозы как от Турции, так и с Запада. И церковная жизнь, основа православия, постепенно стала тем механизмом, герменевтической камерой, которая прилежно фильтровала все, что в нее попадало.Итак, подведем итог. В XVI веке Россия оказалась на перепутье: Византии больше не было (уже 50 лет как), на ее месте была Османская империя, с которой Россия вступила в длительную войну, которая продолжалась с перерывами до конца XX века. Православные круги района Фанар в Константинополе и вообще балканских стран стали смотреть на Россию с надеждой. Они очень хотели вернуть назад если не Византию, то по крайней мере какое-то православное государство-гегемон. В Московской Руси поневоле пришлось «делать вид», что она и есть Византия. Разумеется, это было не совсем так, точнее, совсем не так. Но noblesse oblige. Начались поиски того, как бы это сделать, но ничего нового, кроме как сблизиться с Польшей или Германией, старыми противниками Турции, не придумывалось. То ли не хватало креатива, то ли опыта, но в этой ситуации вызова, если говорить языком Тойнби, Россия растерялась. Причины этой растерянности – в серии нарушений культурного кода, произошедших по вполне объективным причинам. Названия этих нарушений – иосифлянский спор, опричный террор и Смута.

Спор иосифлян и нестяжателей и государственный террор Грозного

В конце XV в. Русь потрясли два спора: Церкви и движения жидовствующих, а затем – спор иосифлян с нестяжателями. И если первый спор имел вполне понятные позиции сторон и, несмотря на широкое распространение идей жидовствующих, не оказал глубокого влияния на умонастроения масс, то второй спор был куда более сущностным. Иосифа Волоцкого и Нила Сорского с Вассианом Патрикеевым разделяли некоторые фундаментальные представления. Для преподобного Нила действовала исихастская, отшельническая парадигма, в которой человек предстоит перед Богом сам, в силу своей ответственности и молитвы. Самоосуждение еретика и «градские казни» к ним применять не следует. Монастыри не следует превращать в агрохолдинги: задача обителей – в приюте для монахов и богомольцев. Светская власть, по мнению «заволжцев», должна была слушать голос Церкви как голос совести, но отношения человека и властей определяли послушание и вера. Иосифляне стали выступать с государственнической позиции, они считали крупное землевладение монастырей нормой, а неповиновение властям – грехом. В 1503 г. Собор иосифлян принял решение о поддержке «градских казней» против еретиков. Именно на этой традиции и держались потом никонианские гонения против старой веры. На судах против нестяжателей выдвигали аргументы государственной пользы, и в 1531 г. Вассиан Патрикеев и с ним греческий монах Максим Триволис (Максим Грек) были осуждены, а имя преп. Нила постепенно становится нежелательным в победившей церковной традиции. Именно Максиму Греку принадлежит апология двуперстия и некоторые аскетические сочинения. Вообще осуждение нестяжателей и победа иосифлян оказалась трагическим поворотом: во имя государственной Церкви стали гнать народную аскезу, видных игуменов отрешали от настоятельства, да и роль монастырей стала умаляться. Как видно из «Прения с Иосифом Волоцким» и других документов этого спора, исследованных А. Плигузовым, именно тогда появилась в классификациях новая категория врагов православия – «отступники». Иосиф Волоцкий и писатели его круга считали их хуже еретиков. Таких можно только уничтожать. После решения о казни еретиков и разгрома нестяжателей путь был недалек и до разгрома Грозным всех монастырских владений после краткого царствования Симеона Бекбулатовича.

Этот спор поставил под вопрос главное обоснование церковной правды – аскетизм. И потом уже, во времена террора Иоанна Грозного, аскета-митрополита Филиппа царь спокойно убрал с дороги, провозгласив себя «игуменом Русской земли». В споре был подорван и авторитет монастырей Русского Севера, и заодно – авторитет византийской старины. Осуждение Максима Грека вкупе с нестяжателями показало, что никакие апелляции к византийской и святоотеческой старине – не указ властям, если они примут чью-то сторону и решат использовать церковные вопросы в своих интересах. Конечно, в первый период своей деятельности молодой Иоанн Васильевич слушался своих советников и даже почти вышел на дорогу исправления ситуации в государстве, но все внезапно повернулось в сторону совершенно обратную и трагическую.

Причины, по которым царь Иоанн Васильевич вдруг стал из прогрессивного и патриотичного царя-собирателя мрачным фанатиком-безумцем, более или менее ясны. Ливонская война, вызвавшая к жизни новгородский вопрос, начало многовекового противостояния с Османской державой, тяжелое наследие церковного раздора иосифлян и нестяжателей, наконец, вероятное психическое нездоровье самого царя… Парадокс правления Грозного-царя в том, что первую половину его царствования староверы очень чтут, а от второй пострадало множество людей и косвенно – сами староверы через сто лет.

Как известно, в 1565 г. царь порвал с «Избранной радой», отправил в отставку Адашева и Сильвестра и объявил о введении особого режима для части страны – опричнины. Объявив себя «игуменом», царь перестал слушать митрополита Филиппа, учредил нечто вроде своей парацерковной организации опричников и погрузился в смакование террора. Казни следовали за казнями, верхушка общества была объята страхом, народ, вероятно, не очень понимал, что происходит, но сочувствовал борьбе с боярами – «хорошо богатых потрепать». На границах шла война, экспедиции шли на восток, поэтому мероприятия Грозного и его истерические метания между Александровой слободой, Кремлем и Якиманкой были заметны только ближнему кругу да заезжим писателям вроде Герберштейна. Но гнев царя обрушился и на Церковь: за митрополитом Филиппом последовали и главы опричников, а за ними – архиереи и игумены-противники убитого митрополита. Начав расправу с Церковью, власть автономизировалась от общественной совести и де-факто провозгласила свою неподсудность. Далее массовый террор продолжался уже без контроля со стороны духовных властей. А это уже была фактическая тирания, когда люди боялись высказывать хоть какую-то критику в сторону царя и его окружения.

Чем же так драматичен первый массовый террор в исторической перспективе? Люди начинают терять веру в общественную справедливость и в институт власти. Уничтожая старую аристократию, власть уничтожала прослойку, способную рефлексировать. Уничтожая функцию совестливой критики власти со стороны Церкви, власть загнала протест внутрь общества и создала предпосылки для Смуты и бунтов. Страна попала в чудовищный кризис, приведший ко второму удару, предвосхитившему Раскол – Смуте.

Смута

Слово смута вызывает в наше время больше ассоциаций с душевным настроением человека, чем с историей российской или с политическими процессами и их цикличностью. Однако все же политический и исторический смысл слова «смута» первичен. И тем не менее впервые слово «смута» в значении «восстание, период политической и социальной анархии появилось именно в языке XVII в. Мало кто помнит, что само это слово пришло на Русь из византийской культуры, в которой слово τάραχος обозначает восстание или беспорядки. Это слово так удачно привилось к культуре русской, что стало парадигматическим.

Так, например, Ю. С. Пивоваров предложил ввести понятие «смута» в качестве русского аналога слова «революция». Этот «новый шишковизм» выглядит как программа «локальной русской политологии» и исходит из идеи, что в России все настолько уникально, что вовсе не описывается в категориях мировой науки. Но Пивоваров пошел еще дальше: он считает, что в России вовсе нет революций в смысле европейском, а есть только смуты, то есть группы явлений с нарастающей энтропией и несистемностью, которые приводят к социальным сдвигам. В наших размышлениях мы не станем повторять банальных мыслей, будто беспорядок – это плохо, а упорядочение – всегда хорошо. Бывает и наоборот. И даже более того: в самых беспорядочных и смутных процессах могут зачастую рождаться весьма ценные явления и формы жизни и культуры.

В русской исторической науке понятие «смута» более или менее соответствует понятию «социальная и политическая катастрофа». Во-первых, о смуте говорят в применении к XVII в. (Смутное время), а во-вторых, в последнее время термин «смута» употребляют для описания процесса коллапса петербургской империи в результате Первой мировой войны и Февральского (а затем и большевистского) переворота. Понятно, что во втором случае это прием исторической аналогии, который призван помочь понять, что собственно произошло и как это могло случиться. Посему мы не станем подробно рассматривать второй случай, тем более, что он довольно подробно уже изучен и объяснен.

Образцовая Смута

Итак, коли идея Смуты пошла от ХVII в., рассмотрим вкратце обстоятельства Великой русской Смуты, которая, собственно, и привела к церковному и народному Расколу, модернизационной программе и западному рывку России в XVIII в. Как известно, со смертью царя Ивана IV, прозванного Грозным, царский престол мог бы перейти к царевичу Дмитрию, которого воспитывали в верхневолжском городке Угличе. Однако то ли в результате несчастного случая, то ли в результате заговора, спланированного боярином Борисом Годуновым, царевич погиб. Эта смерть была настолько неожиданной и трагичной, что привела в замешательство все общество.

Встал вопрос о наследнике престола, но, как показало время, ни Федор Иванович, ни Борис Годунов, ни Федор Годунов, ни Василий Шуйский не смогли принести мир на Русь. Началась Смута, в которой были прямо заинтересованы главные тогдашние внешние соперники России – Речь Посполитая, а впоследствии и Шведское королевство.

Формирование и противостояние блоков, борющихся за европейскую гегемонию, а именно – Габсбургского (Священная Римская империя, а также Испания, Венеция, Речь Посполитая и Курляндия) и, с другой стороны, – протестантских немецких князей во главе со Шведским королевством, привело к включению России в сферу общеевропейской борьбы. Австрийцам и полякам нужен был союзник против турок и шведов, а шведам – против ляхов. Куда больше преуспели Габсбурги, хотя князья Михаил Скопин-Шуйский и Дмитрий Пожарский всячески пытались укрепить русско-шведский союз. Эта борьба втянула Россию в бесконечную мировую войну и обусловила иностранную военную интервенцию на ее территорию.

На арену выступил Григорий (Юрий) Отрепьев, который выдал себя за погибшего царевича Дмитрия. Известный исследователь С. Платонов считал, что Отрепьева прямо выкормили бояре Романовы, чьим холопом он был. Так это или нет – неизвестно, но Лжедмитрий I был принят многими боярами, несмотря на то что никто из них не считал всерьез расстригу Григория Отрепьева (кем бы он ни был) настоящим царевичем. Впоследствии многие бояре так же легко приняли и польского ставленника царевича Владислава, и «Тушинского вора».

Россия стала все глубже погружаться в Смуту. С одной стороны наступали шведы, которым пришлось уступить Карелию, с другой – поляки, наконец занявшие Москву и осадившие Троице-Сергиеву лавру. С третьей прибавилась оплаченная Западом так называемая «крестьянская война Болотникова». Иван Исаев, прозванный Болотниковым, бывший холоп боярина А. А. Телятевского, получив от поляков и Михайлы Молчанова (очередного Лжедмитрия) денег и поддержку, набрал банду такой же голытьбы, как и он, и, дошедши до подмосковного острога Коломенского, начал рассылать послания с призывами «целовать крест» Лжедмитрию.

Когда Шуйский разбил, а затем и пленил Болотникова, восстание стихийно угасло, хотя и впоследствии бунтовские настроения являли себя в Медном и Соляном бунтах. Смутное время вызвало к жизни множество главарей полуразбойных воинств, вроде Илейки Коровина по прозвищу Муромец и иных. Множество плачевных событий произошли в России – и смерть патриарха Ермогена, и венчание Отрепьева с Мариной Мнишек в Кремле, и насильное насаждение униатских и прямо латинских обычаев на Москве… Только в 1612 г. ополчению Козьмы Минина и князя Дмитрия Пожарского удалось изгнать поляков из Кремля и вообще из Москвы.

Что осталось позади?

Можно вполне ответственно утверждать, что время, называемое с тех пор «смутным», было в истории поворотным и даже «осевым». Схема, заложенная в Великую Смуту, оказалась практически универсальной для дальнейшей русской истории. По одну ее сторону – Древняя Русь, по другую – Новая Россия с ее экономическим и культурным своеобразием. Старая Русь была связана с византийским идеалом, Новая Россия – с западноевропейским. Посреди этих двух тенденций стоит период системной перестройки. Не идеализируя (как например, И. В. Киреевский и русские славянофилы) Древнюю Русь, ее порой косных и жестоких правителей, нельзя все же не признать, что в ходе этой перестройки был вызван к жизни новый тип государства и культуры.

Перед Смутой в государственном самосознании доминировала идея христианской империи, единственной после Нового и Старого Рима. В «Исторической палее», например, утверждалось, что Иван Грозный – потомок римского императора Октавиана Августа. Русский народ осознавал себя Новым Израилем, народом-богоносцем, что нашло отражение во многих текстах этого времени, таких как «Повесть о белом клобуке» и других. У такого государства была и задача – хранить и свидетельствовать о православии, и форма выполнения такой задачи – утопическая идея сакрального царства. Можно сказать, что русские и литовские власти (в то время они принадлежали к одному организму) были гораздо более христианскими, чем их современники – западноевропейские правители. Начиная с Самозванца русское государство теряет свою христоцентричность, престиж России падает вплоть до петровских мероприятий начала XVIII в., когда радикальные меры и разрушительная культурная революция сопровождались военным и политическим успехом. Идеология соборного спасения (сотериологической миссии Святой Руси) начинает все более слабеть, пока не становится светской аллегорией, а затем и простой формальностью романовской России.

Власть в досмутной России, как и в Византии, имела, повторимся, сакральный характер – но русская сакральность, в отличие от византийской, была запечатлена династичностью. В процессе Смуты произошла десакрализация власти. Несмотря на высокий авторитет государя, Московская Русь до Бориса Годунова никогда не была абсолютной монархией – но была монархией народной, с аристократически-сословным строем. Ярким выражением этого была большая роль Боярской Думы и думных дьяков. В том же смысле функционировал институт земских соборов.

Разумеется, такое государство было по-своему утопично, а всякая утопия таит в себе опасность вырождения. Г. Померанц написал об этом так: «Царство-монастырь во главе с царем-игуменом – это ведь тоже утопия, несбыточный идеал окончательного общественного устройства. То, что опричнина выродилась в пьяное безобразие и разбой, – один из вариантов общей судьбы всех утопий. Они все так или иначе вырождаются…» Оставим в стороне вопрос о неизбежности вырождения. На наш взгляд, оно не то чтобы неизбежно, сколько прогнозируемо. И от власти зависит, как избежать этого вырождения в тиранию. Грамотная власть управляет утопиями, видя в них особенность русской ментальности, а неграмотная попадает к ним в рабство.

Специфика русской политики и культуры состоит как раз в том, что она в высшей степени утопична: утопические идеи находятся в самой ее основе и служат каркасом для большинства успешных «проектов». Можно сказать без преувеличения, что все национальные преобразования и почти любой период русской истории начинались с провозглашения утопии. Как известно, Россия была аграрной страной со смешанным землевладением (вотчинным, поместным, монастырским, церковным, магнатским и черносошным), а затем остались только поместное и государственное. До Смуты было два высших класса – боярство и вполне оформившееся при Иване Грозном дворянство. После Смуты старую боярскую аристократию просто извели. Дворянство, таким образом, явилось продуктом реформы. Р. Скрынников пишет: «При Грозном в России сложилась имперская система власти. Учредив опричнину, царь разделил дворянское сословие надвое, натравив одну половину на другую. Непосредственный эффект его политики был огромен: царь утвердил свою неограниченную личную власть. Но долговременные последствия его политики были катастрофическими. Политическая опора монархии оказалась расщеплена, вследствие чего структура власти лишилась стабильности. Раскол дворянского сословия не был преодолен после отмены опричнины. Он продержался 20 лет сначала в виде “удела”, а затем в виде “двора”. Пока существовал “двор”, существовала опасность возврата к террору».

Как известно, купечество российское в основном происходит из мещанского сословия и в гораздо меньшей степени – из государственных крестьян, иностранных и иногородних предпринимателей. Автономизация городского населения, мещанства, произошедшая в результате социальных преобразований XVI в., привела к появлению класса самостоятельных торговых людей, связанных, помимо того, с производством. Развитие производства, модернизация оказали каталитическое действие на мещан и крестьян. Они стали брать кредиты и ссуды, открывать торговые конторы и дома. И в этом смысле Смута не стояла принципиально на пути развития купечества. Экономический спад, впрочем, замедлил и усложнил процесс кристаллизации русского торгового сословия. Вполне возможно, что без Смуты купечество стало бы раньше выходить на внешние рынки.

Что же касается остальных сословий, то бросается в глаза прогрессивное закабаление крестьянства, начавшееся еще при Годунове, пик которого был достигнут в XVIII в. В более поздние времена оставались однодворцы и казаки, но все равно они были служилыми людьми, то есть принципиально не отличались от дворян в том, как пользовались землей. В петровское и послепетровское время стало принято обозначать досмутное время как «дикость». Однако нетрудно заметить, что свобод до Смуты было побольше. Даже если принять «безуказную» теорию закабаления, приписывающую начало этого процесса Ивану Грозному (1581 г.), то все равно остается ярко выраженная динамика.

К чему пришло?

В результате Смуты в России образовалась монархия нового типа, близкая к европейской, а потом и вовсе западноевропейская. И дело здесь совсем не в смешанных браках монархов, ведь смешанные браки никак не вредят государству. Дело в том, что государственности стал присущ так называемый «абсолютизм», принципиально противоположный народной монархии. Идея государственного спасения, своеобразного Ковчега, подменяется европейской идеей «процветания». Подданный из «боголюбивого христьянина» превращается в «Сына отечества». Вместо сакрального возникает секулярный патриотизм. Секулярный же патриотизм нередко вырождается до банального национализма и ксенофобии. Любой человек, знакомый с современным «ура-патриотическим» движением, представляет себе, что имеется в виду.

Начинает меняться и достаточно радикально этническая база российской нации, ибо общество становится более разнородным. Увеличился процент выходцев с Запада, появились целые новые аристократические роды – Ягужинские, Шафировы… Если прежде «своими» иностранцами были татары, башкирцы, то теперь – поляки, шотландцы, немцы. Смещается вектор геополитики.

Собственность, как мы уже говорили, перешла от бояр и черносошных в государственную казну и к помещикам. Казачество было поделено на безреестровое и реестровое. Вместо народного ополчения с его патриотическим духом возникает профессиональное стрелецкое войско сословного характера. На смену ему пришла при Петре уже рекрутчина – очередная мера по закрепощению народа. В коннице оказалось дворянское сословие да казаки, а стрельцы превратились в пехоту. Появились особые воинские поселения – Пушкарская слобода и др. Ополчение как таковое не собирается до 1812 г., то есть до ситуации массового вторжения в Россию. Самый главный новый фактор после Смуты – растущее отчуждение новой аристократии от народа. Векторы развития перестают совпадать, социальные интересы тоже. Такое отчуждение сделало возможным использование народного ресурса для «рывка в Европу».

Это было сделано за счет закабаления народа. «Рабство дикое» настало со времен Годунова, а закрепилось при Алексее Михайловиче. В досмутной Руси у крестьян было куда больше личных свобод – хотя бы то же право перехода. При вотчинном землевладении крестьянин хотя и был зависим от феодала, но как вассал, а не как раб. Это была патриархальная зависимость, следы которой оставались в русском крепостничестве практически до его конца. Патерналистский принцип пронизывал хозяйственное бытие. Вотчинник не мог продать землю с крестьянами. И вот что интересно – до 1601 г. в России не было крупных крестьянских восстаний. А потом начинаются бунты: «медный», «соляной», Новгородский и Псковский. Затем два астраханских восстания и три масштабные крестьянские войны (сюда мы не относим вышеупомянутый поход Болотникова). Знаменитый историк В. О. Ключевский как-то заметил, что царь Петр хотел сделать из русских людей граждан, оставляя их рабами. Собственно говоря, он продолжал делать рабами тех, кто рабом прежде не был.

Есть еще один забытый результат Смуты. Он проявился в русско-грузинских отношениях. Александр, царь Кахетинский, лишившись русской поддержки, был убит в 1605 году по приказу шаха Аббаса. Не будь Смуты, возможно русско-грузинские связи сложились бы совершенно иным образом.

Смута как стадия циклического процесса истории

Рассматривая историю России, можно отметить, что для нее характерны циклически повторяющиеся периоды нестабильности и энтропии. Эти явления нарастают постепенно в виде социального брожения и потом – гражданских войн. Выход из периодов Смуты, как правило, осуществляется благодаря большому террору или большим уступкам. История российской цивилизации есть на 80% история Российского государства. Историю же государства едва ли можно удовлетворительно описать в категориях отрезка или даже луча. Скорее всего, для российской истории характерно именно циклическое развитие. Циклы могут иметь разную протяженность, но в них видится чередование фазы имперской (собирательной) и фазы смуты (возрастания энтропии, разрушения империи).

Мы уже приводили мнение Пивоварова, отказавшего России в революции, но углядевшего в ее истории периоды смут. С этой точки зрения прав А. И. Деникин, когда называл революцию и гражданскую войну «смутой». И неправ был Пушкин, назвавший смуту XVIII в. «пугачевским бунтом». Причина, разумеется, состояла в том, что один смотрел из самой смуты и даже был одним из ее активных участников, а другой писал в эпоху имперского «закручивания гаек» при Николае «Палкине». Таким образом, мышление в категориях смуты – это первый признак того, что смута отрефлектирована и будет преодолена. Когда смута не осознается как масштабный процесс реорганизации государственной и духовной структуры, значит, она не преодолена. Недавно Сергей Земляной написал: «Сейчас в России подлинным консерватором является тот, кто мыслит ее настоящее по модели Смуты». Итак, консерватор – это тот, кто отчетливо понимает издержки смуты, то есть то, что в процессе реорганизации теряется. И модернист, соответственно, тот, кто этого не понимает.

Другой консервативный публицист, М. Ремизов, вторит С. Земляному: «Смута, если иметь в виду ее архетипическое проявление в XVII веке, – это осуществляемый в броуновском движении общественный поиск власти. Иначе говоря, благополучно разрешенная смута в той же мере, как и победившая революция, создает между властью и подвластными обновленные формы совместности, позволяющие говорить о “коллективном субъекте”». Вот это рефлектирование последствий и значения смуты есть главный предмет стремлений консервативной идеологии. Идеология или стратегия развития не столько «ищут власть», как думает Ремизов, сколько ищут формы осуществления власти. То есть власть была найдена в лице Михаила и Филарета Романовых, но осознание того, что произошло в результате смуты, пришло в ходе Великого русского раскола и петровского модернизационного кризиса.

М. Ремизов считает, что «вопрос о разрешении смуты – это вопрос о формах мобилизации». В этом с ним трудно согласиться. Получается, что включение РСДРП в захват власти в 1917 г. было переходом смуты в стадию мобилизации, то есть в стадию «революции» («революция начинается в тот момент, когда претендующий на господство новомобилизованный субъект выходит на авансцену»). Как кажется, автор несколько торопится: приход к власти харизматической личности или силы (партии) не означает конца смуты. Специфика процесса именно в том, что именно в ходе смуты на исторической сцене появляется претендент, «самозванец», нелегитимный двойник. И большевики с эсерами были как раз таким коллективным самозванцем.

Как известно, двойничество есть один из самых древних сакральных мифов, которые определяют культуру и социальное поведение людей. У каждой личности в мифологической проекции есть темная ипостась, двойник, антипод. Древний сакральный дуализм Ахурамазды и Ахримана, Одина и Локи, добра и зла отражает представление архаического человека о дуальной структуре мира, где противоположности, инь и ян, взаимодействуя, движут все живое. Каждая личность в нравственном смысле – согласно такой точке зрения – есть поле взаимодействия таких сущностей. Вспомним о народном представлении о бесе и ангеле на разных плечах человека. И сам человек имеет в себе такое внутреннее существо – благое, вынужденное сосуществовать и бороться с внешним, грешным и злым. В социальном и политическом смысле двойник появляется как бастард, «человек в железной маске», злой близнец или, наоборот, как добрая ипостась злодея. Этот двойник нередко стремится вытеснить прототип посредством самозванства, выдавая себя за него.

«Доброго царевича» порешили вроде бы по приказу Годунова. И тогда в царстве, охваченном злом и интригами, появляется двойник – «воскресший» царевич, да не один. В этом самозванстве есть поиск новой сакральности власти, утерянной в ходе смуты. Именно в идеале «народной монархии» сильнее всего выразился идеал «поиска настоящего», когда в наличной власти опознается двойник, захвативший власть. И тогда появляются самозванцы – как правило, выходцы из народа, долженствующие заполнить вакуум легитимности. Двойственность преодолевается в смуте как искушение двойственностью, как вопрошение двойничеством.

Культурно-интеллектуальный аспект Смуты

Вне всякого сомнения, Смута – как первый массовый контакт московлян с польско-литовской культурой – оказала на их культуру и менталитет большое действие. Жители Московской Руси вступили в контакт с носителями европейской культуры. Можно сказать, что европейские культурные вкусы, просеянные через польское сито, стали прививаться теперь и в Московской Руси. Если ранее европейские культурные веяния попадали на русскую почву через Новгород и другими путями, но уже в адаптированном виде, то здесь можно говорить о возникновении целого культурного космоса, параллельного миру Традиции. Вспомним обычаи польских фрейлин Марины Мнишек – обычаи, которые показались московлянам дикими и некультурными.

Главным эффектом Смуты оказалось сначала латентное, а затем и открытое существование двух параллельных культур: традиционной культуры русского народа и его соседей – и мира «моды», престижной западной культуры. Со времен Смуты раздвоенность культуры и разделенность народа только возрастали, так что можно сказать, что именно в результате Смуты была создана культура европеизированной беспочвенной элиты, которая обрела самобытность во многом благодаря усилиям Пушкина, Толстого и Достоевского, русской композиторской школы (Мусоргский, Чайковский, Бородин, Глинка), художников-передвижников и других. Но раздвоенность культуры и интеллектуального пространства осталась. Она, в частности, выразилась в появлении такой группы, как интеллигенция. Именно этой группе было суждено выступить главной идеологической силой Смуты ХХ в. Она же и поплатилась за это в ходе имперского отката при Сталине.

Возникает феномен параллельной истории (две истории, как назвал это А. Дугин): параллельно с «культурной» Россией существует и другая Россия, генерирующая свою народную культуру. Россия в результате Смуты пережила настоящий крах Третьего Рима, крах великого предназначения. Болезненность в национальном вопросе, в самоопределении, в конце концов, и сам «главный русский спор» есть производное этого краха и этой нереализованности. После потрясений наступила опустошенность, прорвавшаяся в попытке «штурма небес» аскетическими энтузиастами капитоновского толка и в «византийском проекте» патриарха Никона. Оба движения выражали разную направленность и разные устремления, – разные, но в целом сводимые к социально-утопическому оптимизму западного толка и эсхатологическому пессимизму несколько монофизитского (то есть дуалистского) характера.

Культура приобретает характер дуальности, двойственности. Тут и психологическая двойственность (уже упомянутый выше аспект двойничества), и чисто культурная: различные поэтические традиции в духовных стихах и у Тредиаковского и Ломоносова. Двойственность проникает и в сферу бытовую, начиная создавать сферу двойных нравственных стандартов.

Духовный аспект Смуты

Духовный облик населения Московского царства формировался в течение нескольких столетий и был связан прежде всего с сознательным изоляционизмом. Российские государи и патриархи пребывали в убеждении, что Запад в широком смысле (то есть Европа) в результате отступления католицизма от «богопреданной церковной старины» и падения Византийской империи (1453 г.) не просто отпали от православия (что отчасти верно), но некоторым образом сошли с пути спасения, который мыслился ими как согласие и сотрудничество православного государства и Церкви. Запад выпал из Священной истории, оставшись внешним фактором по отношению к ней. Если при Иване Грозном в ходе Ливонской войны западный мир по старой памяти выступал еще как ненадежный партнер, то в ходе Смуты и захвата Руси этот последний образ был разрушен. Смута выступила политическим и культурным разрывом с Западом (был подобный разрыв и у Византии – Четвертый крестовый поход).

В результате этого поворота Запад из партнера стал стратегическим соперником и даже отчасти врагом всего русского мира. Проявилась одна из трагических черт русской истории: тяготение экономическое (а потом и культурное) к Западу вступало в противоречие с духовным императивом. Алексей Михайлович, а затем и Петр разрешили это противоречие в самом радикальном смысле. Они выбрали Запад, а на Руси стали круто ломать всю древнюю духовную традицию.

Православие, воспринятое русским народом от Византии, не было изначально сориентировано на существование в изоляции и было религией не какого-либо отдельно взятого государства, но целого содружества стран, противостоящих как Западу с его агрессивным папством, так и Востоку с его фанатичным турецким исламизмом. Можно сказать, что последний родился именно в результате завоевания старых исламских стран тюркскими племенами, напавшими на Константинополь. Но по мере того как оба врага отхватывали от православного «содружества наций» по кусочку и наконец забрали все, осталась практически одна Россия. Именно она и стала Новой Византией – и тогда Запад обрушился на нее. Но это был уже не тот монолитный католический Запад, который существовал до Великого Западного Раскола. В результате харизматического переворота, осуществленного вождями протестантизма, западный христианский мир был разделен, а католицизм обескровлен. И именно в славянских странах, оставшихся под влиянием Запада, начинается поход на Русь, чтобы раз и навсегда уничтожить остатки Византии. С тех пор отношение к Западу стало больным местом русской духовности.

Но страшное духовное помрачение настигло и Россию. Современник Смуты архимандрит Троице-Сергиевой лавры Дионисий пишет в своем сочинении «История в память впредъидущим родом», что Господь наказал Русь за «…безумное молчание» всего русского мира, за безразличие к судьбам своего православного государства. Начались природные бедствия – пошли ужасные дожди, все посевы погибли, начался голод. Но и этот голод многие богатые люди использовали с целью личного обогащения. Многие спекулировали на хлебе и других съестных припасах, и «прибытков восприемаху десятирицею и вящши». Это безумное молчание есть негласное позволение Борису Годунову творить на Руси беззакония и даже убийства. Как резюмирует ситуацию исследователь С. Зеньковский: «Если бы ответственными за смуту были бы только иностранцы, то внутренний конфликт в душах русских людей был бы менее острым. Но они ясно видели, что смута развилась из-за династических распрей сильнейших и знатнейших русских семей, что самые видные представители русской аристократии, лишь недавно, с патриархом Иеремией, провозглашавшие богоизбранность русского народа, теперь шли на службу к полякам, шведам или безвестным проходимцам вроде второго лжеДмитрия, нового мужа полячки-царицы Марины Мнишек, в просторечье многими именовавшегося Тушинским вором. На их глазах князья и бояре предавали и продавали свою родину иностранным, исконно враждебным России претендентам, – принцам Швеции и Польши, стараясь для своей собственной пользы использовать несчастья и голод народа. Благочестивейший московский народ, хранитель православия, казалось, не выдерживал испытаний династического кризиса, – первого трудного экзамена истории, – посланного ему Богом».

«Божиим праведным судом за умножение грехов всего православнаго христианства, – пишет он в своих призывах, – в прошлых годех учинилося в Московском государстве междуусобие, не токмо между общаго народа христианскаго, но и самое сродное естество пресечеся, отец на сына и сын на отца и брат на брата воста, единородная кровь в междуусобии проливалася». Архимандрит далее писал, что русской смутой воспользовались еретики и поляки и с помощью русских изменников захватили Москву, низложили и заточили патриарха и пролили «безчисленную христианскую кровь». Дионисий звал всех русских людей спасти православие и Русь от вечного порабощения латинского.

Латинское порабощение неизбежно произошло сначала в форме эллинофилии при Алексее Михайловиче и патриархе Никоне, а затем при Петре – в форме откровенного перенятия даже не католических, а прямо протестантских образцов. Русский Раскол – тоже дитя Смуты. А как справедливо заметил А. И. Солженицын, если бы не было реформы Никона, «не в России бы родился современный терроризм и не через Россию пришла бы в мир ленинская революция: в России староверческой она была бы невозможна!»

Была и другая беда – безразличие людей состоятельных к бедам собственного народа и прежде всего крестьянства. Многие писатели того времени сетуют на безмерное и безответственное обогащение некоторых людей. В дальнейшем, как мы знаем, разрыв между сословиями только увеличивался, и вся история послесмутного времени являет историю почти абсолютного пренебрежения нуждами крестьян в угоду «благородным классам». В ответ крестьяне платили той же монетой: недоверие к барам, даже и к купцам копилось веками, вырывалось в крестьянских бунтах, а потом обернулось русской революцией и гражданской войной в ХХ в. Образованные сословия, можно сказать, сами подложили бомбу под историческую Россию.

Повсеместное распространение пьянства (не просто умеренного употребления алкогольных напитков, а алкоголизма с высокой смертностью) стало привычным: «корчемницы бо, пьянству и душегубству и блуду желатели», пишет тот же келарь Дионисий. Возвращаясь к этой же теме, он напоминает, что после убийства Лжедмитрия – первого самозванца – народ московский от радости «дадеся пьянству», вместо того, чтобы служить молебны благодарности за освобождение от поляков и их ставленника. Поэтому «воистинну убо тогда вся Россия прогнева Господа Бога Вседержателя». Как ни прискорбно, но на духовный и душевный облик послесмутного человека сильнейшее влияние произвела завезенная из Польши «aqua vitae», которую поляки ласково называли wodka, «водичка». Этот напиток, синтезированный итальянскими алхимиками Салернской школы, быстро встроился в русский космос. Благодаря высокой алкогольной токсичности и релаксирующим свойствам алкоголя «водичка» вызвала общенациональную аддикцию. Известно, что народы, входившие в Российское царство, принадлежали к нескольким антропологическим типам, некоторые из которых были подвержены быстрой выработке патологии, алкоголизма. В течение нескольких поколений водочный алкоголизм стал общероссийской проблемой. Но самое неприятное – генные мутации, которые проявляются в так называемом «ухудшении генофонда» и вырождении народа. Досмутное время в основном знало меды и пива, а те биохимически иначе воздействовали на организм человека.

Был еще один важный вопрос – стремление России к церковной независимости от Византии и провозглашение патриаршества. В целом вопрос назрел давно – Византия пала, но и на этом пути не обошлось без резких движений, сильнее всего проявившихся в конфузной истории с пленением патриарха в Москве и буквальным «выдавливанием» из него грамоты на патриаршество. Пошло ли впрок это патриаршество России? При первых патриархах, Иове и Игнатии, Смута уже ворвалась в русскую жизнь и смешала все карты. Игнатий и вовсе был возведен на патриарший престол вопреки церковным канонам по прямому указанию самозванца. После убийства самозванца на следующий же день он был свергнут с престола. Патриарх Ермоген, поставленный милостью Василия Шуйского, проявил себя героически во время захвата Москвы в 1611–1612 гг., но главное его деяние было скорее политическим: он подвиг народ на борьбу с поляками. При патриархах Филарете, Иоасафе и Иосифе было много сделано для преодоления последствий Смуты, но вместе с тем закреплено самовластие Романовых. Россия продолжала болеть духовно, и следующий патриарх Никон (Минов) оказался неспособен соответствовать моменту. Выход из Смуты потребовал динамичности и твердости, прежде всего в отношении Запада, а Никон пошел на поводу у Алексея Михайловича с его поклонением Западу, гигантоманией и прожектерством в отношении Константинополя. Чем это кончилось, мы знаем.

Так ли уж нужно было России это патриаршество? Как мы видим, впоследствии патриаршество было упразднено при Петре, восстановлено в 1918 году и вновь утверждено уже Сталиным в 1943-м. Большой пользы от этого института не было, но в лице патриарха был создан дополнительный политический центр. Возникший в результате дисбаланс властей, что было неизбежно, привел Петра к «Духовному Регламенту», а потом повлек катастрофу Синодального периода и масштабный кризис ХХ в., последствия которого мы наблюдаем и по сей день. Церковь перестала быть в России самостоятельной нравственной и политической силой.

Эсхатология Смуты

Смута XVII в. открыла новый эсхатологический отсчет: обострилось чувство конца времен. Наступление скорого конца чувствовалось особенно сильно в петровскую эпоху. Затем, на гребне строительства аристократической империи петербургского периода, основанной на рабстве и культурном дистанцировании классов, этот эсхатологизм несколько ослаб. Первоначально социальный оптимизм усиливался, но к середине XIX в. пошел на убыль, и начался системный кризис, принявший форму «народничества».

Мы не хотим сказать, что «народничество» есть прямой результат событий XVII в. Как любое явление, оно было вызвано сложными социально-политическими процессами. Но трудно не увидеть в нем отдаленное эхо Великой Смуты. Начинался новый ее этап, и он предварялся народничеством, а потом и «народовольством», быстро переросшим в эсеровский террор. ХХ век уже явил совершенно апокалиптические картины революционного угара. Утопия и апокалиптика тесно взаимосвязаны: утопия есть романтическое бегство от апокалиптики. Однако всегда возможно и более реалистическое решение. Выпустив Смуту на волю, пришлось давить ее военным коммунизмом и «размягчать» НЭПом. На пути социального оптимизма (мировой революции) пролилось немало крови, и кровью оказалась куплена попытка построения земного рая. Такова плата за отказ от эсхатологии. Смута приближает ощущение конца, а строительство отодвигает его. Вообще говоря, для православного христианства апокалиптизм – более аутентичен, а социальный оптимизм нехарактерен. Когда христианство начинает формулировать социальное учение, кодекс православного предпринимателя, оно неизбежно уходит от своего исконного пути.

Многие духовные писатели говорили, что смутные, «нужные» времена приближают народ к небу, к Богу. Страдания народа приближают его к страданиям Христа. Смута втянула Россию в западные конфликты и заставила ее отказаться от целостного византийского пути и самосознания. Впоследствии две части русского византизма реализовались в русском староверии и народных движениях (духовная Византия), с одной стороны, а с другой – в попытке построения петербургской романовской империи, закончившейся крахом 1917 г.

Итоги Смуты

Множество вопросов, накопившихся за XVI век и требовавших срочного решения, просто повисли в воздухе. Потом их даже стали называть «вечными вопросами», хотя чего там вечного, – в Античности и Средневековье отвечали на вопросы и посложнее. В той модели, которую пытался сохранить Иван Грозный, византийская вертикаль имела сакральное утверждение: царь был священником и «епископом внешних дел Церкви». Но эта модель и в самой Византии не всегда хорошо работала, а при Иване Грозном и вовсе выродилась в опричнину, возглавляемую «игуменом всея Руси». Фарс в символическом представлении власти вызвал дестабилизацию всего государства после смерти Грозного. Система не смогла «перезагрузиться – началась Смута, и противостояние между Россией и Западом (Речью Посполитой) приобрело необычайно фундаментальный характер. Линии разрыва пролегли между национально-консервативным путем и сторонниками западного образа жизни.

В контексте Смуты выбор, который сделала часть аристократии и духовенство, был не таким, какой мерещился в начале XX века (между Европой и Азией), а другим – между разными, но европейскими по сути, траекториями развития. Одна означала самобытность, а вторая – отказ от самобытного развития российских земель. Этот отказ должен был стать первым шагом на пути интеграции в Европу, примыканием к сильному игроку на правах слабого. И этот выбор был сделан элитой Российского государства, уставшей от бесконечных войн России с Литвой и Польшей, с одной стороны, и внутренних проблем огромного пространства – с другой. Но это был отказ от роли Третьего Рима, от роли медиатора, срединного царства и Евразии. Не вся элита была к такому готова. И народное сопротивление возглавил князь Дмитрий Пожарский, а не один лишь Кузьма Минин. То, что происходило в начале XVII века, можно назвать попыткой возврата к модели Рюриковичей. Попытки, вызванные эйфорией победы, приходом новой династии и обновлением элит, продолжались недолго: войны быстро возобновились, срочно понадобилась модернизация государства, прежде всего экономики.

Стране нужна была новая армия, и на фоне войны и растущего недовольства Романовы, в лице царя Алексея Михайловича и элит, вернулись к старому плану, но теперь в обновленной форме – устремившись не к поражению Польши, а к вхождению в семью европейских народов, прежде всего к развивающимся Германии и Англии. Но кого попало в такую семью не берут. Нужно было заявить себя мощным игроком. У России XVII века было два основных фронта: западный и восточный – Польша и османы. Задумав войти в Европу, Романовы решили поменять политику на востоке: войны за влияние фактически превратились в войну на уничтожение «больного человека Европы» – Османской империи.

Эта цель оказалась достигнутой в начале XХ века. Результатом разрушения Османского государства была Первая мировая война, многотысячные геноциды армян и сирийцев, дестабилизация всего Ближнего Востока и в конечном счете его раздел, отдаленным эхом которого стали «цветные революции», ИГИЛ и сирийская бойня 2011–2017 гг. Османская держава была побеждена и разделена, но Россия от этих разделов ничего не получила. Впрочем, в XVII веке еще казалось, что победа будет великой и триумфальной, в чем российского царя уверяли греческие епископы и попы, приезжавшие в Москву за подаянием. Они видели, как слабо Османское государство, истощенное кризисом цен и внутренними конфликтами. Да, Великая Порта переживала не лучшие времена. И тут новая элита вспомнила любимый репертуар старой: мечту о Царьграде и Великом православном царстве. Такая мечта вполне хорошо вписывалась в византийскую парадигму. Но новая элита, утратив «герменевтическую камеру», не понимала уже, что такое эсхатологическое измерение политики. А в старой дораскольной эпохе под этим понимали восстановление разрушенного царства Второго Рима (так и иудеи восстанавливали разрушенный храм) – и Россия в ходе этого восстановления неизбежно становилась царством Армагеддона. Впрочем, часть народа хорошо понимала эти импликации. Этой частью было духовенство и церковная интеллигенция, писатели и справщики книг. Они пытались запустить модернизацию страны с опорой на консервативные модели византийского происхождения, и именно они стали впоследствии первыми жертвами и первыми бунтарями. Зафиксируем этот момент: будущими старообрядцами были совсем не «замшелые ретрограды» из диких сел и деревень, а церковная элита – специалисты по мировоззрению и модернизации.

Решив взойти на европейский Олимп в византийской короне, Алексей Михайлович, сам того не понимая, выписал настоящий логический кульбит. Это сценарий, в частности, предполагал изменение базового кода всей культуры. Мы уже говорили, что этот код меняется через религиозную жизнь. Царь понял это по-своему: менять православную веру на латинскую было уже было уже невозможно, памяти сути было еще свежа. Тогда царь решил исправить русское православие по образцу греческого. Идея эта была дикой и безумной, тем более что Россия уже чуть ли не тысячу лет жила со своей версией византийского православия. Связав судьбу российской включено полем было естественно думать и о том, чтобы подобрать под власть московского патриарха остатки византийской Церкви – русский миллиет: греков и славян турецкого государства. Судьба славян Румелии еще не была окончательно решена да и греки не обладали собственным государством. И тут, в конце XVII века, вдруг оказалось, что для русского православия греки и их церковные обычаи давно стали чуждыми и выглядят, откровенно говоря, не самым привлекательным образом.

Пав жертвой Четвертого крестового похода, Византия усвоила многое, и в том числе – новую латинскую манеру складывать пальцы во время крестного знамения. Русский монах Арсений Суханов поехал на восток, чтобы убедиться в полной несостоятельности греков в вопросах веры.

Греческие монахи и священники, едва ли не так же, как русские, не знали происхождения своих церковных обрядов и не могли объяснить, откуда взялся обычай складывать три пальца вместо двух. Казалось бы, вопрос этот в деле веры не очень существенный. Однако, как мы говорили ранее, именно церковные обряды были кодом, а незнание кода обесценило знание частностей. Брать у греков их книги в качестве программы реформы православия было решительно невозможно. И тут на помощь пришли, с одной стороны, греческие книги, изданные на Западе, а с другой – сами греки из Румелии и с Ближнего Востока (Александрии и Антиохии). Стремление выжить любой ценой и даже путем обмана было вполне понятно в условиях Османской власти над ними. Всем им помог отчаянный задор человека, ставшего главным соратником царя в деле изменения культурного кода русского народа. Это был новый избранный патриарх Никита Минов, принявший имя Никона.

Талантливый мордвин, Никита сделал стремительную карьеру: побывав на Соловках, стал там монахом и бежал оттуда, чтобы оказаться в Москве. Там он вошел в круг близких друзей и советников царского духовника Стефана Вонифатьева. В этом кругу, собственно, обсуждалась программа модернизации, какие стороны русской церковной жизни нуждаются в улучшении. Поняв, что исправление нравов – дело долгое и муторное, Никон решился поменять задачу, с чем и появился перед царем. Его идея блицкрига была по-своему остроумна. Вместо долгого исправления нравов и борьбы против отдельных злоупотреблений Никон решил обеспечить завоевание Константинополя с духовной стороны: ввести греческие церковные порядки в Московском царстве. Для начала он решил изменить крестное знамение и надписание имени Исуса Христа (см. гл. 4).