Помоги проекту - поделись книгой:
При виде вскинутых для прицела ружей сердце Достоевского содрогнулось от ужаса. В эти страшные минуты перед казнью произошел переворот в его сознании, который изменил его представление о жизненных ценностях и о его собственном предназначении на земле. Такое внезапное озарение бывает лишь в экстремальных условиях, в состоянии глубокого стресса.
Кучка молодых людей, обреченных на смерть, стояла на морозе и на ветру у эшафота в ожидании своей очереди. Все были в глубоком унынии. «Непонятно, почему никто из нас не простудился? – удивлялся позже Достоевский. Не знал он, что при сильном нервном возбуждении усиливается движение крови в сосудах и ее приток ко всем органам и тканям, и человек не чувствует холода.
Будучи в крепости, Достоевский еще надеялся на оправдательный приговор. Теперь эта надежда была утрачена. Он мог надеяться только на чудо или на вмешательство высших сил природы. Сейчас единственным средством, которое могло облегчить его нравственные страдания, была лишь молитва. Ведь помогла же она матери Гоголя после рождения трех девочек зачать сына, будущего гениального писателя.
И в этот критический момент Достоевский тоже обратился к молитве, которую прервала громкая барабанная дробь. Он ожидал, что за этим последует ружейный залп, но внезапно все смолкло. Солдаты подняли ружья дулами вверх. К месту казни подошел прибывший в карете флигель-адъютант Ростовцев Яков Иванович (1803–1860) – член комиссии по делу петрашевцев. Он прочитал новый указ императора о замене смертной казни каторжной работой в отдаленных местах страны. Петрашевский приговаривался к пожизненной ссылке в Сибирь, Спешнев – к 10 годам каторги, Достоевский – к четырем, с последующим неограниченным сроком службы в армии рядовым. Остальные приговаривались к ссылке на разные сроки в отдаленных местах отбывания. С петрашевцев сняли саваны, надели тулупы и сапоги, поставили на колени прямо в снег и сломали над ними шпаги.
Первую тройку петрашевцев отвязали от столбов, возвели на эшафот и прикрепили к ногам кандалы (соединенные между собой железные кольца с замком, их применение было запрещено в 1917 году). Петрашевский сошел с эшафота и, с трудом отрывая от земли опутанные кандалами ноги, подошел к каждому из своих товарищей по несчастью и попрощался с ними. Его посадили в карету и в сопровождении конвоя с места казни отправили в ссылку. Остальных вернули в крепость. После обряда казни многие недоумевали, для чего нужен был этот фарс, напоминавший детские «страшилки». Ведь с самого начала было очевидно, что тяжесть наказания не соответствовала степени вины.
– Лучше бы уж сразу расстреляли, – заметил один из тех, кто подвергся этому оскорбительному унижению. Позже, в 1911 году, один врач после убийства Столыпина сказал о существовавших тогда традициях: «Сначала хотят человека запугать, унизить и лишь потом показать свое милосердие». Весь этот фарс, разыгранный полицейской службой и вызвавший глубокое потрясение у молодых людей, был изощренной пыткой, имевшей целью травмировать человеческую психику.
Но для некоторых этот обряд способствовал изменению мировоззрения. Достоевский с этого момента не только уверовал в силу молитвенного слова и в предначертание судьбы, но и полностью переменил свои убеждения. В «Северной пчеле» 23 декабря 1849 года появилось сообщение о наказании Достоевскому: «Отставной инженер-поручик Федор Достоевский за участие в преступных замыслах, распространение письма, наполненного дерзкими выражениями против православной церкви и Верховной власти, за распространение путем домашней литографии сочинений против правительства был приговорен к смертной казни расстрелянием. Но по высочайшей конфирмации (утверждению) был приговорен к лишению всех прав состояния, к ссылке в каторжные работы в крепостях на 4 года с последующим определением в военную службу рядовым».
Достоевский не сразу осознал, что после тяжких нравственных страданий он обрел право на жизнь, хоть и несвободную. Брату Михаилу он написал из крепости: «Я не припомню другого такого счастливого дня. Я ходил по своему каземату в Алексеевском равелине и громко пел, так я рад был дарованной мне жизни». С дороги он написал другое письмо, в котором подробно сообщил об обряде казни: «Я был во второй очереди, и жить мне оставалось не больше минуты. Я ожидал самого худшего. Ах, как мне хотелось жить! В последние минуты только ты был в уме моем. Я не уныл и не пал духом. Жизнь – везде жизнь. Подле меня будут люди. Быть человеком между людьми – вот в чем жизнь».
С такими мыслями оправился Достоевский с другим петрашевцем – Дуровым – в сибирскую каторгу. В течение целого месяца добирались они до места ссылки. Зима была холодной, мороз доходил до 40 градусов. «Я промерзал до сердца», – вспоминал он позже. Достоевского и Дурова 23 января 1850 года доставили в Тобольск. Два брата Достоевского – Михаил и Андрей – тоже подвергались аресту, но вскоре были отпущены «за отсутствием состава преступления».
Глава 6
Испытание каторгой
Да ударим туда, где больнее болит,
Да пусть на коленях талант постоит.
Пребывание в Петропавловской крепости и унизительный обряд казни были лишь началом страданий уже известного к тому времени писателя Достоевского. Их продолжением стала сибирская каторга. Удары судьбы он воспринимал как искупление грехов. Но он готов был выдержать любые испытания, лишь бы снова взять в руки перо. На пересыльном пункте в Тобольске ссыльных встретили жены декабристов: Н.Д. Фонвизина, П.Е. Анненкова, Ж.А. Муравьева. Во время короткого свидания они благословили их и вручили всем по Евангелию. Это Священное Писание Достоевский бережно хранил как драгоценность не только в годы пребывания в ссылке и в армии, но и после возвращения в Петербург до самого последнего дня своей жизни.
23 января 1850 года Достоевский вместе с Сергеем Федоровичем Дуровым был доставлен в Омский каторжный острог. Мрачная многонаселенная тюремная казарма подействовала на него угнетающе. Это был очередной в его жизни мощный стресс. Он оказался в гуще людей из преступного мира – с ворами, убийцами, насильниками, бродягами, среди них только трое политзаключенных. С ними он должен был дышать теперь одним воздухом, есть тюремную похлебку и слушать ежедневно рассказы об их вольных и невольных преступлениях. Деревянные нары стали его кроватью без каких-либо постельных принадлежностей, кроме одной подушки. Одеялом служил короткий тулуп, который не прикрывал ноги. Спать ему пришлось в кандалах. Их не снимали с него даже в бане.
Несмотря на тяжелый недуг – эпилепсию, его не освободили от тяжелого физического труда и определили на погрузку в вагонетки алебастра. Достоевский как политический каторжник был лишен не только свободы, но и всех человеческих прав. У него отняли право на свидание с родными, на переписку с ними, право на чтение какой-либо литературы, кроме религиозной, и ему пришлось ежедневно читать Евангелие, многие заповеди которого выучил наизусть. Особенно часто он повторял одну из них: «Молитесь, дабы избежать беды, дабы не смущалось сердце ваше и не устрашался дух. Плоть немощна, а дух всесилен». Евангелие стало его охранной грамотой, талисманом.
Человек, посвятивший себя литературному труду, на несколько лет был лишен возможности заниматься им. Он потерял все, что имел, – звание, права, имущество, свободу. Ему запретили иметь письменные принадлежности, и это было для него, писателя, особенно тяжким испытанием. Он мог только наблюдать каторжную жизнь, фиксировать ее в своей памяти и обдумывать сюжеты будущих романов. Этого стражи порядка не могли ему запретить. От внешнего мира теперь его отделяли острожная стена, опутанная колючей проволокой, да земляной вал, по которому день и ночь ходили часовые. Он мечтал совершить подвиг во имя народа, увидеть торжество свободы, а получил за это каторгу и цепи на ногах и чуть было не лишился жизни.
Наблюдая за жизнью каторжников, Достоевский убедился, что они «вырублены из самого крепкого дерева, и среди них есть характеры глубокие, сильные, которые нельзя не уважать». Благодаря своей интуиции он безошибочно узнавал тех, кто случайно оступился, а кого заставили совершить преступление крайние обстоятельства, таких он считал «правыми, но более несчастными, чем другие». После трех дней адаптации к новым условиям Достоевский, одетый в тулуп с желтым тузом на спине, рукавицы и шапку, с группой каторжников отправился на работу. Никаких скидок не было ни на его дворянское происхождение, ни на тяжелое заболевание, ни на его литературную известность. Ему пришлось работать наравне с другими каторжниками: расчищать снег, растирать алебастр, загружать его в тележки, затем, сгибаясь под ее тяжестью, отвозить к месту ее разгрузки. Выбиваясь из сил, Достоевский повторял слова древнегреческого баснописца Эзопа: «Есть люди, доля которых тяжелее твоей». И это приносило ему моральное облегчение. Вечером также под конвоем и в кандалах он вернулся в казарму, где царил другой мир жизни, доселе ему неведомый.
Потянулись унылые и однообразные дни каторги, а тот прежний мир, в котором он жил 28 лет, теперь стал отдаляться от него, уступая место страшной реальности настоящего. И казалось, исчезла грань между концом его свободной жизни и началом каторжных страданий.
Находившийся вместе с Достоевским петрашевец Дуров Сергей Федорович крайне тяжело переносил условия каторги, хоть был всего на 5 лет старше Достоевского. Вошел он в казарму бодрым и здоровым, но вскоре стал «гаснуть, как свеча» и вышел из нее инвалидом. Однако его не покидал оптимизм, и тяжкое бремя ссылки он скрашивал шутками и остротами.
Вскоре Достоевский на себе испытал жестокосердие острожных служителей. Несмотря на периодически появлявшиеся эпилептические припадки, его не освобождали от тяжелого физического труда. После одного из них, наиболее продолжительного, он не смог выйти на работу. Плац-майор Кривцов Василий Григорьевич, которого каторжники называли «зверем в образе человека», наказывал за малейшее нарушение правил, даже за сон на левом боку и храп в ночное время. Он приказал подвергнуть Достоевского за невыход на работу телесному наказанию, несмотря на то что тот после припадка был еще оглушен, слаб и не мог самостоятельно передвигаться. Его стащили с нар и под руки повели к месту наказания. Он шел нетвердой походкой, с трудом переставляя ноги. Караульный сообщил о бесчинстве Кривцова коменданту крепости Александру Федоровичу де Граве, который прибыл в острог и приказал поместить Достоевского в лазарет, а заболевших каторжников впредь на работу не посылать. Кривцов отделался только порицанием.
В лазарете Достоевский познакомился с доктором И.И. Троицким, который оставил короткое описание его болезни, особое внимание обратил на «неровный пульс, как у людей нервного темперамента», ревматизм в ногах и падучую болезнь». Но даже после пребывания в лазарете Достоевского не освободили от тяжелой физической работы. Он терпеливо переносил все испытания, не роптал на судьбу. Жив был его жизнелюбивый дух, в котором не оставалось места для безнадежности. Он надеялся, что жажда жизни и горячие молитвы, которые (он был уверен) спасли его от смертной казни на Семеновском плацу, помогут ему выдержать каторжные условия, хоть ему помогали не только молитвы, но и заложенные природой инстинкт жизни и инстинкт самосохранения.
Закованный в кандалы, лишенный всех человеческих прав, Достоевский нашел в себе силы приспособиться к почти нечеловеческим условиям существования. Первое время он был молчалив, угрюм, замкнут, с соседями по казарме мало общался, жил в мире собственных мыслей. По воспоминаниям его современников, «ходил с опущенной головой, шапку нахлобучивал до самых бровей. Каторжане его не любили, но признавали авторитет». Только через несколько месяцев, благодаря интуиции и наблюдательности, он научился в массе каторжников определять тех, кто, имея благородную душу, оступился случайно. Такую душу он обнаружил в лице одного молоденького паренька – татарина из Дагестана по имени Алей. Он был неграмотным, и Достоевский стал обучать его чтению по единственному доступному учебнику – Евангелию. Письму научить не мог из-за отсутствия письменных принадлежностей.
Чуть ли ни с первого дня пребывания в Омском остроге Достоевский начал отсчитывать дни и даже минуты, приближавшие его к освобождению. Его не покидала твердость духа, ведь у него еще не все было отнято, а, как писал американский писатель Кристиан Боуви, «осталось еще будущее».
Глава 7
Новое мировоззрение
Судьба уносила политического каторжника Достоевского всё дальше от того страшного времени, когда он отсчитывал последние минуты своей жизни, стоя у эшафота. День его освобождения из Омского острога приближался, и одновременно душа его освобождалась от тягостных дум.
Наконец, этот счастливый день наступил. В марте 1854 года упали с его ног тяжелые кандалы. «А мне захотелось поднять их, подержать в руках и взглянуть на них в последний раз», – вспоминал позже об этом событии теперь уже бывший каторжник Достоевский. Сбросив кандалы, он почувствовал непривычную легкость, но по многолетней привычке первое время передвигался медленно, шаркая по земле.
С первых же минут его охватило радостное волнение. Все пережитые душевные страдания, связанные с пребыванием на каторге, все мелкие и крупные обиды и неприятности потускнели перед могучим чувством свободы. Хотя свобода оказалась относительной. Сразу после выхода из Омского острога Достоевский был отправлен по этапу (путь следования ссыльных) в Семипалатинск для отбывания военной службы рядовым в 7-й батальон отдельного Сибирского корпуса. Для него началась пятилетняя военная муштра, которая была лишь немногим легче каторги. Но для него стала счастьем и эта относительная свобода.
Каторга сыграла и положительную роль, она способствовала духовному перерождению Достоевского. «Каторга дала толчок к перерождению его души» (В.В. Дурилин). Хотя переворот в его сознании произошел еще до каторги, в то роковое утро, когда он стоял на Семеновском плацу в ожидании смертной казни и мысленно обращался с молитвой к Богу. Сильное нравственное потрясение способствовало изменению его мировоззрения. Наступило, по его мнению, «пробуждение мысли». Он не умер, он остался на земле, хоть и закованный в кандалы. С этого времени сила «молитвенного слова» закрепилась в его сознании на всю жизнь. «Всевышний послал мне испытания для того, чтобы я познал истину и правду жизни», – говорил позже Достоевский своим друзьям. Он нашел в себе мужество отказаться от своих прежних идеалов, поняв, что им не суждено было воплотиться в жизнь. Он не добился улучшения жизни для народа и чуть было не потерял свою. Он понял, что «ничего нет труднее, как войти в доверие к народу. Мне для этого потребовалось 2 года, – писал Достоевский в одном из писем к генералу Э.И. Тотлебену. – Долгий опыт, тяжелый и мучительный, протрезвил меня и переменил мои мысли. Тогда я слеп был, верил в теории и утопии».
Возможно, если бы у Достоевского не было этого нравственного потрясения, то не появились бы и романы, поражавшие читателей психологической глубиной.
Хотя в тот период он не только заблуждался, но имел и благородные намерения – изменить положение бесправного народа, обучить все неграмотное население страны. Юрист и дипломат Александр Егорович Врангель (1833–1915), с которым Достоевский познакомился во время прохождения военной службы в Семипалатинске, писал в своих воспоминаниях: «Достоевский считал, что делать политический переворот преждевременно, а о конституции при невежестве народа и думать смешно. Источником справедливости он считал религию».
Мировоззрение не есть что-то застывшее, оно меняется с возрастом человека и по мере развития общества. Побывав в условиях каторги, Достоевский пришел к заключению, что «простой российский народ не имеет понятия о наших преступлениях. То дело, за которое мы пострадали, народу не нужно». Это обстоятельство тоже стало одной из причин изменения его мировоззрения, и он стал призывать «к покорности и всепрощению».
Тяжелые испытания, которые Достоевский претерпел в Омском остроге, не только изменили его мировоззрение, но и помогли создать бессмертные художественные произведения. С каторги Достоевский вышел, по его мнению, «с чистой душой и просветленным умом».
Некоторые обвиняли его в неустойчивости взглядов, но это была лишь смена мировоззрения под влиянием чрезвычайных обстоятельств. Он пересмотрел свои идеалы и отказался от своих прежних замыслов с таким же мужеством и непоколебимостью, с какими раньше защищал их. Воспользовавшись тем, что ему разрешена была переписка, Достоевский сразу же, впервые за четыре года, написал несколько писем родным, друзьям и знакомым. В письме к жене декабриста Н.Д. Фонвизиной были такие откровенные признания: «Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен. В эти минуты я люблю людей и нахожу, что и другие любят меня. И в такие минуты я сложил в себе “символ веры”, в котором для меня все ясно и свято. Этот символ прост: верить, что ничего нет прекраснее, глубже, сильнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа».
Молитвы и Евангелие стали частью повседневной жизни Достоевского. Даже татарскому юноше Алею он сумел внушить любовь к Христу, и тот, прощаясь с ним в Омском остроге, сказал, что он «из каторжанина сделал его человеком», и он стал жить по христианским законам. В письме к брату Михаилу Достоевский подробно описал свое пребывание в Омском остроге: «Жить нам было очень худо. На работу мы выходили и в ненастье, и в слякоть, и в зимнюю стужу. В казарме летом духота нестерпимая, а зимой холод невыносимый. Всюду шум, брань и крики. Ругались утонченно, художественно. С сумерек до рассвета казарму запирали, и выйти за нуждой было нельзя: в сенях ставили ушат. И это все 4 года без перемен».
О своей жизни в Семипалатинске во время прохождения военной службы Достоевский писал, что она «была сносной и отношения добросердечные, живу я здесь уединенно, по обыкновению от людей прячусь, к тому же я 5 лет был под конвоем, поэтому великим наслаждением было остаться одному».
И здесь на вольном поселении молитва и Евангелие продолжали оставаться его «охранной грамотой». Благодаря «Священному писанию» он, по его словам, «понял самого себя, русского человека понял, потому что я сам русский, хоть и один из русского народа». Достоевский изменил свои убеждения, но «не изменил совести честного человека». По выходе с каторги Достоевский сразу же стал заниматься литературным творчеством: написал два небольших сочинения – «Дядюшкин сон» и «Село Степанчиково», начал писать «Записки из Мертвого дома», в которых описывал эпизоды из пребывания в Омском остроге. Отдельные главы из этой книги он в 1857 году прочитал Петру Петровичу Семенову-Тяньшанскому (1827–1914), в то время еще просто Семенову. Тянь-Шанским он стал в 1868 году после путешествия в 1856–1857 гг. в горную страну. Позже Семенов писал о Достоевском, что пребывание его в «Мертвом доме» «сделало из талантливого писателя великого писателя-психолога».
В Семпалатинске Достоевский службу проходил под началом ротного командира Гейбовича Артемия Ивановича. В 1857 году у них установились дружеские отношения. Дочь Гейбовича – Зинаида Артемьевна Сытина в своих воспоминаниях о Достоевском характеризует его как «добрейшего и высоконравственного человека, хорошего семьянина и верного друга». Она писала позже, что Достоевский много денег тратил на бедных, «долго содержал в Семипалатинске слепого старика татарина с семьей, снабжал провизией и деньгами», «помогал одному отставному солдату поляку».
За 4 года пребывания на каторге Достоевский не видел почти ни одного женского лица, не удостоился ни одной женской улыбки. Будучи на вольном поселении, 35-летний Достоевский встретил 30-летнюю замужнюю женщину Исаеву Марию Дмитриевну. Ее судьба тоже оказалась трудной – муж страдал хроническим алкоголизмом, и она фактически одна воспитывала 9-летнего сына. К Достоевскому она прониклась не только уважением, но и состраданием, как к человеку, претерпевшему много лишений. Они оба нуждались в нравственной поддержке и в человеческом участии. Достоевский нашел в ней сочувствующую душу.
Их роман напоминал шекспировского героя: «Она меня за муки полюбила, а я ее за состраданье к ним». Муж Марии Дмитриевны скончался 4 августа 1855 года, после чего Достоевский получил разрешение батальонного командира Белихова на вступление в брак. Обвенчались они 6 февраля 1857 года в Кузнецке, а через две недели, 20 февраля, молодожены вернулись в Семипалатинск.
К этому времени Достоевский уже имел звание унтер-офицера. Несмотря на то что служба в армии была нелегкой, он находился, по воспоминаниям Семенова-Тяньшанского, «в самом лучшем настроении и надеялся на амнистию и на возвращение гражданских прав новым императором Александром II». Друзья Достоевского – Григорович, Плещеев и др. стали хлопотать о его освобождении. «Неужели этот замечательный человек погибнет здесь в солдатах»? – возмущались они. Григорович советует сестре обратиться с просьбой о возвращении свободы Достоевскому к генерал-лейтенанту Леонтию Васильевичу Дубельту (1792–1862), который с 1839 по 1856 г. был начальником 3-го жандармского управления, или к князю Алексею Федоровичу Орлову (с 1844 по 1856 г. шеф жандармов). Их хлопоты оказались успешными.
Глава 8
Новые испытания
После кончины императора Николая I Достоевский жил надеждой на амнистию. Она последовала от Александра II 17 апреля 1858 года, когда Правительствующий сенат получил указ императора о возвращении Достоевскому «прав потомственного дворянства». Но разрешения на отставку ему пришлось ждать еще около года. Только 18 марта 1859 года он получил право на свободную жизнь. Но свобода, как и освобождение с каторги, была условной и далеко не полной. За ним продолжался негласный полицейский надзор, запрещено было проживание в Петербурге. После отставки он избрал местом своего пребывания Тверскую губернию как ближайшую к Петербургу. Но друзья и родственники продолжали хлопотать о его возвращении в столицу, которое ему было разрешено только 2 декабря 1859 года. За каторгой теперь навсегда закрылась дверь, но ее мрачная тень еще много лет будет преследовать бывшего каторжника. Первое время он вздрагивал от громких окриков, от скрежета металла, напоминавшего звон кандалов.
Получив разрешение жить в столице, Достоевский не замедлил сразу же воспользоваться этим. Он вернулся в свою родную стихию. Но стихия не хотела принимать его как родного. Многие прежние знакомые и даже друзья отвернулись от него. При встрече не подавали руки или делали вид, что не замечают его. Они боялись, что возобновление приятельских отношений с бывшим каторжником, у которого не было ни богатства, ни громкого имени, ни высокой должности, да к тому же имевшим неуживчивый характер, бросит тень на их репутацию.
Теперь Достоевский на себе испытал, что друзьями можно называть только тех, кто «через болезненную оболочку сумел увидеть богатство внутреннего мира человека». Но самолюбивый и чувствительный к неуважительному и оскорбительному отношению к себе Достоевский нашел мужество подняться выше мелочной обиды. Человеческая душа способна не только выдерживать унижения, но и возрождаться после них. Он понял, что только трудом он сможет завоевать право на уважительное отношение к себе. И он стал работать без устали, склоняясь над письменным столом до 4 часов утра.
Но книги сочиняются не сразу. Лев Толстой свои фундаментальные произведения писал по нескольку лет. А Достоевский не мог себе этого позволить. Ему нужно было содержать себя и свою семью: жену и 13-летнего пасынка, – и начинать жизнь с нуля. Жизнь на свободе предъявляла к нему свои требования. На помощь пришли в первую очередь его родные – старший брат Михаил с женой и сестра Вера с мужем. Они стали его опорой. Михаил имел свою табачную фабрику, которая приносила доход, и он помог брагу встать на ноги. Желанным гостем Достоевский был и у сестры Веры, в замужестве Ивановой.
Брат Достоевского – Михаил Михайлович не только помог ему материально, но и привлек его к участию в общественной жизни, что было необходимо для творчества писателю. Братья стали посещать по вторникам литературные вечера у педагога и писателя Милюкова Александра Петровича (1817–1897). На этих вечерах присутствовали старые друзья Достоевского – врач С.Д. Яновский и поэт А.Н. Майков. Достоевский не только слушал других, но и рассказывал о себе, читал отрывки из начатых им «Записок из Мертвого дома», посвященных жизни каторжников. Позже Милюков писал, что Достоевский, описывая преступления каторжников, «старался найти какую-нибудь человеческую черту в самом ожесточенном сердце». Милюкову Достоевский сказал, что «решил работать, не разгибая спины».
14 апреля 1860 года Достоевский принял участие в любительском спектакле, в котором разыгрывалась пьеса Гоголя «Ревизор». Роли в ней исполняли не профессиональные артисты, а поэты и писатели: Тургенев, Некрасов, Аполлон Майков, Григорович, Панаев. Достоевский исполнял роль полицмейстера. Пьеса вызвала такой огромный интерес публики, что в актовом зале не хватило мест для желающих.
Вскоре по инициативе Михаила Михайловича братья начали издавать журнал «Время», предварительно оповестив в сентябре 1860 года будущих читателей объявлением в газетах: «Мы решили создать журнал, независимый от литературных авторитетов, чтобы говорить прямо свое мнение о литературном труде». В январе 1861 года вышел первый номер журнала. Федор Михайлович редактором быть не мог, как находившийся под надзором полиции, но он принял в его издании самое деятельное участие. Стал печатать в нем свои «Записки из Мертвого дома». Его брат Михаил Михайлович закрыл свою табачную фабрику и все полученные средства вложил в издательство журнала.
2 февраля 1862 года Достоевский принял участие в литературно-музыкальном вечере, сбор от которого пошел в пользу осужденных и заключенных. На вечере присутствовал и Некрасов. Он читал свои стихи. Антон Рубинштейн исполнил несколько музыкальных номеров. Достоевский читал отрывки из «Записок из Мертвого дома». Закончился вечер исполнением «Камаринской» Глинки.
Федор Михайлович после возвращения из ссылки в Петербург стал хлопотать о разрешении поездки в Европу, как для лечения, так и для новых впечатлений, необходимых для его литературного творчества. Но он был поднадзорный, а потому «не выездной». Только через два года, 7 июня 1862 года, ему разрешили выехать за границу. Был во многих городах Европы. В Лондоне 4 (16) июля 1862 года Достоевский посетил А.И. Герцена и подарил ему «Записки из Мертвого дома», уже изданные к этому времени отдельной книгой. За границей путешествовал с 23-летней Аполлинарией Прокофьевной Сусловой – сестрой первой в России женщины-врача Сусловой Надежды Прокофьевны. Был с нею в Баден-Бадене и в Париже. Это путешествие Суслова подробно описала в своих дневниках.
После возвращения из-за границы Достоевского в России ожидали новые нравственные потрясения. В апреле 1863 года было запрещено дальнейшее издание журнала «Время» из-за скандальной статьи Н.Н. Страхова, которая была признана неприемлемой для правительства. Через несколько месяцев братья начали издавать новый журнал под названием «Эпоха», но подписчиков было мало, и дохода он не приносил. Помимо работы в журнале, Федор Михайлович продолжал писать новые художественные произведения, которые по-прежнему пользовались спросом у читателей.
Новый 1864 год все четыре брата встречали вместе у сестры Александры Михайловны Голеновской (во втором браке – Шевяковой). Федор Михайлович был весел, словоохотлив, развлекал всех шутками, забавными эпизодами из своей жизни. Объявил, что теперь у него много новых друзей, которые «всегда появляются после моих литературных успехов. Успех – это великий соблазн, тут всякое чувство меры теряется». Через много лет эту же мысль Достоевского высказал эстрадный певец Леонид Утесов: «Самое трудное испытание – это испытание успехом». Это было последнее в новом 1864 году счастливое событие в жизни писателя.
Судьба продолжала наносить Достоевскому свои удары. У жены Марии Дмитриевны обострился туберкулез легких. Достоевский вынужден был для ухода за нею поселиться в Москве. Но болезнь быстро прогрессировала, и она скончалась на его руках 15 апреля 1864 года. Он остался жить вдвоем с 18-летним пасынком Павлом Исаевым. А через 3 месяца 10 июля 1864 года скоропостижно умер его любимый брат Михаил Михайлович, болел всего три дня и скончался «от горячки». После этих потерь Достоевский пишет брату Андрею: «Не стало ангела моего Михаила. Другое существо, которое любило меня безмерно, жена моя умерла в Москве в полном сознании. Я не отходил от нее всю зиму. Помяните ее хорошим добрым словом». О ее смерти он сообщил и Николаю Николаевичу Страхову: «Это была благородная и великодушная женщина. Души самой возвышенной и восторженной, чиста и наивна, как ребенок. Она меня любила, и я ее любил без меры, но мы не жили дружно из-за ее болезненно-мнительного характера. Больно и пусто стало в моей жизни, когда ее засыпали землей. Я бросился к брату, но и его не стало через три месяца, кризис случился в три дня. Не осталось ни одного сердца, которое заменило бы мне их обоих. Их некем заменить. Все стало холодно и пусто вокруг. Я только их и любил на этом свете. Семья брата осталась без средств, и я у них единственная надежда».
Издательство журнала «Эпоха» после смерти Михаила Михайловича вскоре заглохло. Федор Михайлович не умел заниматься коммерческими и издательскими делами, за какое бы из них он не брался, все оказывались убыточными.
После закрытия издательства остался долг в несколько тысяч рублей, который он должен был выплатить. Кроме того, у покойного брата осталась вдова с четырьмя детьми, которые ожидали от него помощи. Те деньги, которые были у брата, пошли на его похороны, и семья оказалась на иждивении Федора Михайловича. И он стал работать, по его выражению, «с удвоенной энергией». Младший брат Николай жил у сестры Голеновской Александры Михайловны «на призрении». Федор Михайлович хоть и жил скромно, но помогал ему по мере возможности.
Приступы эпилепсии у него хоть и продолжались, но были редкими и не влияли на литературный труд. Однако после смерти жены он оказался беспомощным в бытовых вопросах и особенно в расходовании денег. Деньги из его рук исчезали моментально, часть из них отдавал нуждающимся родственникам или бедным людям, своему пасынку, оставаясь сам без копейки. У многих создавалось впечатление, что Достоевский сам «искусственно создает себе нужду, обкрадывая самого себя». После чего прибегал к помощи кредиторов или друзей. Майкову он писал: «Знаю, что помочь деньгами Вам почти невозможно, и все-таки прошу у вас помощи. Если не поможете, я погибну. Если у вас нет денег, то займите у кого-нибудь для меня». И друзья выручали. Но, получив помощь, он тут же начинал тратить деньги бесконтрольно и снова искал кредиторов.
Семейная жизнь его оставалась неустроенной. Своему другу, юристу и дипломату барону Александру Егоровичу Врангелю он пишет 18 февраля 1866 года: «Вы счастливы в семействе, а мне судьба отказала в этом великом человеческом счастье».
Но судьба оказалась благосклонной к нему и вскоре вознаградила его за нравственные страдания, послав ему семейное счастье, о котором он мечтал.
Глава 9
Новая семья
«Счастье – это так просто, надо только уметь его почувствовать», – писал наш современник, журналист-международник Феликс Николаевич Медведев. Но для Достоевского обрести настоящее семейное счастье оказалось непросто. После смерти в 1864 году своей 39-летнй жены Марии Дмитриевны Достоевский он остался вдовцом и жил теперь в Петербурге вдвоем с ее 18-летним сыном, своим пасынком Исаевым Павлом Александровичем (1846–1900), которого он воспитывал с 10-летнего возраста. Одновременно Федор Михайлович заботился о вдове своего покойного брата Михаила с четырьмя детьми. Но он мечтал о создании своей новой семьи. По своей натуре он был влюбчив, но те женщины, которых он любил, не всегда отвечали ему взаимностью.
В бытовых вопросах Достоевский был беспомощен. Его обкрадывали слуги, обманывали кредиторы, которые давали ему деньги под большие проценты. Чтобы погасить кредиты, он начал срочно писать новый роман «Игрок», о чем сообщил друзьям: «Новый роман требует от меня спокойствия духа и воображения, а меня мучают кредиторы, грозят посадить в тюрьму. Это надрывает дух мой и сердце. Я стал нервен и раздражителен. Характер мой испортился».
Он заключил с издателем Федором Тимофеевичем Стелловским (1826–1875) контракт на кабальных условиях: обязался за один месяц написать роман и представить ему в готовом виде не позднее 31 октября 1866 года. Вскоре он понял, что не сможет сдать роман в положенный срок, и тогда по контракту все права на издание его произведений перейдут к издателю. Ему посоветовали для ускорения работы пригласить стенографистку.
Преподаватель стенографии Ольхин Павел Матвеевич (1830–1915) прислал ему 20-летнюю Сниткину Анну Григорьевну (30 августа 1846 г. – 9 июня 1918 г.), которая считалась одной из лучших стенографисток на курсах. Достоевский потребовал, чтобы она пришла к нему в назначенный им день «ровно в 12 часов дня, не раньше и не позже». Девушка удивилась такой пунктуальности, не зная, что это один из признаков его болезни. Подойдя к дверям его квартиры немного раньше, она стояла и ждала, когда часы покажут ровно двенадцать.
Анна Григорьевна была из культурной, небогатой семьи. Несколько месяцев назад (6 июня 1866 года) умер ее 67-летний отец Сниткин Григорий Иванович. Мать – Сниткина (урожденная Мельтопеус,1812–1893) Анна Николаевна осталась вдовой с тремя детьми. Кроме Анны, у нее были еще одна 25-летняя замужняя дочь Мария Григорьевна Сватковская (1841–1872) и 17-летний сын Иван Григорьевич (1849–1887).
Молодая девушка обрадовалась возможности пополнить бюджет семьи и сразу же согласилась стенографировать новый роман писателя. В первый же день работы со стенографисткой Достоевский сообщил, что он болен эпилепсией и накануне у него был очередной судорожный припадок. Такое откровение ее удивило. Она была поражена изможденным видом писателя. Позже она вспоминала: «Я видела перед собой человека страшно несчастного, убитого и замученного».
В первый же день работы она убедилась, что у него неровный вспыльчивый характер. Но она старалась не обращать внимания на вспышки его раздражительности и мелкие придирки: «неясно поставила запятую, пропустила точку». Она мирилась с ними не только потому, что ей нужно было зарабатывать деньги, но в большей степени из уважения к его личности. Она находилась под обаянием его романов и повестей, особенно «Неточки Незвановой», и даже называла себя ее именем. Ей льстило, что она работает с известным писателем и первая будет знакомиться с его сочинениями. Работали они с 12 часов дня до 16. Но вскоре оказалось, что этого времени недостаточно, и ей приходилось задерживаться допоздна, а потом возвращаться домой по плохо освещенным улицам города, что для молодой девушки было небезопасно.
Работали они с непостижимой быстротой. Молодая стенографистка вскоре усвоила манеру диктовки писателя и своеобразие речи. Ведь для скорости письма имела значение не только сложность текста, но даже интонация и громкость голоса. Во время работы она была всегда сосредоточенной, серьезной, собранной и аккуратной. Дома расшифровывала стенографический текст, переписывала его обычным шрифтом и на следующий день приносила в готовом виде.
Во время короткого перерыва на обед Достоевский ежедневно узнавал подробности ее домашней жизни, о ее планах и интересах. Ему импонировало, что она была внимательна к нему, обходительна, не по возрасту рассудительна, имела гибкий ум и твердый характер. О такой спутнице жизни Достоевский всегда мечтал. Последние дни перед окончанием книги он особенно остро почувствовал, как она ему необходима, не только как стенографистка, а как друг и близкий человек.
Он ждал ее прихода с нетерпением, и сердце его трепетало, как у юноши, когда она появлялась на пороге его квартиры. Но делать предложение девушке, которая на 25 лет моложе его, он не решался. Такая большая разница в возрасте была серьезным препятствием. Он не знал, как она отреагирует на его предложение, и нашел дипломатический подход: рассказал ей эпизод, как один пожилой художник полюбил молодую девушку, но стеснялся сказать ей об этом, так как был не уверен, что она ответит взаимностью.
– Как бы вы поступили, если бы оказались на месте той девушки? – спросил он Анну.
– Если это хороший человек, то я бы дала согласие, – ответила Анна, не сомневаясь, что речь идет о ней.
– Вообразите, что этот художник – я. Что вы мне на это скажете?
Анна без всякого жеманства ответила, что готова разделить с ним свою судьбу. Вскоре роман «Игрок», рожденный талантом писателя, был написан в точно установленный срок. 31 октября 1866 года они повезли издателю новый роман, написанный всего за 26 дней. Но тот, видимо намеренно, уехал из города, а его помощник отказался принять рукопись. Федор Михайлович был в отчаянии, ведь по контракту издатель приобретает право на издание его сочинений и на получение гонорара за них в свою пользу. Но в критических обстоятельствах мысль обычно работает особенно быстро и четко. Они догадались сдать текст романа приставу под расписку, обозначив точное время.
8 ноября 1866 года 45-летний вдовец Достоевский делает официальное предложение своей избраннице, которое ею было принято с радостью. 15 февраля 1867 года их обвенчали в Троицком соборе. Своему другу Врангелю он написал: «Мне кажется, я только сейчас собираюсь жить».
Свадебные торжества продолжались две недели. Застолье сопровождалось обильной выпивкой, после чего у Достоевского случились два припадка в один день. Сестра Анны – Мария, услышав нечеловеческий вопль, за которым последовали судороги, была так напугана, что с нею «случилась истерика». Три последующих дня жених был в подавленном состоянии. Но уже через несколько дней настроение его выровнялось, и супружеская пара стала готовиться к заграничному путешествию. Перед отъездом Достоевский написал своему другу Аполлону Майкову: «Характер у меня дурной, и я предвижу, что она со мной намучается».
Глава 10
За границей
Заграничный период жизни четы Достоевских продлился не 3–4 месяца, на которые они рассчитывали, а целых 4 года. За этот период произошло много событий в их жизни, как радостных, так и грустных.
Прибыв в Германию, они после двухдневного пребывания в Берлине обосновались на несколько месяцев в Дрездене. Этот город, тихий и уютный, с мягким климатом и множеством достопримечательностей, особенно полюбился им. Они провели в нем большую часть своей заграничной жизни. Пунктуальность Федора Михайловича вскоре проявилась и здесь. Это прежде всего коснулось распорядка дня. Работая за письменным столом (писал статьи для русских газет и роман «Идиот») в тихие ночные часы до 4 часов утра, он вставал только в 12 часов дня, пил кофе и снова работал. После прогулки по городу они обедали в ресторане, а в 22 часа, когда вокруг все затихало, он снова садился за письменный стол. Молодая жена была хранительницей его покоя. Ее доброе сердце стало его нравственной опорой, но их спокойная жизнь длилась недолго. Уже через две недели 4 мая 1867 года Достоевский уехал в Гамбург, где находился зал для игры в рулетку. В Германии в те годы 3 % мужского населения увлекались этой игрой. Федор Михайлович пристрастился к ней еще в 1862 году, во время первой поездки за границу. Игромания – трудно контролируемая страсть к азартным играм, напоминала наркоманию и приравнивалась тогда к одному из видов душевного расстройства – ее считали «симптомом психоорганического синдрома» (Справочник по психиатрии. 2011).
Рулетка – это устройство для денежной игры в виде вращающегося круга с углублениями для шарика. Вместо 4 дней Федор Михайлович пробыл в Дрездене двенадцать и вернулся только 15 мая. За эти дни он то выигрывал крупные суммы, то проигрывал их в тот же день. Играл до тех пор, пока были деньги. Болезненная инертность мышления не давала ему возможности преодолеть влечение и вовремя остановиться. «Как за письменным столом, так и за рулеткой сказалась его безудержная натура», – писали его современники.
Проиграв все деньги, которые у него были, он добрался домой и… вновь вернулся в Дрезден через несколько дней, решив отыграться. С новой суммой денег он отправился в игорный зал. 24 мая 1867 года у него опять в кармане не осталось ни копейки, и он пишет жене записку: «Меня ужасает, что скажешь ты. Один твой суд меня страшит. О, друг мой, не вини меня окончательно. Будешь ли ты теперь уважать меня?»
Бесконечные проигрыши на время отрезвляли его, и он начинал интересоваться тем, что страстно любил, – живописью и музыкой. 26 июня 1867 года он посетил с женой знаменитую Дрезденскую художественную галерею. Здесь его молодая жена узнала, насколько сильно он любил настоящее искусство. Минуя почти без осмотра многие залы, он подошел в одном из них к картине Рафаэля Санти (1483–1520) «Сикстинская Мадонна» и застыл в восхищении. Эта картина настолько сильно поражала его воображение, что он даже забывал об этикете. Чтобы лучше рассмотреть облик мадонны и ее младенца, которого она бережно прижимала к себе, он встал на стул. Служитель музея объяснил ему, что это запрещено. Но как только тот отошел, Достоевский снова полез на стул, а жене предложил перейти в другой зал, чтобы он не шокировал ее своим поведением. Вернувшись в зал, Анна Григорьевна увидела, что он по-прежнему как завороженный смотрит на мадонну. Позже он купил копию этой картины и повесил в своем петербургском кабинете.
Пока у них не было денег, он был спокоен, но как только получал из России гонорар, сразу вспоминал о рулетке. Любой выигрыш вдохновлял его, и он часами не покидал игорного зала. Однажды, когда он выиграл больше тысячи талеров, Анна Григорьевна попросила оставить двести из них на домашние расходы, но он все взял в игорный зал, в надежде выиграть еще более крупную сумму, а в результате все проиграл. И никакой, даже самый крупный проигрыш его не останавливал.
Рулетка все больше затягивала его в свою паутину и поглотила его окончательно. Ни мольбы жены, ни уговоры не действовали. Они только раздражали его и еще больше разжигали страсть к игре. Молодая жена перестала упрекать и уговаривать его и безропотно отдавала все, что он требовал. А когда денег больше не оказалось, он снял с нее все украшения – серьги, кулон, перстни и даже обручальное кольцо и отнес в залог (многие из этих драгоценных предметов они так и не сумели выкупить). В своих воспоминаниях Анна Григорьевна писала: «Он не имел силы воли, чтобы сдерживать себя и не рисковать последним талером». Она поняла, что это не просто слабоволие, «а всепоглощающая страсть, нечто стихийное, и с этим нужно было мириться и смотреть как на болезнь». И она стала отдавать ему последние гроши. Он забирал их, уезжал, а через некоторое время возвращался и требовал еще. «Когда он проиграл всё, что у нас было, идти на рулетку было не с чем, он был так удручен, что не сможет продолжить игру и заложить больше нечего, он сел на стул и зарыдал», – писала в дневнике Анна Григорьевна.
После проигрыша он начинал «казнить» себя, называл «последним низким игрочишкой». «Я всегда и везде дохожу до последнего предела, всю жизнь за эту черту перехожу», – писал он друзьям. Жене говорил, что играет не для того, чтобы разбогатеть, а чтобы сносно существовать. Но если выигрывал хоть небольшую сумму, то входил в азарт и остановиться уже не мог. Его пристрастие превратилось в потребность натуры. Не всегда человек может бороться со своими страстями и пристрастиями, ими не всегда могла управлять даже такая сверхсильная личность, как Петр Великий.
20 июля (1 августа) 1867 года после очередного проигрыша у него был сильный и довольно продолжительный эпилептический припадок. 3 дня чувствовал себя плохо, был грустный, ощущал страх смерти, просил, чтобы жена не отходила от него, «как будто мое присутствие могло спасти его от смерти», – писала в дневнике Анна Григорьевна.
20 августа 1867 года Анна Григорьевна отдала мужу последние 20 талеров со словами: «Можешь идти и проигрывать». Он воспользовался ее разрешением и все проиграл. Литературным трудом он начинал заниматься, только когда у него не было денег на рулетку.
Постепенно его страсть немного улеглась. Жене он сказал: «Только работа меня вынесла». Но работа «выносила» его ненадолго. Позже Анна Григорьевна писала в дневнике: «Как только у нас появлялась хоть небольшая сумма денег, наша жизнь превращалась в кошмар». Ни вид убитой горем жены, ни полное отсутствие денег на продукты не волновали его, удручало только то, что не может без денег продолжать игру.
Когда у них не осталось больше ничего, кроме долгов, он просит в письме денег в счет будущего гонорара у Михаила Никифоровича Каткова – издателя журнала «Русский вестник» и газеты Московские ведомости». Это была его последняя надежда. Анна Григорьевна пишет в дневнике: «Если Катков не пришлет денег, мы погибли. Даже подумать об этом страшно».
«Вы слишком благородный человек, чтобы обидеться на мою просьбу», – писал Достоевский Каткову. Тот не обиделся и прислал требуемую сумму денег, после чего они смогли расплатиться с долгами и продолжить путешествие по Европе.
Перед выездом в Швейцарию они остановились в Баден-Бадене. Там произошла встреча Достоевского с Тургеневым, во время которой обнаружилось их окончательное расхождение во взглядах. Тургенев считал, что «России необходимо встать на путь европейской цивилизации», в то время как Достоевский считал, что она должна быть самобытной. Помимо этого, Тургенев раскритиковал сочинение Достоевского «Подросток», заявив, что это «невнятное бормотание и хаос, никому не нужный». Достоевский, в свою очередь, неблагосклонно отнесся к роману Тургенева «Дым», воспринял его как «клевету на Россию» и заявил, что он «подлежит сожжению от руки палача». Достоевский не любил «западников», считал, что они не любят и не знают Россию, и советовал им приобрести телескоп и «рассмотреть ее хорошенько из Европы».
В Баден-Бадене Достоевский решил снова попытать счастья игрой на рулетке. Жене сказал, что поедет на две или три недели в рулеточный городок, чтобы выиграть крупную сумму по разработанной им схеме. Но «схема» не помогла, и после его очередного проигрыша они уехали в Базель. Там 12 (24) августа 1867 года в одном из музеев внимание Достоевского, этого страстного любителя живописи, привлекла картина немецкого художника Ганса Гольбейна (1497–1543) «Мертвый Христос». Вид картины, по словам Анны Григорьевны, «внушал ужас». Христос выглядел истерзанным, лицо посиневшее, видны были кости и ребра, глубокие раны на руках и ногах. Он производил впечатление «настоящего мертвеца». Она не могла смотреть на картину без содрогания. А муж ее стоял возле нее как завороженный. Она притягивала его как магнитом.
В Женеву они прибыли 13(25) августа 1867 года. Климат здешний Достоевский переносил плохо. Погода менялась в день по 3–4 раза, что вредно отражалось на его здоровье. Участились судорожные припадки. А после каждого из них у него, по словам Анны Григорьевны, «менялись все представления, то, что было хорошо вчера, сегодня уже плохо, три дня выглядел грустным, точно он был на чьих-то похоронах».
В Женеве произошло радостное семейное событие – 22 февраля 1868 года родился их первый ребенок – дочь Соня. Роды были трудными, длились 30 часов, а в это время Федор Михайлович стоял на коленях в соседней комнате и шептал молитву: «Приди Иисусе, к страждущей родильнице и рече: младенец, изыде невредимо из чрева матери». Рождение дочери не только отвлекло его от рулетки, но и «значительно преобразило». На 47-м году жизни он впервые стал отцом. Это наполнило его гордостью и одновременно счастьем. Теперь он не отходил от колыбельки дочери, находил в ней сходство с собой, а увидев улыбку на ее личике, решил, что она улыбается ему. Теперь он все свободное время уделял жене и дочери, за которыми ухаживал так, «как не могла бы ухаживать и родная мать», – писала позже в дневнике Анна Григорьевна. Несмотря на рождение дочери, Достоевский не забыл о рулетке, и 4 апреля 1868 года он снова проиграл все деньги. Но утешал себя тем, что после проигрыша у него появились в голове «превосходные мысли».
Однако радость родителей после рождения дочери была недолгой. Во время прогулки в ветреную погоду Соня простудилась и через несколько дней, 12 мая, скончалась в возрасте двух с половиной месяцев. Горе родителей было безмерным. «Смерть Сони измучила меня и жену», – писал Достоевский друзьям. Они похоронили ее в Женеве, сделали оградку, а позже взяли с ее могилки две веточки туи, которые хранили в конвертике всю свою жизнь.
Вскоре чета Достоевских продолжила свои поездки по Европе. Горные пейзажи Швейцарии сменились великолепными старинными дворцами Италии. Посетили многие города Италии. Жили два месяца в Милане, затем во Флоренции, где он писал роман «Идиот». Потом была поездка во Францию, а в июле 1869 года вернулись в Дрезден. Там 14 сентября 1869 года у них родилась вторая дочь – Люба (1869–1926). Но родители не могли забыть своего первенца, свою Сонечку, и в течение всей своей жизни Достоевский, уже будучи великим писателем, периодически приезжал в Женеву на ее могилку.
16 октября 1869 года к ним приехал 20-летний брат Анны Григорьевны – Сниткин Иван Григорьевич, студент московской Сельскохозяйственной академии, а вслед за ним и мать Анны Григорьевны – Анна Николаевна Сниткина, чтобы помочь дочери в уходе за ребенком. Старшая сестра Мария к тому времени была замужем и жила отдельно. В Дрездене Достоевские жили два года. Там Достоевский писал роман «Бесы». Он послал его в журнал «Русский вестник», в котором он был напечатан в январе 1871 года.
Поделиться книгой: