Помоги проекту - поделись книгой:
Зинаида Агеева
Федор Достоевский. Болезнь и творчество
Автор выражает признательность тем, кто оказал помощь в поисках материалов о Достоевском: сотрудникам Центрального исторического архива Москвы, Музея Достоевского в Москве, сотрудникам Российской государственной библиотеки (РГБ) и журнала «История медицины», директору «Лавки писателей» Людмиле Ивановне Васильевой, а также почитателям таланта великого писателя – инженеру Сергею Анатольевичу Козлову, врачу Татьяне Анатольевне Чибисовой, педагогу и переводчице Элле Моисеевне Шапиро.
Предисловие
Педагог и философ Сергей Иосифович Гессен (1887–1950) в одной из своих научных работ писал: «В биографии нужно сохранять только те факты, которые являются этапом в осуществлении призвания». К этому можно добавить, что в патографии великих людей необходимо показывать те болезненные черты, которые отразились на их творчестве и на формировании личности.
Патография – слово греческого происхождения: патос – болезнь, страдание; графо – пишу, описываю. В данной патографии рассматривается влияние нервно-психического расстройства, которым страдал великий русский писатель Федор Михайлович Достоевский, на творчество и на особенности его характера и поведения. Патографией обычно занимаются врачи-психиатры, реже – лица другого медицинского профиля и психологи.
В истории отечественной литературы много было великих имен. Одним из громких и значимых в ХIХ веке было имя Федора Михайловича Достоевского (1821–1881). Ему, как никому другому, пришлось испытать столько глубоких нравственных потрясений и физических страданий, что его мужеству приходится только удивляться. Его литературный гений устоял перед ними и не только не померк, но стал более ярким и негасимым.
Творческий путь Достоевского, начавшийся в 22-летнем возрасте, был прерван длительной сибирской ссылкой (каторгой) и службой в военном поселении. Десять лет самого продуктивного периода (1849–1859) были почти полностью выброшены из его творческой жизни. Но эти трагические моменты не повлияли существенным образом на его дальнейшую литературную судьбу. По возвращении из ссылки он создает неповторимые по художественной ценности произведения, своеобразие которым придала его болезнь – эпилепсия.
Мнения исследователей о влиянии на творчество и на феномен гениальности Достоевского его болезни неоднозначны. Одни считали, что душевная болезнь в какой-то мере способствовала его творчеству, другие – тормозила его.
Любая болезнь – явление противоестественное для человеческого организма. Однако, несомненно, некоторые болезненные проявления нервно-психического характера могут стимулировать умственную работу. Это прежде всего маниакальные и гипоманиакальные состояния, невротические расстройства, некоторые формы психопатий и органических заболеваний центральной нервной системы. К ним относится и эпилепсия с редкими судорожными припадками и частыми расстройствами настроения (дисфориями). Профессор Г.В. Сегалин считал, что таким свойством обладает одна из форм эпилепсии – «аффект-эпилепсия», которой заболевают великие люди с особо чувствительной нервной системой, чаще после сильных душевных потрясений. Аффект – это чрезмерное эмоциональное напряжение. Профессор Г.В. Сегалин описал так называемый «эпилептический тип гениальности». Однако не все психиатры, как прошлых лет, так и современные, признают правомерность существования как такого типа гениальности, так и «аффект-эпилепсии». Это смогут подтвердить или отвергнуть только будущие исследования в этой области.
Гениальность не приобретается, гениями рождаются. Критериями (необходимыми признаками) гениальности признаются творческая продуктивность и обогащение человеческого общества особыми ценностями. Но какими бы гениальными не были способности человека, они требуют приложения труда, иногда самого изнурительного. Достоевский, несмотря на тяжелый недуг, был великим тружеником и умер, как мечтал древнеримский поэт Овидий, «посреди трудов».
Великий русский физиолог Иван Петрович Павлов писал: «Гениальность – это высшая степень концентрации внимания на изучаемом предмете». Он считал, что гениальность не дается человеку в готовом виде, ее нужно обнаружить у себя и научиться управлять ею.
На первый взгляд может показаться, что гениальность и нервно-психические расстройства – понятия несовместимые. Но, по свидетельству исследователей, одаренные люди, все без исключения, имели более или менее выраженные отклонения в нервно-психической сфере, изъяны в характере или в поведении (
В данной работе коротко изложены мнения разных авторов на характер нервно-психического расстройства, которым страдал Ф.М. Достоевский, и о его влиянии на творчество писателя.
Глава 1
Наследственность
Словно гладкий мой путь
Вдруг взметается кручей,
И спокойная жизнь
Стала жизнью кипучей.
Наследственность – это свойство живых существ передавать потомству свои физиологические признаки или черты характера. Некоторые исследователи прошлых лет и современные пришли к заключению, что гениальные или одаренные личности появляются в тех семьях, в которых один из родителей имел отклонения в нервно-психическом развитии (анормальность), а другой был талантлив в какой-то области знаний (
Многие душевные болезни имеют наследственную природу и могут передаваться из рода в род. К таким болезням относится и эпилепсия – падучая болезнь, по старой терминологии, которой страдал Федор Михайлович Достоевский. У великого русского писателя наследственность была отягощенной: многие родственники имели выраженные патологические черты в характере и в поведении.
Отец писателя Михаил Андреевич Достоевский (1789–1839) был личностью своеобразной. В ранней юности совершил отчаянный поступок: отказавшись исполнить желание отца – посвятить себя служению церкви, с согласия матери на 16-м году жизни покинул родительский дом в Каменец-Подольской губернии, приехал в Москву и, не имея материальных средств и поддержки родных или знакомых, без посторонней помощи сумел устроить свою жизнь. Поступил в московскую Медико-хирургическую академию, по окончании которой в 1812 году получил звание лекаря. Медицинскую службу проходил в военных госпиталях, а в 1818 году перешел на работу в московскую Мариинскую больницу для бедных. Судьбой своих родителей не интересовался. Только в преклонном возрасте предпринял попытку разыскать их, но она оказалась безуспешной. Вскоре он женился на молодой москвичке из купеческой семьи Нечаевой Марии Федоровне (1800–1837), культурной и образованной. Дядя ее был профессором Московского университета.
В семье Достоевских было восемь детей, из них один ребенок-близнец умер в раннем детстве. Глава семьи – Михаил Андреевич имел тяжелый эпилептоидный (свойственный больным эпилепсии) характер. Был то раздражителен, гневлив, то слащав до умильности, что видно из его переписки с женой. Письма его назидательны, пестрят уменьшительными словами: «За наливочку и за вареньице благодарю тебя, несравненная. Медок с чайком кушаю. Прощай, голубица моя, жизнёночек мой, прекрасная моя». И в том же письме требует от нее отчета о потраченных деньгах и напоминает: «Деньги расходуй экономно и расчетливо». Жена по его требованию регулярно посылала ему письменные отчеты о расходах на семью: «Я веду счет деньгам и при свидании ты его получишь».
Михаил Андреевич отличался болезненной педантичностью: по минутам проверял время возвращения детей домой из пансиона. Был строг, требователен, придирчив и недоверчив. Обнаруживал патологическую скупость: старую одежду и обувь не выбрасывал, их донашивали младшие дети. Не давал детям карманных денег. В последние годы жизни стал бояться, что его обокрадут или обманут. Однажды долго искал старую сломанную ложку и, не найдя, решил, что ее похитила одна из прислужниц, которую считал ненадежной. С целью уменьшить расходы на обучение детей сам преподавал на дому старшим из них латинский язык. Сын Михаил обучал младших детей математике и географии, Федор – русскому языку, литературе и истории, а дочь Варвара – французскому и немецкому языкам.
Человек гуманной профессии, Михаил Андреевич не очень гуманно относился к своим дворовым людям и даже к своим детям. Занимаясь со старшими детьми, не разрешал им не только сесть на стул во время урока, но даже облокотиться на стол. Во время его послеобеденного отдыха дети должны были отгонять от его лица мух. Последние годы жизни злоупотреблял алкоголем (сведения из журнала «Клинический архив гениальности и одаренности» за 1926–1927 гг.). В 1839 году был задушен дворовыми людьми во время поездки из своего поместья в Москву. По одной версии – крепостные люди отомстили ему за его деспотизм и жестокость, по другой версии – его убили с целью грабежа, так как убийцы исчезли вместе с повозкой и лошадьми, прихватив и некоторую сумму денег.
Мать Федора Михайловича – Мария Федоровна – в противоположность мужу была спокойной, уравновешенной и выдержанной. Никаких отклонений в психике не имела. Была просвещенной и начитанной, интересовалась искусством и литературой, любовь к ним и культурные навыки прививала своим детям. Умерла в 1837 году от туберкулеза легких.
Дети Михаила Андреевича тоже имели патологические черты. Одна из его дочерей – Варвара Михайловна Достоевская, в замужестве Карепина (1822–1893), отличалась, как и ее отец, патологической скупостью. После смерти мужа в 1850 году, получив большое наследство, на всем экономила. Из дома никуда не выходила. Деньги старалась не тратить, считала и пересчитывала их и, если не доставало какой-нибудь копейки, впадала в отчаяние. Скудно питалась. Покупала два раза в неделю молоко и хлеб. Зимою не отапливала квартиру, сидела в шубе. Чтобы не делать расходы на прислугу, рассчитала ее. В возрасте 71 года была убита одним из жильцов ее дома с целью ограбления. Сын ее имел отклонения в умственном развитии. Дочь была душевно здоровой.
У старшего брата Федора Михайловича – Михаила Михайловича (1820–1864) отмечались судорожные подергивания головы, шеи и плеч. Сын среднего брата – Андрея Михайловича был болен прогрессивным параличом.
Младший брат Федора – Николай, окончив в 1854 году Строительное училище, работал инженером, но, по словам Андрея Михайловича, «алкоголь сбил его с пути, он впал в нищету и жил у сестры Александры Михайловны как бы в призрении». В 1864 году он уже имел, по словам брата Андрея, все признаки хронического алкоголизма: «руки тряслись, походка была расслабленной». Умер он 18 февраля 1883 года «пропащим человеком» (из воспоминаний Андрея Михайловича).
Исходя из этих данных, можно заключить, что Федор Михайлович Достоевский имел патологическую наследственность со стороны отца, а одаренность унаследовал от матери.
Глава 2
Достоевский в детстве
По воспоминаниям родных и близких, Федор Михайлович в детстве отличался от своих братьев и сестер любознательностью и живым характером. Был резвый, подвижный и порывистый, «настоящий огонь» (воспоминания брата Андрея). Родился 30 октября (11 ноября) 1821 года в Москве. До 16 лет жил в доме родителей на территории Мариинской больницы.
Все дети воспитывались в религиозном духе, в воскресные и праздничные дни посещали церковь при больнице. По вечерам отец устраивал «домашние чтения» – читал детям Библию, а старшим детям еще и «Историю государства Российского» Н.М. Карамзина. В 10-летнем возрасте Федор цитировал наизусть многие страницы из этой книги. Любил стихи Пушкина, сочинения Вальтера Скотта. По вечерам вместе с другими детьми слушал сказки и рассказы кормилицы Лукерьи, некоторые из них в будущем использовал в своих произведениях.
В детстве будущий писатель поражал самостоятельностью суждений. Имел обо всем свое собственное мнение и умел его отстаивать, при этом «был горяч и резок в словах» (воспоминания брата Андрея). Имел щедрую и добрую душу, сильно развитое чувство справедливости, был услужлив. Однажды крестьянка, работая в поле, разлила воду, которой поила ребенка, и Федор бежал к своему дому две версты, чтобы принести ей кувшин с водой, чем удивил ее, так как редко какой «барин» (так крестьяне называли своих господ) был способен на такое милосердие.
В 9-летнем возрасте у Федора появились «детские страхи». Особенно сильный испуг испытал, когда, гуляя в роще, услышал ясно чей-то голос: «Волк бежит!» В страхе побежал к крестьянину, пахавшему невдалеке землю сохой, и вцепился руками в его соху. Крестьянину удалось успокоить его, и он понял, что ему «померещилось».
Обучался Федор сначала на дому, а затем со старшим братом Михаилом (они погодки) в частном пансионе Леонтия Ивановича Чермака. Отец требовал от детей подчиняться заведенному им четкому распорядку дня.
Постоянно контролировал их поведение, особенно старших детей, даже когда Михаилу было уже 17 лет, а Федору – 16. «Я не помню ни одного случая, когда они вышли бы куда-нибудь одни, это считалось неприличным», – вспоминал средний брат Андрей.
Лето семья проводила на даче в 150 верстах от Москвы в живописном месте под Зарайском. Там Федор любил устраивать забавные игры: «в диких туземцев», где он, придумавший эту игру, был главным предводителем племени. Был инициатором устройства и другой игры – «в Робинзона», в которой он был «Робинзоном», а Андрей – «Пятницей».
В дошкольном возрасте он перенес, как и вся семья, душевное потрясение: из-за неосторожного обращения с огнем одного крестьянина сгорел дачный дом со всеми жилыми и хозяйственными постройками, сгорел и сам крестьянин. Вся семья Достоевских пришла в глубокое уныние, но вскоре все оправились от шока и восстановили дачные постройки.
В 1837 году Фёдор перенес другую психическую травму, еще более глубокую: умерла от чахотки его 37-летняя мать Мария Федоровна. Она была мягкой, добросердечной и заботливой. Ее смерть оказалась тяжелой утратой для всей семьи. В 1837 году старшие дети – Михаил и Федор – окончили обучение в пансионе и стали готовиться к продолжению учебы в Петербурге.
Глава 3
Учеба в инженерном училище
Отец Достоевского после смерти жены оставил работу в больнице. Старших детей – Михаила и Федора – отправил в Петербург в разные училища для получения специального образования. Михаил был определен в Кондукторскую саперную роту, в дальнейшем произведен в офицеры и отправлен сначала в Нарву, а потом в Ревель. Федор был принят в Петербургское инженерное училище. Хоть к инженерному делу душа его не лежала, но мнение отца не обсуждалось. В январе 1838 года он приступил к учебе в этом училище.
По воспоминаниям современников, в первый же год учебы у Федора появились расстройства настроения (дисфории), когда он без видимой причины или по незначительному поводу становился замкнутым, угрюмым, обидчивым и раздражительным. Через несколько дней такое состояние сменялось ровным настроением.
По словам товарища Достоевского по училищу и близкого друга – Григоровича Дмитрия Васильевича (1822–1899), он «отличался не свойственной его возрасту сосредоточенностью и скрытностью». Большую часть времени проводил за чтением книг, за что его стали называть «затворником», гулял чаще всего один или в компании своего друга Бережецкого Ивана Игнатьевича. Увлекся поэзией немецкого поэта Иоганна Шиллера (1759–1805). Позже он писал брату Михаилу: «Имя Шиллера мне стало родным и каким-то волшебным звуком».
В училище Достоевский сблизился с Алексеем Николаевичем Бекетовым. В дальнейшем (по окончании учебы) стал посещать кружок двух его братьев – естествоиспытателей и общественных деятелей Андрея Николаевича и Николая Николаевича Бекетовых, был членом кружка до самого их отъезда из Петербурга. Отец высылал Федору и Михаилу деньги каждый месяц. Но Федор не умел экономить и тратил свою сумму в течение нескольких дней на посещение театров, концертов, ресторанов, а потом просил взаймы.
В училище отсутствовал строгий надзор за воспитанниками (кондукторами), и старшеклассники этим широко пользовались. Они нашли для себя развлечение в виде издевательства над новичками (рябцами): закрывали в туалете, обливали холодной водой, щипали и толкали, разукрашивали лицо и руки краской, наливали чернила на бумагу и заставляли слизывать, а исчерпав запас фантазии, «избивали их скрученными жгутами». Григорович в своих воспоминаниях назвал их поступки «обычаем, возникающим в самом диком обществе». Такое поведение старшеклассников возмутило одного из воспитанников училища – Федора Федоровича Радецкого (1820–1890), будущего героя Шипки. Он считал «низким и подлым» избивать тех, кто моложе и не мог постоять за себя. Пользуясь своим авторитетом и физическим превосходством, он предотвращал экзекуции. Старшеклассники его боялись и в его присутствии не смели приближаться к новичкам. Позже на встрече с ним Достоевский напомнил ему об этих эпизодах. Пресекали хулиганство старшеклассников и Достоевский с Бережецким.
Будучи на первом курсе, Достоевский перенес очередную психическую травму. В конце 1838 года после экзаменов, которые, по его мнению, «сдал неплохо», его оставили на второй год. Федор заподозрил в происках одного преподавателя, с которым был в конфликте. Он был крайне шокирован. «Мне стало дурно, когда я об этом услышал», – вспоминал он позже. Об этом его друг Григорович писал в воспоминаниях: «Неудача во время сдачи экзаменов потрясла его совершенно. Он сделался больным и пролежал несколько времени в лазарете».
Вскоре Федор получил вторую психическую травму. 27 мая 1839 года отец прислал ему письмо и деньги, а через несколько дней пришло известие о его гибели: был задушен дворовыми людьми (как указывалось выше). Опекуном Федора и других сирот Достоевских стал муж сестры Варвары – Карепин Петр Андреевич (1796–1850).
После этих потрясений у Достоевского в 18-летнем возрасте (по воспоминаниям родных) появились судорожные припадки. Об этом же периоде начала судорожных приступов указывает его друг Григорович: «Усиленная работа и упорное сидение дома крайне вредно действовали на его здоровье, они усиливали его болезнь, проявлявшуюся несколько раз еще в юности, в бытность его в училище. Несколько раз во время наших прогулок с ним случались припадки. Раз, проходя вместе с ним по Троицкому переулку, мы встретили похоронную процессию. Достоевский быстро отвернулся, хотел вернуться назад, но, прежде чем успели мы отойти несколько шагов, с ним сделался припадок настолько сильный, что я с помощью прохожих принужден был перенести его в ближайшую мелочную лавку; насилу могли привести его в чувство. После таких припадков наступало обыкновенно угнетенное состояние духа, продолжавшееся дня два или три» (
Болезненные проявления у Достоевского описал в своих воспоминаниях врач Ризенкампф Александр Егорович (1821–1895), который в тот период еще учился в Медико-хирургической академии и жил несколько месяцев с ним в одной квартире. По его воспоминаниям, Достоевский выглядел болезненным, имел землистый цвет лица, «страдал хронической болезнью воздухоносных путей, у него часто опухали железы, но его больше беспокоили нервные страдания». Периодически жаловался, что «ночью около него кто-то храпит и от этого он не находит себе места и страдает бессонницей, опасается летаргического сна».
Достоевский старался скрывать свои недуги от окружающих. В присутствии друзей казался веселым и оживленным, а после их ухода «впадал в глубокое раздумье». Во время учёбы в училище много и часто курил, от чего голос стал хриплым и глуховатым. В 1840 году настроение Достоевского еще больше расстроилось из-за приезда к нему на жительство среднего брата Андрея, с которым не мог найти общего языка и благоволил только к старшему брату Михаилу. В той же квартире с ним жил ученик Инженерного училища Адольф Иванович Тотлебен – брат Эдуарда Ивановича, героя Севастополя и Плевны. С ним у Достоевского сложились дружеские отношения.
В августе 1841 года Достоевский получил звание инженера-прапорщика, но еще 2 года должен был посещать Инженерное училище. Во время учебы периодически навещал в Ревеле старшего брата Михаила, который к тому времени был уже женат.
30 марта 1843 года Федор окончил курс обучения в Инженерном училище и отпраздновал это событие вдвоем с Ризенкампфом. 12 августа 1843 года он был зачислен в Инженерный корпус, с тем чтобы в следующем году отправиться на строительство одной отдаленной крепости. В первый же год работы инженером Достоевский окончательно убедился, что специальность инженера – не его призвание. 19 августа 1844 года он уходит в отставку и посвящает себя полностью литературному труду, который в дальнейшем принес ему заслуженную славу.
Глава 4
Поиск истины
Ничто не добывается с таким трудом, как истина.
Истина – это утверждение, проверенное опытом. «Только одно стремление найти истину – уже заслуга, даже если на этом пути и блуждаешь», – писал немецкий ученый Лихтенберг Георг Кристоф (1742–1799). Стремление познать еще не изведанное в жизни привело Достоевского в Петербургские молодежные кружки. Там он получил возможность высказывать свое мнение об общественной и политической жизни в стране и читать отрывки из своих произведений, которые уже начал писать.
В мае 1845 года он стал посещать кружок популярного и талантливого литературного критика Виссариона Григорьевича Белинского (1811–1848), а с 15 ноября 1845 года – кружок литератора Ивана Ивановича Панаева (1812–1862) и сразу же влюбился в его красавицу жену Авдотью Яковлевну (1819–1893). Членами этих кружков были известные литераторы, и среди них – Н.А. Некрасов и И.С.Тургенев.
К этому времени Белинский уже познакомился с повестью Достоевского «Бедные люди», еще не опубликованной. Первыми прочитали ее Григорович и Некрасов и выразили Достоевскому свое восхищение. Белинскому они заявили, что в России появился «новый Гоголь». Белинский сначала отнесся недоверчиво к их восторженному отзыву: «У вас Гоголи как грибы растут». Но, прочитав сочинение, отметил его высокий художественный уровень, а Достоевского назвал «новым светилом» в русской литературе. «Да вы понимаете сами, что написали? Вы до самой сути дела дотронулись. Цените ваш дар, оставайтесь верным себе, и будете великим писателем», – сказал Белинский автору при встрече.
Услышав такую высокую оценку своему творчеству, Достоевский удивился: «Неужели я так велик?» Брату Михаилу он пишет 16 ноября 1845 года: «Все меня принимают как чудо. Я не могу даже рта раскрыть, чтобы во всех углах не повторяли: “Достоевский то-то сказал, Достоевский то-то хочет делать”. Белинский любит меня, как нельзя более, считает, что я далеко ушел от Гоголя».
После этого на заседаниях кружка, по мнению А.Я. Панаевой, Достоевский стал «слишком явно выказывать свое авторское самолюбие, по молодости и нервности он не умел владеть собой, был высокого мнения о своем таланте, часто вступал в спор, горячился, противоречил другим, подозревал их в зависти к нему».
Кружковцы стали говорить, что «Достоевский возгордился и считает себя гением». Называли его «свихнувшимся, ненормальным». Некоторые подтрунивали над ним, особенно Тургенев Иван Сергеевич. В тот период это был красивый, вальяжный молодой человек, отличавшийся высокой эрудицией и остроумием. Он оживлял заседания кружковцев анекдотами, экспромтами, эпиграммами.
На одном из заседаний кружка рассказал притчу о том, как один персонаж из повести «Бедные люди» возомнил себя гением и оповестил об этом всю Россию. При этом Тургенев с особой интонацией много раз произносил слово «маточка», которое постоянно повторял один из персонажей повести Достоевского. Он знал о болезненной реакции Достоевского на критику, но, по словам А.Я. Панаевой, «не пощадил его самолюбия и его здоровья». На следующем заседании членов кружка Тургенев прочитал написанные совместно с Некрасовым стихи, высмеивавшие Достоевского:
«Витязь горестной натуры
Достоевский – милый пыщ,
На носу литературы
Рдеешь ты, как некий прыщ.
С высоты своей завидной,
Слух к мольбе моей склоня,
Брось свой взор пепеловидный,
Брось, великий, на меня».
Тургенев подшучивал над Достоевским не из злонамеренности, а от озорства, присущего молодости. Но Достоевский воспринял это болезненно. Панаева позже вспоминала: «Достоевский стал бледным, как полотно, весь дрожал, а потом убежал, не дослушав Тургенева, и в кружке больше не появлялся». Она хоть и не благоволила к Достоевскому, но выходку Тургенева и Некрасова посчитала оскорбительной: «Вместо того чтобы снисходительно смотреть на больного нервного человека, они его еще сильнее раздражали».
Достоевский не терпел оскорблений и насмешек над ним, на которые всегда реагировал гневными вспышками, «буквально выходил из себя». В такие моменты он терял контроль над своими эмоциями, «со всеми ссорился». С этого времени Достоевский стал еще более взвинченным и обидчивым. Его нервозность чувствовалась даже в мимике лица, «в нервном подергивании губ, в каждом движении быстром и порывистом» (воспоминания кружковцев). Любил похвалу и бурно реагировал на критику. Белинский после опубликования повести «Хозяйка» усомнился в гениальности Достоевского: «Повесть “Хозяйка” трудно читать, – сказал он на заседании кружка, – она растянута, многословна, сны переплетаются с явью». Достоевский был оскорблен и заявил, что он еще покажет себя: «Будущее недалеко, и вы меня со временем увидите».
Белинский отнесся с пониманием к реакции Достоевского и заявил: «Достоевский, несомненно, талантлив, а гением он считает себя по болезни, от сильного раздражения нервов, и ему непременно нужно лечиться». Когда появились отрицательные отзывы на две очередные повести Достоевского – «Двойник» и «Хозяйка», он потребовал от Некрасова не печатать их на страницах его журнала. Произошел крупный разговор, после которого Достоевский, по воспоминаниям современников, «выбежал из кабинета Некрасова в страшном возбуждении. Не мог попасть в рукав пальто, выхватил его из рук лакея и выбежал на улицу».
«Достоевский просто сошел с ума, до бешенства дошел», – заявил Некрасов своим сотрудникам.
Друзьям Достоевский сказал, что в кружках Белинского и Панаева «все завистники, бессердечные и ничтожные люди», и он их скоро всех «втопчет в грязь». Взаимная вражда Достоевского и Тургенева продолжалась много лет. Встретив через несколько лет Тургенева в Москве на одной из конференций, Достоевский не ответил на его поклон и, отвернувшись, громко произнес: «Велика Москва, но и здесь меня нашли. Никуда от вас не скроешься». Примирение произошло только за несколько месяцев до смерти Достоевского.
Несмотря на расхождение с кружком Белинского, Достоевский болезненно отреагировал на его безвременную (в 37 лет) смерть в 1848 году, заявив, что потеря Белинского – это «великое несчастье для России». Покинув кружок Белинского, Достоевский вскоре становится членом кружка Михаила Васильевича Буташевича-Петрашевского (1821–1866) – переводчика в Министерстве иностранных дел. В этом кружке Достоевского приняли благожелательно, оценили по достоинству его литературный талант.
Руководитель кружка Петрашевский имел европейское образование, но отличался экстравагантностью, его считали сумасбродным и эксцентричным. Однажды пришел в церковь в женской одежде. На замечание стража порядка, что он, видимо, переодетый мужчина, заявил: «А вы, по-моему, переодетая женщина». Но на собраниях кружка, которые проводились в его доме один раз в неделю по пятницам с 9 часов вечера до 2 часов ночи, он был серьезен, высказывал собственное мнение об устройстве общества в России, считал, что оно не соответствует нуждам россиян. На заседаниях кружковцы читали запрещенную литературу, говорили о свободе слова, об отмене крепостного права, о необходимости превращения России из политического государства в правовое. Достоевский считал, что преобразования в России нужно начинать с обучения беднейшего населения грамоте: «Распространение образования – вот главная задача нашего времени».
Ахшарумов Дмитрий Дмитриевич (1823–1910), оставивший свои воспоминания о Достоевском, стал посещать «пятницы» только в декабре 1848 года, за 4 месяца до ареста. На одном из вечеров он с жаром говорил о том, что «нужно разрушить старый общественный порядок и возвестить народу о новой жизни, нищенское существование людей превратить в роскошное, полное богатства, всю землю покрыть дворцами и разукрасить цветами. Вот великая цель, выше которой не может быть на земле». Эта речь стала поводом для его ареста.
Одним из активных членов кружка был Николай Александрович Спешнев (1821–1882). Он возглавил радикальную группу кружка, к которой примкнул и Достоевский. Ее целью было свергнуть путем переворота самодержавие и создать демократическое государство. Но какой переворот могли совершить кружковцы, не имевшие в своем распоряжении ни армии, ни оружия, ни материальных средств, ничего, кроме одного старого печатного станка? Стремясь к переустройству общества, они, видимо, не имели четко продуманного плана действий и реальных возможностей осуществления своей идеи. Это была лишь зыбкая мечта. Но, как писал В.Г. Белинский, «мечта – это призрак, форма без содержания. Мечтать в девятнадцатом веке смешно. Действовать! Вот лозунг нашего века».
Не знали петрашевцы, что в их рядах еще в 1847 году появился подосланный полицейской службой провокатор – студент Петербургского университета Петр Дмитриевич Антонелли, сын академика живописи Д.И. Антонелли. Он передавал правоохранительным органам все данные о работе кружка. В списке членов кружка рядом с фамилией Достоевского написал: «Один из важнейших».
На донесении о петрашевцах император Николай I написал 21 апреля 1849 года: «Приступить к арестованию. С Богом». В ночь с 22 на 23 апреля 1849 года в квартире Достоевского был произведен обыск, изъяты некоторые книги и рукописные материалы. Сам он был помещен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, которую декабрист А.М. Муравьев назвал «отвратительным памятником самодержавия». В ту же ночь были арестованы и другие петрашевцы. Их посчитали опасными для общества, так как «несли крамолу и разжигали ненависть к существующему строю».
Глава 5
У края могилы
23 апреля 1849 года Достоевского, переодетого в арестантскую одежду – холщовую рубашку и войлочные туфли без задников, поместили в одиночную камеру Алексеевского равелина (крепостное сооружение, возведенное в царствование Анны Иоановны и названное по имени ее деда царя Алексея Михайловича). «Тут мне и конец», – подумал Достоевский, переступив порог каземата. Не думал он, что благородные намерения об улучшении участи народа обернутся заточением в крепость. Но через несколько дней он освоился с обстановкой и убедился, что условия содержания в крепости довольно сносные. Он был изолирован от окружающего мира, но не страдал от этого, так как для занятия творчеством он всегда искал уединения. К тому же ему разрешили пользоваться письменными принадлежностями и книгами, что для него было особенно необходимо.
Достоевский всегда был равнодушен к комфорту, и ему достаточно было наличия кровати с соломенным матрасом, табуретки и столика, прикрепленного к стене. На прогулку его водили, как и других заключенных, один раз в день в сопровождении конвоя. Несмотря на то что заключенные видели друг друга только издали, Петрашевский сумел на куске штукатурки нацарапать свою инструкцию: «Не поддаваться на провокации, не оговаривать товарищей, требовать очных ставок».
Из 23 осужденных петрашевцев в крепость был доставлен только 21. Двое из них избежали заточения в крепость: Р.А. Черносвитов сразу был отправлен в ссылку, В.П. Катенев в связи с душевным расстройством был госпитализирован в психиатрическую больницу. Судебное разбирательство началось лишь 30 сентября 1849 года и продолжалось до 16 ноября того же года. За время пребывания в крепости Достоевский успел написать рассказ «Маленький герой», содержание которого было оптимистичным и, казалось, не соответствовало тюремному положению автора.
В суде Достоевскому было предъявлено обвинение в том, что он в кружке Петрашевского читал письма Белинского и присутствовал при чтении сочинения поручика Н.П. Григорьева «Солдатская беседа», в котором усмотрели «крамольное содержание». Достоевский не думал, что приговор будет слишком суровым. Он считал, что защитой его доброго имени будут чистота его совести перед обществом и благонамеренность помыслов.
Но военный суд посчитал действия Достоевского опасными для общества и приговорил: «Отставного инженера-поручика Ф.М. Достоевского за недонесение о распространении письма Белинского и сочинений поручика Григорьева лишить чинов, всех прав состояния и подвергнуть смертной казни расстрелянием». 19 декабря 1849 года на постановлении суда Николай I написал резолюцию: «Быть посему». О смертном приговоре Достоевский узнал только 23 декабря 1849 года, уже стоя на эшафоте.
Из Петропавловской крепости петрашевцев привезли на Семеновский плац, где они впервые за 8 месяцев вблизи увидели друг друга. В похудевших, бледных, обросших волосами людях с трудом можно было узнать прежних молодых и крепких кружковцев. Им разрешили пожать друг другу руки, а Достоевский успел прочитать написанный в крепости вышеназванный рассказ стоявшему рядом Николаю Александровичу Момбелл.
Один из военных должностных лиц прочитал постановление суда и указ императора о смертной казни. Приговор оказался неожиданным и потряс петрашевцев. О том, какое ошеломляющее впечатление произвело это сообщение, позже вспоминал Ахшарумов Дмитрий Дмитриевич: «Чувство убийственной тоски и мрачные зловещие предчувствия овладели мною. Несколько минут я был без мысли, как бы ошеломленный ударом в голову, мне показалось, что я стою на пороге конца моей жизни». Эти же чувства в тот момент испытали и все остальные петрашевцы. Дальнейшие действия военных не оставили у них сомнений, что их готовят к смертной казни.
На них надели белые балахоны с капюшонами (саваны) и возвели на эшафот. К каждому подошел священник с крестом и с молитвой о принятии смерти «с христианским смирением». От исповеди и покаяния все отказались, но крест поцеловали.
Первую группу приговоренных – М.В. Петрашевского, Н.А. Момбелли и Н.П. Григорьева – подвели к трем столбам и привязали к ним с заведенными назад руками. Надвинули на глаза капюшоны и лишили их возможности взглянуть в последний раз на землю, эту твердую опору, которая пока еще не исчезла под их ногами. Остальных свели с эшафота и поставили лицом к тем, которые должны были через несколько минут принять смерть. Поэт Александр Иванович Пальм (1822–1895) за недостатком улик был освобожден от наказания. Он подошел к каждому петрашевцу, обнял и попрощался. «Да хранит вас Бог», – произнес он со слезами на глазах. Достоевский, одетый в саван, стоял во второй тройке рядом с Сергеем Федоровичем Дуровым (1816–1869) и поэтом Алексеем Николаевичем Плещеевым (1825–1893).
– Ну, каковы мы в этих одеяниях? – попытался пошутить кто-то из них.
Но Достоевскому было не до шуток. Он теперь не сомневался, что обречен, что стоит у последней черты своей жизни. Он с ужасом ждал, «когда часы пробьют в последний раз» (Блок), и уже всем своим существом ощущал надвигавшуюся смерть. Один из сильнейших инстинктов человека – инстинкт сохранения жизни – был подавлен чувством глубокого отчаяния и бессилен был перед предстоящей катастрофой. Да и как он мог проявить себя у человека, уже покрытого саваном и стоявшего на пороге гибели.
Достоевский был из привилегированной семьи и сам был уже известным писателем, но он был признан «врагом самодержавия», а потому опасен и не заслуживал никакого снисхождения. Жестокий самодержавный режим не щадил таланты. Здесь, у края могилы, Достоевский пережил глубокий стресс. Душевный мир его был нарушен и поколеблен: он ясно осознал весь ужас своего положения. Он должен умереть теперь, когда имя его стало известно в литературных кругах и он был полон новых творческих замыслов, которые погибнут вместе с его физической смертью. А ведь он еще не успел достаточно познать окружающий мир, познать самого себя и определить свои возможности, не успел создать свою семью, хоть ему было уже 28 лет. И жажда жизни, о которой он раньше мало думал, теперь с невероятной силой ожила в его обостренном сознании.
Сейчас он понял, что жертвовал своей жизнью ради идеи, несбыточной мечты о лучезарном будущем человечества. Но это были запоздалые мысли и потому бесполезные. Он уже чувствовал дыхание смерти, и ему оставалось только отсчитывать минуты, приближавшие его к гибели. А он страстно хотел хотя бы на короткое время задержать уход из жизни. Он не думал больше ни о переустройстве общества, ни о судьбах человечества, того человечества, ради которого он встал на опасный путь борьбы за его будущее, того человечества, которое теперь не могло и не пыталось защитить его от смертельной опасности. Он понимал, что человек смертен и к каждому придет свой смертный час, но не все умирают в таком молодом возрасте и такой ужасной насильственной смертью.
Здравомыслящий человек не может привыкнуть к виду смерти и смириться с ее неизбежностью. Только глубокие старики да тяжело больные люди, не осознающие своего положения, равнодушны к смерти. У Достоевского был сильно выражен инстинкт сохранения жизни, присущий всем живым существам, и в такой же степени у него был сильным инстинкт ненависти к смерти. Можно было представить себе, что чувствовали трое привязанных к столбам молодых людей, когда 16 солдат направили на них дула ружей в ожидании команды к залпу. Это была самая страшная минута. Ахшарумов позже вспоминал: «Момент был ужасный. Ждать, что прольется кровь, и они упадут мертвыми, было отвратительно и страшно».
– Скоро мы будем с Христом, – сказал Достоевский стоявшему рядом Дурову.
– И горстью праха, – добавил Дуров, не терявший присутствия духа и чувства юмора даже перед надвигавшейся смертью.
Поделиться книгой: