Помоги проекту - поделись книгой:
Осмотрев помещения, Бен отправился собирать доказательства. «Нам понадобится помощь», – заявил он. Сопровождающий офицер вызвал подкрепление, фотографов, кинооператоров, стенотипистов, чтобы «запечатлеть для мира истинное значение немецкой культуры». Комендантом лагеря теперь был русский капитан, который много лет был военнопленным в Флоссенбюрге. Он предложил Бену любую помощь, «и я занял два больших кабинета в качестве нашей штаб-квартиры». В лагере он встретил двадцатидвухлетнего лейтенанта из Югославии, который изучал медицину в Кембридже, но был захвачен в плен нацистами во время отпуска на родине. «Я называл его Вилли и назначил своим главным помощником, потому что, в дополнение к его острому интеллекту и глубоким знаниям о лагере, он свободно владел семью языками». Некоторые заключенные до самого освобождения прятали книги со статистикой и теперь приносили их следователям. Бен назначил команду, которая изучала данные и составляла таблицы. Лезак и еще два француза, которые долго были в плену, продолжили писать историю лагеря. Остальным Бен поручил записать имена всех эсэсовцев, работавших в концентрационном лагере. Больных, которые лежали в лазарете, опросил врач. Остальных свидетелей опрашивал Бен в своем кабинете.
Вскоре на пороге его кабинета появился русский капитан. Он решал рабочие вопросы, и у него возникло несколько проблем. Первой была «проблема гомосексуализма». Это было распространенное явление в лагере, где не меньше семидесяти заключенных насиловали молодого узника. По его словам, российские законы запрещали подобное поведение, и он хотел узнать, как к таким вещам относятся в Америке. Бен объяснил, что в Америке гомосексуализм тоже под запретом, «но наказывать заключенных, которые уже достаточно наказаны, за то, что они совершили на пороге смерти, не имеет никакого смысла». Юношу, который подвергся надругательствам, немедленно вывезли из лагеря и передали на попечение американских врачей. «Капитан, казалось, почувствовал облегчение», – заметил Бен.
Вторая проблема состояла в том, что среди заключенных были немецкие солдаты и сотрудники гестапо, которые отбывали наказание за преступления, совершенные при исполнении служебных обязанностей. Когда пришли американцы, их тоже освободили. Бен приказал составить список. В случае если их поймают, с ними будут обращаться как с обычными военнопленными.
Третья проблема касалась «капо» – привилегированных заключенных, которые сотрудничали с лагерной администрацией и надзирали за другими узниками. Иногда капо были более жестокими, чем СС. Что с ними следовало делать? «Сначала я думал, что мы поступим с ними так же, как намеревались поступить с военными преступниками», – решил Бен. Он вызвал свидетелей, которые дали показания под присягой против обвиняемых. Первого капо несколько свидетелей обвинили в том, что он до смерти избил больного француза резиновым шлангом. Бен вызвал заключенного и провел очную ставку на основе собранных фактов. Мужчина провел в плену шесть лет. Бен предъявил ему обвинения в том, что он оказывал фашистам услуги и жестоко обращался с простыми заключенными, чтобы получить некоторые привилегии. «Он отрицал все это, но лгал слишком очевидно», – сделал вывод Ференц. Другой капо, как рассказали заключенные, убил нескольких пациентов в лазарете. Он заталкивал им в рот шланг и включал воду под сильным напором. «Прокуроры и комендант лагеря пришли к единому мнению о том, что эти мужчины должны получить за свои преступления не более нескольких месяцев тюремного заключения», – таким был вердикт. В других частях мира эти преступления, несомненно, будут преследоваться как убийства, но в условиях «когда убийство столь же обыденная вещь, что и еда», возникает вопрос о том, как должен ответить за содеянное обвиняемый, если он делала только то, что творилось на его глазах изо дня в день. «Можем ли мы применять ценности и нормы цивилизованного мира к людям, которые четыре или пять лет находились в лагере смерти?» Бен не мог сходу ответить на этот вопрос. Он посадил обоих мужчин в «довольно удобные камеры» на территории лагеря. «Они, вероятно, проведут в заключении месяц-другой, и это будет разумно», – посчитал Бен.
Расследование в концентрационном лагере Флоссенбюрг длилось несколько дней. 1 мая Бен сообщил Гертруде сенсационные новости: «Прошлой ночью я спал в постели оберштурмбанфюрера». Речь шла о последнем нацистском коменданте лагеря Максе Кёгеле, «главном кошмаре Флоссенбюрга», при котором были зверски убиты тысячи людей. «Улики против него собраны, и некогда гордый предводитель теперь не больше, чем просто пойманный преступник», – написал Бен. Несколькими неделями ранее он отдал приказ о «марше смерти» заключенных, которые едва были в состоянии идти, в концентрационный лагерь Дахау. Перед тем как американцы появились на месте преступления, он исчез с бумагами заключенных и был арестован лишь в июне 1945 года. Вскоре он повесился в тюрьме. В то время как заключенные жили в «жалких кишащих вшами хижинах», «переполненных, как сардины», всего в двух шагах в «роскошном доме» наслаждался жизнью нацистский начальник. Он бежал так поспешно, что оставил практически все: «Я достал чистые простыни из его шкафа и высморкался в его носовой платок». Когда Бен писал эти строки, он был одет в банный халат оберштурмбанфюрера и его новые тапочки, «а лежать, набрав в ванну горячей воды (пусть и с некачественными немецкими солями для ванны), было величайшим наслаждением».
Был вечер; позади остался напряженный день. «Я собрал показания под присягой у людей всех национальностей». Заключенные были из разных стран, больше всего из Польши, Советского Союза, Венгрии, Германии, Чехословакии, Италии и Югославии. Оставшиеся в лагере бывшие заключенные объявили 1 мая своим «Днем освобождения». Советская власть задавала тон, поэтому не случайно празднование выпало на День трудящихся. В центре лагеря установили большую сцену. Развевались флаги США, Великобритании и СССР. Висели написанные заключенными портреты Черчилля, Сталина и недавно умершего американского президента Рузвельта. В самом верху на платформе прикрепили табличку «Thanks To Our Liberators» («Спасибо нашим освободителям»). Ночью накануне к Бену пришла делегация заключенных, чтобы узнать, как написать эти слова без ошибок. Представители разных наций сформировали отряды, и каждый отряд прошел вокруг площади под флагом своей страны. Все произносили «длинные, витиеватые речи, благодарили союзников и осуждали капиталистическую систему». Одна группа маршировала без флага. Бен спросил, кто это. «О, так это евреи», – услышал он в ответ.
Конец войны без духа праздника
7 мая 1945 года, после длительного перерыва, Бен сделал еще одну запись в своем маленьком карманном дневнике. «Сегодня вечером я услышал по радио, что война окончена!» – написал он черными чернилами красивым почерком. Германия объявила о полной капитуляции. Военные действия были прекращены. 30 апреля Гитлер покончил жизнь самоубийством в своем подземном бункере в Берлине. «Тысячелетний рейх», просуществовав 12 лет, закончился грудой развалин. Вторая мировая война, которая была спровоцирована нацистами и продолжалась в Азиатско-Тихоокеанском регионе до тех пор, пока американские атомные бомбы не были сброшены на Хиросиму и Нагасаки в начале августа, после чего Япония капитулировала, унесла по меньшей мере пятьдесят миллионов жизней. Безусловно, наибольшей кровью заплатил советский народ – его потери составили примерно половину от общего числа погибших. Среди жертв немецких массовых преступлений выделялись европейские евреи. Около шести миллионов евреев были убиты нацистами. Решающим шагом на пути к привлечению виновных к ответственности стала Потсдамская конференция, состоявшаяся в июле и августе 1945 года. Победоносные державы США, Великобритания и СССР установили послевоенный порядок. Территория Германии была разделена на четыре зоны оккупации – Франция также получила часть, – управляемые военными администрациями.
Главнокомандующие заседали в Союзном контрольном совете, высшем оккупационном органе, который также издавал законы. Закон Союзного контрольного совета № 10[20] стал важнейшей правовой основой для судебного преследования за преступления нацистов.
В письме к своей возлюбленной, также датированном 7 мая, Бен описывает свою реакцию на известие об окончании войны. Задолго до этого события он думал, что сойдет с ума от радости. «На самом деле я спокойно слушал, оставаясь серьезным, и в это до сих пор очень трудно поверить», – отметил он. Его товарищи проявили похожие чувства: ни диких криков, ни ликования, ни дождя из конфетти. Кто-то сказал: «Думаю, это стоит отметить», но ничего не произошло. «Не было никакого особого шума. День окончания войны был обычным, как любой другой день». Он записал в дневнике: «Конец войны оказался разочаровывающей противоположностью ожиданиям. Никто не выглядел особо впечатленным».
Так почему не было эйфории и ликования? «Быть может, это потому, что солдаты – не вполне люди, а всего лишь солдаты, и это что-то другое». И то, что немцы подписали акт о капитуляции, было «лишь одним шагом, притом не самым важным в нашей жизни». А самым важным был другой вопрос: «Когда же мы вернемся домой?»
Но это время еще не пришло. Несмотря на то что война в Европе закончилась, многое еще предстояло сделать.
Только сейчас весь масштаб нацистских преступлений проявился во всех жестоких деталях. «Дело о военных преступлениях» переживало бум. В офис Бена только что наняли одиннадцать новых сотрудников. Бен теперь носил «звучное» звание «руководителя аппарата», но его это мало волновало. Гораздо охотнее он работал на выездах, и вскоре этому желанию суждено было исполниться. Вместе с 3-й армией США он нацелился на юг. После короткого визита в Дахау (поскольку лагерь, освобожденный в конце апреля другой американской армией, не входил в зону его ответственности) Бен занялся расследованием в чудовищном концлагере в Австрии.
Живые мертвецы из Маутхаузена
Нет такого концентрационного лагеря, который не был бы невообразим по человеческим меркам, но концентрационный лагерь Маутхаузен показался Бену особенно жестоким. «Маутхаузен был одним из худших мест в мире, и мой разум до сих пор отказывается верить в то, что я там видел», – отметил он в дневнике 11 июня спустя несколько недель после осмотра. Он «никогда не мог забыть» истощенные скелеты концлагеря Эбензее (филиала Маутхаузена), где тысячи и тысячи людей систематически умирали от голода. Письмо «любимой Труди» от 15 мая 1945 года, в котором он подробно рассказывает о Маутхаузене, начинается многозначительной фразой: «Дунай ни синий, ни красивый; по крайней мере, в это время года». Последние шесть дней непрестанно светило солнце, но ни река, ни крутые холмы, ни великолепная погода не могли озарить гнетущий пейзаж хоть искрой радости.
Место для лагеря выбирали руководители СС. Вскоре после аннексии Австрии в марте 1938 года Гиммлер, начальник Главного административно-хозяйственного управления СС Освальд Поль и главный инспектор немецких концлагерей Теодор Эйке осмотрели участок на берегу Дуная под Линцем. Там находился большой карьер «Винер Грабен». Увиденное удовлетворило эсэсовских начальников, и уже в конце апреля они распорядились об учреждении Германской корпорации вскрышных работ для добычи гранита. Работу должны были выполнять заключенные. В августе 1938 года из Дахау в Маутхаузен перевели примерно триста человек, которые построили лагерь. К концу года в лагере насчитывалось более тысячи заключенных. Если вначале это были в основном преступники и «бродяги», осужденные нацистской судебной системой, то с 1940 года к ним добавились испанские республиканцы – участники гражданской войны, бежавшие во Францию после победы Франко и переданные немцам режимом Виши. В период с августа 1938 года по май 1945 года в концентрационном лагере Маутхаузен находилось около 197000 узников. По меньшей мере 95 тысяч заключенных погибли. Более 14000 из них были евреями. Там были стационарная газовая камера и мобильная «душегубка», чтобы совершать убийства более эффективным способом. Последние жертвы Маутхаузена были отравлены «Циклоном Б» 28 апреля, когда война практически подошла к концу.
Бен поехал в Линц и отчитался перед майором в штабе дивизии. На следующее утро он на джипе отправился в Маутхаузен. На узкой крутой дороге он встретил сотни людей. «Но многие из них никуда не шли. Они лежали в пыли, и впалые глаза смотрели из их костлявых лиц». В верхней части подъездной дороги он увидел стену из больших каменных блоков, через равные промежутки перемежающуюся со сторожевыми башнями. «За этой монументальной каменной крепостью находились 25 000 умирающих и мертвых душ», – написал Бен. Другие виденные им лагеря – постройки из дерева, окруженные заборами из колючей проволоки, – выглядели как временные. «Но этот был построен, чтобы стоять вечно. Добротное место для уничтожения «врагов рейха». Бен медленно проехал через ворота. Во дворе его встречала толпа людей. Одни были совсем без одежды, другие кутались в лохмотья или носили штаны в полоску. К нему подбежал темнокожий мальчик. Тонкий, как тростинка, он протягивал свою тощую руку. «Сигаретку, сигаретку, Касабланка, Касабланка», – клянчил он. По названию Бен понял, что мальчишка попал сюда из Марокко. Стоящая вокруг толпа с любопытством наблюдала, удастся ли мальчику выклянчить сигарету. Бен не осмелился исполнить его желание, потому что опасался, что мальчика собьют с ног. «Я лишь грустно покачал головой и пошел дальше», – записал он.
Одну из канцелярий лагеря следственная группа использовала как базу. Заключенные сформировали интернациональный комитет, в состав которого вошли представители каждой страны, чьи граждане содержались в лагере. Они дали показания под присягой о том, что происходило с ними и их соотечественниками. Кто-то был словоохотлив, кто-то взбешен, но все без исключения подписались под одним и тем же требованием: правосудие должно свершиться, а виновные ни при каких обстоятельствах не должны уйти от наказания. Из описаний было ясно, что надзиратели использовали целый арсенал приспособлений для пыток. Побои были настолько обычным делом, что их не стоило и упоминать. Заключенных избивали железными цепями, зимой голых выводили на мороз и обдавали горячей и холодной водой, расстреливали якобы «при попытке к бегству», отправляли в газовый душ или в лазарете вводили внутривенно бензол. В главном лагере было три крематория, и хотя эсэсовцы пытались замести следы, некоторые из них скрыть было невозможно. Попытка спрятать газовые вентили, замазав их штукатуркой, также не увенчалась успехом, «потому что у них не было времени убивать всех, кто знал об этом, а предполагаемые жертвы стремились раскрыть методы своих мучителей».
Освобожденные заключенные показали Бену и огромную каменоломню. «Каждый камень стоил человеку жизни», – сказал один из них. Одним из излюбленных «нацистских видов спорта» было приказывать заключенным прыгать через большие камни. «Тех, кто отказывался, насильно сбрасывали вниз. Раздробленные кости все еще виднеются среди валунов». Намекая на владельца Германской корпорации вскрышных работ, Бен писал: «“Акционерами” каменоломни были члены СС и лидеры нацистской партии. Кровь рабов была их дивидендами, и жирдяи знатно поживились на человеческих страданиях».
Горе в Маутхаузене имело множество лиц; оно смотрело на Бена не только глазами детей, но и глазами белокурых женщин, когда он проходил через казармы и видел «живых мертвецов». Он спросил одну четырнадцатилетнюю девочку из Венгрии на ее родном языке, где находятся ее родители, и она расплакалась. «Она выглядела как старая женщина и была похожа на высохший скелет. Глядя на нее, я задавался вопросом, на чем же держится ее бестелесная жизнь. На следующее утро я получил ответ на свой вопрос. Я видел, как ее крошечное тело несли в крематорий. Теперь ее положат в деревянный гроб и похоронят за пределами тюремных стен», – писал Бен. Он встречал новорожденных, которым было всего две-три недели, обернутых в лохмотья, живущих в грязи без пропитания, «не имевших ничего, кроме рыданий». «С робкой надеждой» их матери интересовались, когда они наконец-то смогут уехать. «И я не мог дать ответа, потому что существовало так много лагерей и так много тысяч не менее несчастных людей, что для этого требовалось время, и каждый день был для них вечностью», – понимал Ференц.
Было еще много других вещей, которые он видел и делал, но сейчас он не мог всего описать: «Это ужасно и душераздирающе». Человек, который говорит о себе, что видел столько страданий, сколько не видел ни один современник этого кровавого века, начал опасаться за свою человеческую способность к восприятию. Он боялся, что жуткие картины, засевшие в его памяти, могут притупить его чувства и навредить его внутреннему миру. «Я даже на мгновение не хочу задумываться о том, что один только вид всех этих вещей творит со мной. Как я смогу когда-либо снова стать настолько изнеженным, чтобы ухаживать за поцарапанным пальцем, или заботиться о других мелочах, которые отныне будут казаться настолько несущественными?» – он мог бы говорить бесконечно, «но всегда об одном и том же». Уже рано утром он отправился в следующий филиал Маутхаузена. Это был Эбензее.
Одиннадцать дней спустя, в середине мая, Бен приехал в Эрланген и написал Гертруде о расследованиях, проведенных в Эбензее. Филиал Маутхаузена был во многих смыслах беспрецедентным и одним из «самых запоминающихся» мест, в которых он побывал. Обычных орудий пыток здесь в основном не было, тем не менее сам лагерь представлял собой ужасное место. Большинство заключенных умерло от голода. Их принуждали работать на каменоломне, «и пищевой рацион был таким, что люди в течение шести месяцев умирали».
Когда американская армия освободила лагерь, в нем немедленно установили полевой госпиталь. Бен проходил через палаты и видел пациентов. «Смерть была повсюду. Но многие были еще живы, и американцы пытались спасти хотя бы то, что осталось от этих жизней», – писал он. Перед одной из казарм стояли ведра с водой, в которых заключенные мыли больных. «Это было невообразимое зрелище». Жалкие тельца, состоящие лишь из кожи и костей, несли в ванну «как младенцев», едва ли кто-то из них весил более 80 фунтов (чуть более 36 килограммов). Их ставили прямо в ведра и поливали водой. «Словно безжизненные марионетки, эти некогда человеческие существа валились на тех, кто их купал. Их головы запрокидывались назад, а руки вяло свисали. И все же эти скелеты, еле стоявшие на тонких как спички ногах, были живыми существами – людьми, которые в другой жизни могли быть знаменитыми и влиятельными. Теперь они были беспомощными куклами, похожими на животных, которым не давали умереть».
Тот, кто не видел этого своими глазами, не может в полной мере представить себе эту сцену. «Все это кажется диким кошмарным сном», – жазал Ференц.
Процессы Дахау
Завершив выездные следственные действия на огромной территории Маутхаузен – Гузен, Бен вернулся в Баварию. В Мюнхене он посетил «знаменитую пивную» Гитлера. Должно быть, раньше это было чудесное место, подумал он. Теперь большая его часть лежала в развалинах, но «джи-ай» все равно каждый день могли там выпить. Из Мюнхена он поехал в Эрланген в Средней Франконии; там армия США захватила расположение немецкого гарнизона. Американцы назвали его «Казармы Ферриса», в честь американского героя войны, погибшего в Тунисе в 1943 году. В группе по расследованию военных преступлений Бен как руководитель аппарата писал отчеты о расследованиях, которые впоследствии легли в основу различных судебных процессов, проводимых американской системой военной юстиции. Помимо Нюрнберга основным местом судебных процессов был Дахау, где находился классический пример немецкого «лагерного порядка».
В ходе основного судебного разбирательства в Маутхаузене в период с конца марта до середины мая 1946 года 61 подсудимый был признан виновным: 58 из них приговорили к повешению; позже 9 из них смертные приговоры заменили пожизненным заключением. В ходе разбирательства был дан ответ на вопрос, поставленный Беном: должны ли «тюремные функционеры», или капо, предстать перед правосудием. Троим капо были предъявлены обвинения в суде над надзирателями в Маутхаузене. Всех приговорили к смертной казни, приговор привели в исполнение. Помимо основного судебного разбирательства, было проведено множество параллельных процессов с участием 238 обвиняемых. Обвиняемыми на одном из судов были четверо испанских капо. Состоялось также несколько судебных разбирательств, касающихся концентрационных лагерей Флоссенбюрг и Бухенвальд. В каждом случае обвинение основывалось на результатах расследований, которые Бен и другие следователи собрали в рамках «Программы по военным преступлениям».
Расследования Бена по линчеванию летчиков авиации союзников привело к так называемым процессам об авиаторах. В одном только Дахау состоялось 200 судов. Самым значительным был процесс против обергруппенфюрера Юргена Штропа и других соучастников, продолжавшийся до марта 1947 года. Речь шла о различных убийствах пилотов, которые Бен также расследовал в Гессене. Как генерал-лейтенант войск СС и полиции на территории «Рейн – Вестмарк» убежденный нацист был привлечен к ответственности за план по совершению общеуголовных преступлений («Общий умысел»). От нацистских властей поступали официально зарегистрированные недвусмысленные указания, что армия и полиция не должны препятствовать самосуду, а виновные должны оставаться безнаказанными. При этом убийства летчиков нарушали как международное, так и немецкое право. Обращение с авиационными экипажами на территории противника регулировалось Гаагской конвенцией о законах и обычаях сухопутной войны (1907 года) и Женевской Конвенцией об обращении с военнопленными (1929 года), обе из которых были признаны Германским рейхом. Штроп и двенадцать других подсудимых были приговорены к смертной казни в Дахау, другие получили тюремное заключение на срок от трех до пятнадцати лет. Некоторые приговоры, в том числе два смертных приговора, были впоследствии смягчены.
В Адлерхорст на джипе
Если по окончании боевых действий нагрузка на войска значительно снизилась, то у Бена, наоборот, прибавилось работы. «Я веду самую увлекательную жизнь в Европе, и историй об интригах и предательстве, убийствах, жестокости и выслеживании шпионов хватит на целую книгу», – написал он Гертруде из Эрлангена 23 мая. Происходило столько всего, что ему не хватало времени писать.
Интересная история приключилась с ним в Оберзальцберге под Берхтесгаденом. На своем джипе с прицепом Бен отправился в ставку Гитлера «Адлерхорст» («Орлиное гнездо»)[21] высоко в Баварских Альпах, чтобы найти свидетельства преступлений, совершенных руководством нацистов. В нацистскую эпоху этот район был «закрытой территорией фюрера». Развитая инфраструктура позволяла рейхсканцлеру использовать Берхтесгаден в качестве второй резиденции правительства и «филиала Берлина». Он с гордостью принимал государственных гостей в Бергхофе, которых впечатляла резиденция, расположенная на лоне великолепной природы. 14 июля 1944 года Гитлер в последний раз побывал в своей любимой ставке, после чего до 20 ноября 1944 года действовал в основном из ставки «Вольфсшанце» («Волчье логово») в Восточной Пруссии. 4 мая 1945 года американские и французские части оккупировали Берхтесгаден. 25 апреля Бергхоф был разрушен в ходе воздушного налета. Подразделения СС подожгли оставшуюся часть зданий. Вскоре 101-я воздушно-десантная дивизия США высадилась с воздуха на Оберзальцберг. На эмблеме дивизии был изображен орел, что оказалось весьма символично для захвата ставки Гитлера с воздуха. Резиденция осталась одним из немногих неповрежденных зданий[22].
По крутой извилистой дороге Бен поднялся на вершину горы, испещренной воронками после бомбардировок союзников. Сверху открывался великолепный вид. Он любовался пейзажем с террасы, по которой некогда разгуливал фюрер, и на мгновение ему показалось, что он «смотрит на мир свысока». Теперь он понимал, как того, кто стоял здесь, на вершине, могла одолеть мания величия. Бен описал этот случай в «Историях». Он не нашел здесь ни документов, ни других доказательств преступлений. Гитлер редко бывал в «Орлином гнезде», хотя резиденция часто фигурирует в популярных фильмах и рассказах. Бен закончил историю словами: «Мне не оставалось ничего другого, кроме как спуститься с горы и сообщить в штаб о своей ошибке».
Рандеву с антикваром Гитлера
Вместо этого ему повезло напасть на другой горячий след. В конце мая Бену сообщили, что один из самых разыскиваемых немцев пойман и задержан в Вюрцбурге. Его имя фигурировало в розыскном списке «Центральной канцелярии учета подозреваемых в военных преступлениях и преступлениях против безопасности». Канцелярия вела учет лиц, которых западные союзники подозревали в совершении военных преступлений. В Вюрцбурге арестовали Карла Габерштока, поставлявшего лично Гитлеру произведения искусства. Американцы подозревали, что именно Габершток стоял за международной кражей художественных ценностей нацистами. Габершток был родом из семьи банкира в Аугсбурге. В 1933 году он вступил в НСДАП и вскоре сыграл ведущую роль в культурной политике национал-социалистов. Он специализировался на немецкой живописи и европейских старых мастерах, а также торговал произведениями французских живописцев, таких как Гюстав Курбе и Эдуард Мане. В 1936 году он продал Гитлеру первую картину «Венера и Купидон» венецианского художника Париса Бордоне. Благодаря прямому контакту с фюрером он мог продавать картины Йозефу Геббельсу, Герману Герингу и Альберту Шпееру. В нацистском мире искусства он маневрировал между приспособленчеством и слабым противостоянием. Однажды он смог предотвратить сожжение произведений «дегенеративного искусства», но после 1939 года он стал самым влиятельным антикваром по «Специальному заказу в Линце». Это было кодовое название для плана, который был настолько амбициозен, насколько и грязен. Гитлер, неудавшийся художник, хотел собрать ранее не виданную коллекцию произведений искусства и позже представить ее в «Музее фюрера», специально построенном в австрийском Линце. Шпеер даже создавал проекты монументального здания. Коллекцию пополняли предметами искусства, которые были приобретены, в том числе с оказанием давления, конфискованы и отобраны насильно. Работы старых мастеров, принадлежавшие еврейским владельцам, разрешалось продавать «свободно», но не дороже одной тысячи рейхсмарок, тот есть фактически их изымали. После блицкрига на Западе Габершток продолжил путь торговли и воровства на территории оккупированной Франции. До конца войны тысячи картин, скульптур, предметов мебели, фарфоровых изделий и гобеленов из тайной коллекции Гитлера скрывали в различных хранилищах. Их стоимость исчислялась миллиардами. Бен чувствовал «огромный потенциал» этого дела, но был вынужден бороться с мнением начальства, о чем сообщил Гертруде в письме от 6 и 7 июня 1945 года. Его начальник заявил, что это «не имеет никакого отношения к военным преступлениям». Были даже попытки закрыть дело. Над этим также работало Управление стратегических служб – разведывательная служба Военного министерства. Неделю спустя в Вюрцбурге арестовали известного антиквара, и Бену удалось получить разрешение допросить подозреваемого. В воскресенье 3 июня он прибыл в то, что осталось от города Вюрцбург, с водителем и неизменно сопровождавшим его офицером. На месте средневекового города остался только «скелет». Королевские военно-воздушные силы Великобритании разнесли его вечером 16 марта. Удары с воздуха продолжались всего 20 минут, но уничтожили 90 процентов исторического центра. «Пораженные, мы проезжали через город-призрак», – написал Бен.
Найти временное жилье было нелегко; наконец, военная администрация предоставила им виллу за городом, принадлежавшую руководителю местного отделения НСДАП. На вилле оставались слуга и жена скрывавшегося нацистского деятеля, которые заботились о гостях. Сопровождавший офицер оказался не зеленым новичком, который пороху не нюхал, а бывалым воякой, закаленным в бою «плохим парнем». Лейтенант Дуайт Маккей, ирландец по происхождению, хорошо повоевал против танкистов Роммеля в Африке, а затем в Нормандии, где был ранен. Здесь Бен проявил свои юридические способности. Наскоро осмотревшись, он вышел и вернулся с ветчиной, маслом, хлебом, сахаром, кофе, фруктовым соком и несколькими банками персиков и помидоров из запасов армии США. Без лишних церемоний он объявил виллу штабом небольшого следственного подразделения и отправил слугу на кухню.
Затем Бен и Маккей отправились на поиски Габерштока. Они нашли его в местной тюрьме. Медленно к ним подошел обычный дедушка (1878 года рождения) с седыми волосами и закрученными усами. Выглядел он «довольно безобидно». «Полного сложения джентльмен поклонился и весьма печально на нас посмотрел», – описывал Бен их встречу. Они отвезли антиквара Гитлера на виллу и устроили трехдневный допрос. Бен знал, что Габершток представлял «власть, стоящую в тени трона», и мог принимать решения о милости и немилости на правах управляющего музея рейха. Габершток вел торговлю для «всех важных персон», «и о том, как те или иные картины были приобретены и кому они действительно принадлежали, знал больше, чем любой другой человек в Германии».
Можно было просто красть вожделенные ценности и отправлять их владельцев в концлагеря, но к таким грубым методам предпочитали не прибегать, поскольку «это смотрелось бы нехорошо». Карл Габершток описал более изощренную процедуру, используемую в оккупированной Франции: он расплачивался за бесценные картины из парижских музеев чеками от немецкого правительства, выписанными на Банк Франции. Затем «после простого процесса дипломатично обставленных финансовых переговоров» стоимость картин вычитали из военных долгов, которые Германия возложила на французов, «и все были квиты». В результате Гитлер «покупал» картину, не обогатив Францию ни на цент, так что фюрер извлекал «из всего наибольшую выгоду». Еврейских владельцев нацисты шантажировали под видом бюрократического порядка, ссылаясь на переселенческий и имущественный налоги для евреев и аналогичные правила, и вынуждали их продавать картины «за смехотворно низкую цену». К некоторым приходили сотрудники гестапо. «Никогда в истории не было более успешных коллекционеров произведений искусства», – пишет Бен. Габершток раскрыл пикантные факты соперничества Гитлера и Геринга, фигур номер один и два в Германском рейхе: оба временами торговались из-за одной и той же картины. В такие моменты антиквар старался держаться как можно дальше.
У Бена сложилось впечатление, что Габершток говорил открыто, но нервничал. Так получилось из-за техники допроса лейтенанта Маккея. Время от времени он вскакивал со стула и кричал с сильным американским акцентом: «Не лги мне, сукин ты сын, или я прямо здесь тебя уложу!» Габершток озадаченно смотрел и спрашивал у Бена: «Что он сказал?» Теперь Маккей объявил, что решает, когда повесить Габерштока – на этой неделе или на следующей. «Дедушка» никак не мог понять, «собираемся ли мы его арестовывать и всерьез ли угрожаем его жизни», – писал Бен в «Историях». Они с Маккеем отыграли роли «хорошего полицейского» и «плохого», а на следующий день поехали в маленький городок в этом районе, чтобы раздобыть белое франконское вино. Оно было «прозрачным и крепким», и Габершток разговорился. «В десять вечера он пожал всем руки и пообещал нам дорогие картины».
После того как Габершток подробно все рассказал, Бен отправился на поиски документов, содержащих сведения о краже произведений искусства от имени фюрера. Он стремился вернуть более или менее незаконно приобретенные предметы их законным владельцам, поэтому хотел получить записи Габерштока. Дом антиквара в Берлине разбомбили, но он успел вывезти свои бумаги и большую часть частной коллекции произведений искусства. Важные фонды коллекции хранились в Ашбахе под Бамбергом, где Габершток еще в конце войны нашел убежище у своего друга, барона фон Пёлльница. Замок был полон произведений искусства. Там же жил коллекционер Хильдебранд ГурлиттIX, который в ящиках привез в Ашбах ценные картины и рисунки. В джипе Бен и Маккей со своим заключенным направились через сельскую местность к замку. На неожиданном свидании Габершток и его жена упали друг другу в объятия и заплакали. «Никто не промолвил ни слова. Это была очень трогательная сцена», – написал Бен. Госпожа Габершток все еще молча пожала Бену руку. Барона не было – его арестовали несколькими днями ранее. Бен сказал супруге барона, что они займут три комнаты и какое-то время погостят в замке.
Из окна комнаты он видел «прекрасную лужайку и сад». Бен спал на «великолепной перине», прогуливался по мягким ковровым дорожкам и разглядывал мрачные картины на стенах– более воодушевляющее искусство явно скрывалось в ящиках Габерштока и Гурлитта. Проточной воды не было. Он предпочел бы двухкомнатное бунгало с горячим душем старому замку, иронизировал он в своем письме Гертруде. На званый ужин явилось около десяти других гостей. Они были «любезны и умны»; изысканная беседа проходила в основном на английском языке. Около полуночи госпожа Габершток открыла несколько бутылок благородного многолетнего шампанского, чтобы отпраздновать возвращение мужа. В два часа Бен улегся на свою перину. Маккей и другие несокрушимые выпивали до шести утра. На следующий день Бен отправил Габерштока «на работу». Он попросил его собрать свои документы. Кроме того, он допрашивал «другого антиквара», который остановился в замке; вероятно, Гурлитта. Разглядывая изысканные коллекции, он жалел, что не учил эстетику основательнее, поскольку «завидовал энтузиазму ценителей».
Рембрандт в соляной шахте
Несметные сокровища из коллекции Гитлера не были спрятаны в Ашбахе. Американские следователи обнаружили их в австрийском городке Альтаусзее. В 1943 году фюрер распорядился поместить произведения искусства в подземную соляную шахту, чтобы они могли пережить войну без повреждений. В непробиваемой бомбами горе были почти идеальные условия для хранения ценных полотен. Температура постоянно держалась на отметке 8 градусов Цельсия, а влажность составляла 75 процентов. Здесь обнаружился второй горячий след, по которому шел Бен, чтобы прояснить «самую крупную кражу произведений искусства в истории». Уже 23 июня он смог подробно рассказать Гертруде о последних расследованиях. Снаружи огромная шахта выглядела как маленькая гостиница, за которой начинались низкие пещеры. Вход строго охранялся. «Я вынужден был показать свое удостоверение десять раз, прежде чем мне позволили войти». Печать «По приказу генерала Паттона» творила чудеса. Охранники вытягивались по стойке смирно и отдавали честь со словами «Есть, сэр!», когда Бен спрашивал у них дорогу.
Он шел по узким рельсам рудника, пока не вышел в большую пещеру. Бен увидел множество запертых металлических дверей, охраняемых часовыми. За каждой дверью скрывалось хранилище. Несколько местных жителей упаковывали картины. Они складывали полотна в деревянные ящики, затем выносили из шахты и погружали на грузовики армии США. «Громадная комната была заполнена снизу доверху картинами, очень аккуратно расставленными по размерам, пронумерованными и составленными бок о бок по всей ее длине. В одном углу стояла дюжина полотен Рембрандта, в другом – много картин Ван Гога». Бен смотрел на «одну из изысканнейших коллекций произведений искусства в мире, ради мимолетного взгляда на которую художники готовы были бы приехать с других континентов и стояли бы как вкопанные в безмолвном восхищении».
Шахта тянулась на много километров в соляные горы. Через несколько минут Бен добрался до другой двери из тяжелого металла. Он спросил охранника, что находится внутри. Солдат ответил, что не знает, но ему приказано никого не пропускать. В этот момент Бен вытащил свой волшебный пропуск и сказал, что такие приказы к нему не относятся. Охранник прочитал – и впустил его. В темноте Бену показалось, что пещера за дверью пуста. «Скажите, Вы что, охраняете здесь воздух?» – пошутил он. Потом он огляделся внимательнее. Первым, что он обнаружил, были две створки Гентского алтаря братьев ван Эйк от 1432 года, с изображенными на них Адамом и Евой. Фландрский шедевр имел бурную историю и политическое значение, по мнению Гитлера. Однажды Наполеон уже похищал среднюю часть алтаря. Боковые створки невероятным образом добирались до Старого музея в Берлине. После Первой мировой войны Германия была обязана уступить их Бельгии в рамках репарационных платежей. Гитлер расценил это как национальный позор, который он стремился сгладить, захватив алтарь в следующей войне.
Бену постепенно становилось холодно в сырых галереях, и он завершил свою экскурсию по старым мастерам в соляной шахте. Снаружи было чем заняться – дело оказывалось все более феноменальным. Американцы узнали, что высокопоставленные нацисты планировали взорвать шахту и уничтожить сокровища. Бен должен был допросить свидетелей и выследить подозреваемых. Саботаж почти увенчался успехом. Бен выдал Гертруде тайну о том, что вандалы, схваченные в последний момент, уже заложили в шахту несколько крупных зарядов, которые могли взорвать в любой момент. Они лежали в коробках с надписью «Осторожно, мрамор! Не бросать». К слову, заряды весом пятьсот килограммов были «американского производства». Но им не суждено было взорваться. Шахтеры никак не могли понять, почему все ящики стоят в разных пещерах, и из любопытства заглянули внутрь. Они догадались, что замышляют нацисты, и извлекли взрывчатку.
В отчете Бен намекнул, что по вопросу о том, следует ли уничтожать культурные ценности, между ведущими национал-социалистами на заднем плане разгорелся яростный спор. В последние дни от Гитлера из «Фюрербункера» поступали противоречивые приказы. Август Айгрубер, гауляйтер «Обердонау»[23], хотел любой ценой уничтожить произведения искусства. Его противником был Эрнст Кальтенбруннер, начальник охранной полиции и службы безопасности СС, а также начальник Главного управления имперской безопасности СС в Берлине. Как и многие другие высокопоставленные представители режима – в том числе и Адольф Эйхман, – Кальтенбруннер в конце войны скрывался в районе Альтаусзее. Многочисленные курортные дома и клиники предоставляли удобное укрытие. «Они могли просто замотать лица бинтами, сменить имена, зарегистрироваться как пациенты и наслаждаться жизнью среди прекрасной природы, пока напряжение не спадет». Единственной зацепкой было то, что американцы знали об их планах. Кальтенбруннер наконец одержал победу в тяжбе с Айгрубером и поддержал руководство шахты в планах по спасению. Таким образом, взрывное безумие гауляйтера оказалось в центре внимания американских следователей. Айгрубер исчез, но вскоре его поймали. За сопричастность к пыткам и убийствам заключенных в концентрационном лагере Маутхаузен он был приговорен к смертной казни и казнен в Дахау.
Судебное преследование национал-социалистов за кражу произведений искусства оказалось более сложным. В настоящее время он работает над делом Геринга, сообщил Бен в письме от 8 августа. Рейхсмаршал был страстным любителем искусства; его украденная коллекция была второй по величине после коллекции Гитлера. Фюрер сам вынес себе приговор, а Геринг должен был предстать перед судом в Нюрнберге за более серьезные преступления. Тем временем после первых допросов, проведенных Беном, Габерштока допросили в Бад-Аусзее в июне. Он не предстал перед американским военным судом. В 1949 году так называемый денацификационный трибунал, созданный для очищения общества от влияния нацистской идеологии, классифицировал его как сочувствующего. Его отношения с Гитлером, Герингом и Кº носили исключительно деловой характер. Хотя свидетели иногда выдвигали против него серьезные обвинения, его также освободили от ответственности в ходе производства по пересмотру дела.
«Миллионы немцев, оставшихся хорошими людьми»
Детективная история с украденными картинами, разыгравшаяся на фоне Альп, еще какое-то время держала Бена в напряжении, но его время в армии подходило к концу. Положение было «интригующим и полным интереса». Два офицера военно-морского флота, директора музеев в гражданской жизни, на месте проверили происхождение спасенных картин. Несколько подозреваемых находились под стражей и давали показания. Несмотря на то что Бен был увлечен работой, ему ужасно не хватало его любимой Бимбо, как ласково называл он Гертруду. «Они могут хранить свое искусство и свои сокровища, свои озера и прекрасные горы; я же с радостью променял бы все это на прогулку в парке Бронкса, если бы мог держать твою руку в своей», – признавался он в письме. Все сильнее его терзала тоска по «простой» и «сладкой» жизни вместе со своей любимой в Нью-Йорке. Теперь он действительно был сыт по горло военной жизнью в разрушенной войной Европе. Ожидалась суровая зима. И хотя у американских солдат было «довольно комфортное положение», для всех остальных оно было «трагическим».
Из дневника мы узнаем о преимуществах, которые солдаты союзников извлекли из того, что все еще существовала «серьезная нехватка мужчин». «Я никогда не видел страны с таким количеством одиноких женщин», – писал Ференц о Германии. Помимо охоты на массовых убийц и грабителей произведений искусства, было достаточно времени, чтобы посвятить себя более приятным сторонам жизни. Пикантность ситуации не миновала его: «наверное, иронично» было заигрывать с женщинами убежденных нацистов, заметил он однажды.
При этом его суждения о немцах различались: «Я лично убежден, несмотря на концлагеря и другие ужасы, свидетелем которых я был, что есть миллионы немцев, оставшихся хорошими людьми». Он показывал им фотографии зверств, совершенных нацистами, и убеждался: «Я знаю, что большинство людей, которые их видят, крайне потрясены». Он всей душой стремился вернуться в Америку. «С меня хватит войны, я сполна выполнил свой долг перед армией и теперь просто хочу домой», – написал он в дневнике 25 июля. Окончание войны, в том числе и с Японией, он отпраздновал 15 августа в штабе в Мюнхене как «самый счастливый день» с того момента, как он начал вести дневник. Отличный повод, чтобы поставить точку. Такими словами заканчиваются его записи: «Нет ни звания, ни степени, ни работы – ничего, что армия могла бы предложить мне сейчас, чтобы я остался».
Глава 4
Вечный медовый месяц
«Я хочу, чтобы вы вернулись»
На Рождество 1945 года Бен вернулся домой. Когда «Фитцхью Ли» пришвартовался в нью-йоркской гавани, Бена встречали невероятно счастливые Гертруда, мама и отчим. Из-за небольшой выходки Бен путешествовал через Атлантику как безбилетник. Вместе со многими другими солдатами он ждал увольнения из вооруженных сил недалеко от Парижа и, чтобы убить время, решил в одиночку отправиться на экскурсию по Швейцарии. Когда Бен вернулся, его товарищи исчезли. Корабль покинул Шербур без него. Из-за самовольной отлучки из войск могли возникнуть проблемы, и Бен попытался выбраться через другой порт. В Антверпене он нашел великодушного офицера, которому честно доложил о случившемся. Тот сказал: «Без проблем, ступай на борт». И даже внес Бена в список пассажиров. Никто на корабле толком не знал, кто он такой, поэтому Бен пользовался некоторой свободой. Он нашел пустую койку и валялся, читая «Войну и мир» Толстого. В пути он провернул прибыльное дельце. В детстве он неплохо показывал фокусы и теперь за деньги учил хитрым трюкам солдат, которые рассчитывали на этом заработать. «Когда мы добрались до Нью-Йорка, – писал Бен, – большинство солдат обанкротились. Но некоторые обогатились».
26 декабря в Форт-Диксе сержант Бенджамин Ференц был «с почетом» уволен с военной службы. Даже там с ним произошел особый случай. Его сослуживцев уволили в Рождество, поэтому для соблюдения формальностей Бен сформировал «войсковую часть», состоящую из одного человека. Судя по документам, он сам себя «уволил со службы». Его наградили медалью «За примерное исполнение обязанностей» и добавили несколько «Боевых звезд»[24] за участие в боях в Нормандии, Арденнах и на Рейне. Он отдавал себе отчет в том, что не личный героизм тому причиной, а тот факт, что он остался в живых. В письме с факсимильной подписью президент Трумэн благодарил его за службу в американских вооруженных силах «до полного разгрома противника».
Двойственное отношение Бена к армии не изменилось. «Я был рад исполнить свой долг», – говорил он. В то же время он никогда в точности не выполнял приказы, которые считал неразумными. Ему был чужд героический пафос. «Правда в том, что три года, которые я провел в армии США во время Второй мировой войны, были худшим опытом в моей жизни, – пишет он в «Историях». – Никогда больше я не хотел бы стать свидетелем таких ужасов». Война оставила неизгладимый след в его душе, и он был готов сделать все возможное, чтобы предотвратить такие страдания в будущем.
Пришло время начинать новую жизнь. Как и миллионы других ветеранов, он искал работу и собирался жениться. Гертруда достаточно долго его ждала, но он всегда знал, что не сделает предложение женщине, пока не сможет содержать семью. Ситуация была нелегкой. Несмотря на гарвардское образование, у него не было опыта работы юристом в мирной жизни. «Такой, как я, был никому не нужен», – вспоминал Бен. Однажды, прогуливаясь по Пятой авеню, он встретил приятеля, которого знал по Гарвардской школе права. После окончания университета его приняли на должность помощника судьи Верховного суда США Роберта М. Джексона. Джексон, в свою очередь, был назначен главным обвинителем от США на процессе над главными нацистскими преступниками в Международном военном трибунале в Нюрнберге. Бен сказал однокурснику, что занимался расследованием военных преступлений, и забыл об этом разговоре. Вскоре он получил телеграмму из Пентагона: «Пожалуйста, явитесь на собеседование». Новость оказалась весьма кстати. Как только назначили дату собеседования, Бен отправился в столицу.
В Военном министерстве его принимал не кто иной, как подполковник Давид Маркус. «Зовите меня Микки», – сухощавый офицер явно был в хорошем расположении духа. Давид «Микки» Маркус возглавлял Управление по военным преступлениям в Военном министерстве. Юрист и выпускник Вест-Пойнта[25] был крепким орешком. Маркус воевал на фронтах Второй мировой войны, позднее участвовал в разработке условий капитуляции Германии и Италии и служил в американской военной администрации в Берлине. В начале 1948 года он прибыл под вымышленным именем в Палестину – на британскую подмандатную территорию, чтобы принять участие в создании израильской армии. За достижения в войне за независимость 1947–1949 годов премьер-министр Давид Бен-Гурион первым из офицеров израильских вооруженных сил произвел его в звание бригадного генерала. Его жизнь оборвалась трагически: 10 июня 1948 года Маркус по ошибке был застрелен собственным солдатом[26]. По биографии Давида Маркуса в Голливуде снят фильм с Кирком Дугласом в главной роли («Откинь гигантскую тень», 1966).
Тогда же, весной 1946 года в Пентагоне Маркус занимался Нюрнбергским процессом.
– Я хочу, чтобы вы вернулись, – сказал он Бену.
– Вернулся куда? В Германию? Вы, наверное, шутите, – удивился Бен.
Никогда в жизни он не вернулся бы в армию, но Маркус умел торговаться. Он предложил Бену чин гражданской государственной службы, соответствовавший воинскому званию полковника. В таком статусе Бен оставался гражданским, но пользовался всеми привилегиями офицера и мог в любой момент уйти в отставку.
– Бенни, – настаивал Маркус, – ты был там, ты все видел – ты должен вернуться в Германию.
Конечно, предложение было заманчивым, но Бен хотел вести нормальную жизнь! Почему, ради всего святого, он должен снова беспокоиться о погрузившейся в хаос и бедствие Европе? А как же женитьба на Герти? Он все еще медлил с ответом. В конце концов, Маркус предложил ему поговорить с Телфордом Тейлором. Тейлор был не только выпускником Гарвардской школы права, что уже расположило к нему Бена, но и одним из заместителей главного обвинителя Роберта Джексона в Нюрнберге. Попутно Тейлор работал над подготовкой последующих судебных процессов, которые должны были раскрыть «всю панораму нацистской преступности» («Истории»). В марте 1946 года он приехал в Вашингтон, чтобы набрать персонал, а Маркус ему помогал. Именно поэтому он свел Бена и Тейлора. Бывший военный разведчик, работавший во время войны над расшифровкой немецких секретных кодов в Великобритании, хорошо подготовился к встрече. Он получил рекомендательное письмо для Бена от профессора Глюка и ознакомился с личным делом солдата. Кое-что вызывало у Тейлора беспокойство. В личном деле было сказано, что иногда Бен склонен к непослушанию. «Это неправильно, сэр, – возразил Бен, – я непослушен не иногда, а всегда». Он сказал Тейлору, что не намерен выполнять «откровенно глупые или незаконные» приказы. Казалось, Тейлор скрывает улыбку. «Вы поедете со мной», – сказал он, и Бен согласился. Получилось, что он вернулся в Германию всего через три месяца. 20 марта 1946 года он подписал контракт с Пентагоном – теперь ничто не мешало ему жениться на Гертруде, и с женитьбой медлить не стоило. Уже 31 марта состоялась скромная свадебная церемония, на которой присутствовало несколько членов семьи.
Бен знал свою первую любовь почти десять лет. Герти родилась 5 ноября 1919 года в Сату-Маре, в венгерско-румынской пограничной области. При рождении она получила имя Гизела. Ее отец Шулем Фрид – в Америке он называл себя Сэм – был портным. Он покинул семью в 1924 году и в одиночку эмигрировал в Нью-Йорк. В 1936 году он ненадолго вернулся и забрал с собой дочь. Гизелу, или Гизи, теперь звали Гизель, а позже она стала Гертрудой. В том же году умерла ее мать; вскоре ее брат Джозеф тоже эмигрировал в США. Теперь семьи Ференц и Фрид породнились дважды, так как отец Бена женился на тете Гертруды после развода с первой женой. Другая тетя Гертруды по отцовской линии, Шава Перлман, жила в том же доме в Бронксе. Гертруда жила у тети Шавы, и именно в ее гостиной состоялось их с Беном бракосочетание.
Возвращение в Европу Бен преподнес молодой жене как уникальную возможность отправиться в длительный медовый месяц. Здесь он здорово просчитался. «Европейский медовый месяц» растянулся на целое десятилетие. Когда «месяц» закончился, в семье Ференц было четверо детей.
Доказательства из первых рук
Сначала медовый месяц отложили. Дело в том, что военный устав не позволял женщинам, являющимся супругами военнослужащих, сопровождать мужей в поездках за границу. Гертруде пришлось отпустить мужа одного. Перед отъездом портной Пентагона снабдил его личной униформой.
Четыре маленькие золотые полоски на рукаве свидетельствовали о том, что он прослужил два года в боевых условиях. Вместо металлических значков, указывавших на воинское звание, Бен носил нашивку OCCWC – недавно созданного Отдела Главного юридического советника по военным преступлениям. Отдел под руководством Телфорда Тейлора (проводившего собеседование с Беном) должен был заниматься выявлением и преследованием немецких военных преступников. Тейлор и большинство сотрудников базировались в Нюрнберге. Когда в сентябре 1946 года открылся филиал OCCWC в Берлине, Бена назначили его руководителем. Он возглавил группу следователей, которым предстояло искать доказательства преступлений нацистов в разрушенной бомбардировками бывшей столице рейха. Там разлученные после свадьбы молодожены воссоединились. Гертруду приняли на должность младшего аналитика в Военном министерстве и направили в Берлин – работать под началом собственного мужа.
На Рождество 1946 года Бен и Гертруда сбежали от суетных дел, чтобы наверстать отложенный медовый месяц. Они отправились через Баварские и Швейцарские Альпы в Рим. Затем в Милане они посетили Ла Скала и бензоколонку, где 29 апреля 1945 года были повешены вниз головой трупы Муссолини и его любовницы Клары Петаччи. В разрушенном войной Берлине Бен и Гертруда поселились в маленьком домике в районе Далем. Бомбардировки союзников и уличные бои во время наступления Красной армии оставили глубокие шрамы на теле города. В холодную зиму 1946–1947 годов жители голодали и замерзали. Гертруда жалела их, хотя и знала, что войну развязали немцы. Рейхсмарка обесценилась. Американские сигареты, а также мыло и кофе стали предпочтительной валютой. Процветал черный рынок. В частично разрушенной Государственной опере на Унтер-ден-Линден, расположенной в советском секторе разделенного города, певцы и танцоры из московского Большого театра демонстрировали, «что русская культура может предложить больше, чем кровавые нацисты». Несмотря на явную пропаганду, Гертруда и Бен наслаждались балетными и оперными спектаклями и были рады разнообразить насыщенные работой будни.
И все же время поджимало. 1 октября 1946 года завершился суд над главными военными преступниками в Международном военном трибунале в Нюрнберге. Из двадцати четырех обвиняемых из числа высшего нацистского руководства двенадцать были приговорены к смертной казни. Семь получили тюремное заключение, трое были оправданы. Два дела были закрыты судьями. К смертной казни были приговорены: Герман Геринг, Эрнст Кальтенбруннер, Иоахим фон Риббентроп (рейхсминистр иностранных дел Германии), Вильгельм Фрик (рейхсминистр внутренних дел Германии), Ганс Франк (генерал-губернатор оккупированной Польши), Мартин Борман[27] (начальник Партийной канцелярии НСДАП), Альфред Розенберг (рейхсминистр восточных оккупированных территорий), Фриц Заукель (комиссар по рабочей силе), Артур Зейсс-Инкварт (рейхсштатгальтер Австрии, рейхскомиссар Нидерландов), журналист Юлиус Штрейхер (главный редактор газеты «Штурмовик»), а также военные деятели Вильгельм Кейтель (начальник штаба Верховного командования вермахта) и Альфред Йодль (начальник оперативного отдела штаба Верховного командования вермахта). К длительным срокам тюремного заключения были приговорены рейхсминистр вооружений и боеприпасов Альберт Шпеер и рейхсюгендфюрер Бальдур фон Ширах.
После суда над главными военными преступниками Международный военный трибунал распустили. Его сменил американский военный трибунал, который в период с декабря 1946 года по апрель 1949 года провел двенадцать последующих процессов. Их организатор Телфорд Тейлор хотел привлечь к ответственности как можно больше высокопоставленных деятелей Третьего рейха. В списке преступников значились врачи, проводившие смертельные медицинские эксперименты, юристы, эсэсовцы и полицейские, управляющие и промышленники, военные руководители, министры и другие правительственные чиновники. Подчиненным Тейлора нужно было как можно быстрее собрать доказательства преступлений. Ключевую роль здесь сыграл отдел OCCWC в Берлине во главе с Беном. Ференц со свойственными ему энтузиазмом и сознательной гражданской позицией не давал сотрудникам расслабиться. К тому же им была на руку пресловутая немецкая основательность, отличавшая бюрократию национал-социалистического государства. В официальных документах, которые они изучали, среди не относящихся к делу административных деталей попадались доказательства преступлений национал-социализма – задокументированные самими преступниками.
Глава 5
Процесс
Сенсационная находка – «Отчеты о событиях в СССР»
Прорыв произошел на рубеже 1946–1947 годов, когда взбудораженный Фредерик Бурин, талантливый молодой следователь, ворвался в берлинский офис Бена и доложил о сенсационной находке. В куче дел из канцелярий поверженного рейха он нашел папки со множеством секретных сообщений. Они носили безобидное название «Отчеты о событиях в СССР», но свидетельствовали о смертоносной деятельности айнзацгрупп, спецподразделений СС – организации под руководством рейхсфюрера Генриха Гиммлера. Мобильные элитные войска находились в подчинении Главного управления безопасности рейха (РСХА) Рейнхарда Гейдриха[28], но также тесно сотрудничали с вермахтом. Разделенные на четыре группы примерно по 500–800 человек каждая, они действовали на всей территории Советского Союза, завоеванной немцами, от Прибалтики (айнзацгруппа A) до Черного моря (айнзацгруппа D). Они должны были обеспечивать «политическую безопасность» в тылу фронта, но секретная миссия состояла в том, чтобы убивать всех, кого немцы считали своими идеологическими врагами: прежде всего евреев и коммунистических функционеров, а также цыган, душевнобольных и других «неполноценных». Обнаруженные отчеты поступали регулярно начиная с первого дня операции «Барбаросса» 22 июня 1941 года и охватывали почти двухлетний период. Особенность заключалась в том, что преступники сами подсчитывали и записывали, сколько людей они убили. С мая 1942 года доклады поступали в измененном виде под названием «Доклады с оккупированных восточных территорий».
Бен затаил дыхание. Он сразу понял, что бумаги, которые его команда обнаружила в руинах бывшей столицы рейха, бесценны – как для истории, так и для следствия. В докладах были точные и подробные данные: где совершались преступления, сколько было жертв, какие подразделения осуществляли убийства, кто был командиром. Бен сразу понял, что ему в руки попала «хроника массовых убийств». Наличие «отчетов о событиях» было крайне важным для уголовного расследования, потому что напряженность между США и сталинским СССР возрастала, и было сложно получить изобличающие документы из Советского Союза. Однажды Бен уже пытался провести судебный процесс совместно с советской военной администрацией. Русские сначала проявили интерес, а затем внезапно отказались. Давление на людей Ференца, искавших доказательства преступлений среди сохранившихся в Берлине документов национал-социалистов, усиливалось. Теперь же документы были на его столе.
Вначале Бен думал, что отчеты айнзацгрупп обнаружились в штаб-квартире гестапо. Но прибывший из Швейцарии Бурин рассказал, что отчеты хранились в архивных материалах министерства иностранных дел. Речь шла о двенадцати скоросшивателях с ротапринтными копиями оригиналов отчетов. Главное управление имперской безопасности рассылало копии в отдельные высокопоставленные административные подразделения, главным образом в рамках бюрократии СС, но также и за ее пределами. Обнаруженные бумаги были практически полным набором таких дубликатов – и единственным сохранившимся. Канадский историк Хилари Эрл, автор первой монографии о Нюрнбергском процессе по делу об айнзацгруппах (2009), подтверждает первое впечатление Бена и говорит об «информационной золотой жиле», чье значение для истории национал-социализма трудно переоценить. Только в 2011 году все доклады были опубликованы в трехтомном собрании документов исследовательской группой под руководством Клауса-Михаэля Мальманна и Мартина Купперса из Штутгартского университета. Всего было 195 ежедневных «Отчетов о событиях» и 55 еженедельных «Докладов с оккупированных восточных территорий», занявших почти 4500 машинописных страницы. РСХА составляло подборки рапортов, которые командование айнзацгрупп получало от подразделений и передавало в центральное руководство в Берлине. Отчеты о казнях были вставлены как бы вскользь, словно речь шла о совершенно заурядных событиях. Очевидно, наряду с политическими, экономическими, культурными или этнологическими наблюдениями они были чем-то само собой разумеющимся.
Типичный пример – «Отчет о событиях в СССР № 89» от 20 сентября 1941 года, который, как и все эти документы, имел стандартизированную структуру. Отправителем был «шеф полиции безопасности и СД». Под датой и местом (Берлин) с печатью «Совершенно секретно!» было отмечено, сколько всего было экземпляров рапортов (48) и какие из них находятся среди этих копий (36). Доклад был разделен на три главы: «Политический обзор», «Сообщения от оперативных групп и их командования», «Военные события». Наблюдения о «ярко выраженной музыкальной деревенской культуре» на Украине чередовались с фразами: «Области деятельности командования, освобожденные от евреев. С 19.08 по 25.09 было казнено 8890 евреев и коммунистов. Общее число 17 315. В настоящее время еврейский вопрос решается в Николаеве и Херсоне». Информация относилась к айнзацгруппе D.
Даже о самых кровавых расправах сообщалось сухим административным языком. В «Отчете о событиях в СССР № 106» от 7 октября 1941 года под заголовком «Казни и другие меры» сообщается о печально известной массовой казни в Бабьем Яре: «Совместно со штабной группой и двумя командами полицейского полка “Юг” зондеркомандой 4а [айнзацгруппа С] 29.09 и 30.09 казнен 33771 еврей. Операция прошла “безупречно”: “Не было никаких инцидентов”. “Меры по переселению”, принятые в отношении евреев, получили одобрение среди местного населения. Тот факт, что евреи на самом деле были ликвидированы, едва известен и, “судя по нынешнему восприятию, не натолкнулся на решительное осуждение”. Вермахт также “одобрил принятые меры”»X
Издатели писали о выдающемся историческом значении «Отчетов о событиях», которые уничтожение евреев сделали центральным элементом немецкой политики в Европе, «поскольку практика массовых убийств в Бабьем Яре облегчила переход к геноциду, который на тот момент не был еще четким ориентиром в нацистской политике». В ходе операции «Барбаросса» можно установить, что основания для казней становились все менее важными, и это означало, что истребление народов постепенно превращалось для преступников в рутину.
На основании показаний офицеров СС, причастных к событиям, Нюрнбергское обвинительное заключение исходило из того, что существовал «приказ фюрера» о массовом истреблении евреев и коммунистов. Даже историки достаточно долго придерживались такого мнения несмотря на отсутствие соответствующего источника.
Последние исследования ставят этот факт под сомнение. Ученые склонны полагать, что айнзацгруппы и их подразделения имели большую свободу. Логика систематических убийств формировалась в равной степени действительностью Восточного фронта, а также смутными намеками и закамуфлированной терминологией, которую использовало нацистское руководство в отношении обращения с евреями. А эсэсовцы в айнзацкомандах, действуя в указанном направлении, самым радикальным способом реализовывали эти установки, исполненные ревностного стремления на деле воплотить то, на что намекало начальство. Однако факт остается фактом: «Окончательное решение еврейского вопроса» было одной из первоочередных целей национал-социалистической политики. Ключевую роль в этом сыграли айнзацгруппы.
Бен первым ощутил это, когда изучал шокирующие документы в берлинском офисе. Он отметил местности, которые, как сообщалось, были «свободны от евреев», и получил общее представление об огромных масштабах преступных деяний. «На небольшом арифмометре я подсчитывал количество убитых. Дойдя до миллиона, я перестал считать».
Главный обвинитель в 27 лет
Анализ документов продлился до весны 1947 года, и как только Бен раздобыл все необходимые сведения, он поднялся на борт самолета, отправлявшегося в Нюрнберг, чтобы сообщить Телфорду Тейлору о сенсационных находках.
– Генерал, мы должны организовать новый суд, – выпалил он.
– На каком основании? – поинтересовался Тейлор.
– Взгляните, что у меня есть, – ответил он и показал изобличающие записи. Все было задокументировано, в списках значились даже имена убийц. Виновных нужно было во что бы то ни стало привлечь к ответственности.
Первая реакция Тейлора разочаровала Бена: тот признал большую актуальность нового материала, но была одна «административная проблема». Пентагон больше не мог проводить судебные процессы. Ресурсы были ограничены. В самой Германии поддержка трибунала по военным преступлениям ослабевала. Но Бен стоял на своем: на руках были прямые доказательства того, что преступники хладнокровно убивали людей, суд можно было провести быстрыми темпами.
– Мы не можем позволить массовым убийцам уйти от наказания! – в отчаянии он сказал, что, если некому поручить эту работу, он сам за нее возьмется.
Тейлор на секунду задумался, а затем уточнил, может ли Бен заняться этим в дополнение к своим нынешним обязанностям.
– Конечно, – заверил Бен.
– Хорошо, – ответил Тейлор, – приступайте.
Вот так Бен Ференц стал, к своему же удивлению, главным обвинителем в самом масштабном процессе по делу об убийствах, который когда-либо проводился. Он был самым молодым обвинителем в Нюрнберге и, что касалось его практики в этой области, совершенно неопытным: «Мне было 27 лет, и это было мое первое судебное дело».
Первоначально Тейлор планировал провести дополнительное судебное разбирательство против ведущих представителей СС из сфер безопасности, разведки и полиции, но из-за ограниченных ресурсов был вынужден отказаться от этой идеи. После обнаружения протоколов айнзацгрупп ситуация изменилась: фокус сместился конкретно на эту группу преступников. Учитывая тяжесть преступлений и доказательную силу найденных документов, срочность уголовного расследования стала настолько велика, что Тейлор не выдержал натиска столь уважаемого им коллеги и продвинул его на должность главного обвинителя.
В мае 1947 года Бен с женой переехал во Франконию. Подполковник Билл Вуст, взявший на себя руководство берлинским отделом, обещал звонить Бену, если возникнут какие-то сложности. В городе Фюрт недалеко от Нюрнберга пара вселилась в небольшую виллу, реквизированную американской армией. Звание генерала позволяло Бену переехать в более просторную резиденцию, но ему понравился этот дом. Поблизости был широкий луг, за участком протекала река Пегниц. Бену нравился ухоженный сад, и в свободное время он пытался что-то вырастить. За садом присматривал старый садовник по имени Людвиг, изъяснявшийся на непонятном Бену франконском диалекте. Над попытками американца вырастить под деревом помидоры и салат для сэндвичей он только посмеялся. Бен пришел к выводу, что во времена нужды знания старика о выращивании овощей были куда важнее, чем все, чему он научился в Гарварде. Однако вскоре у него появилась возможность доказать свои юридические способности.
Отбор обвиняемых
Первым делом при подготовке к процессу нужно было обеспечить сохранность папок, содержащих «отчеты о событиях». Документы запечатали в мешок с маркировкой «Почта США» и доставили в Берлинский центр хранения документов (БЦД) в район Целендорф. БЦД располагался в подземном помещении, в котором во время войны находилась станция прослушивания Имперского министерства авиации Геринга, а сейчас хранились документы национал-социалистической эпохи, собранные в связи с Нюрнбергским процессом. Помимо личных дел сотрудников СС, корреспонденции и других материалов в фонде центра хранились удостоверения членов НСДАПХI.
Затем нужно было сравнить документальные свидетельства с показаниями преступников, которые были живы и находились под стражей. В конце концов, только их и можно было привлечь к ответственности. Но кому вообще Бен должен был предъявлять обвинения? В общей сложности около трех тысяч членов айнзацгрупп практически ежедневно убивали беззащитных мужчин, женщин и детей. Привлечь к суду всех подозреваемых было невозможно.
Тем не менее Бену и его сотрудникам удалось составить почти полный список сотрудников айнзацгрупп. Копии этих документов были направлены во все союзные лагеря военнопленных с просьбой сообщить о наличии подозреваемых и перевести их в Нюрнберг. Некоторые из лидеров СС уже были там; их задержали первыми. Количество массовых убийц, которым могли быть предъявлены обвинения, зависело, помимо ограниченных финансовых средств, от оснащения зала суда в Нюрнбергском дворце правосудия. Ни в одном из двенадцати процессов[29] перед судом не могли предстать более двадцати четырех обвиняемых– по той простой причине, что на скамье подсудимых всего двадцать четыре места. К сожалению, много рыбы, в том числе крупной, неизбежно ускользало из невода, говорит Бен. Перед организаторами Нюрнбергских процессов изначально не ставили большей задачи, чем привлечь к уголовной ответственности небольшую группу самых крупных нацистских преступников. «Было ли это справедливо? – спрашивает Бен и сам отвечает: – Я выбрал двадцать четыре подозреваемых для предъявления обвинений. Я мог доказать виновность трех тысяч преступников. Где справедливость? Это не было справедливостью. Это был отбор, пример, чтобы показать миру, что случилось, и привлечь к ответственности некоторых виновных». К сожалению, правосудие не всегда совершенно.
Поделиться книгой: