Помоги проекту - поделись книгой:
Однако пока до этого было далеко, ожидание растянулось на неопределенное время. Бен блестяще выдержал экзамен по уголовному праву и получил стипендию. Поэтому декан Джеймс М. Лэндис направил в отдел призыва письмо с просьбой дать перспективному студенту отсрочку до окончания семестра. Когда семестр закончился, Бен упаковал свои вещи и отправился домой. Он был готов к тому, что его призовут в любой момент. Однако ничего не происходило. Мама уговаривала его продолжить учебу: «Когда ты понадобишься, тебя позовут». Так что после каникул Бен вернулся в Гарвард. Его призвали спустя два года, и он успел в ускоренном темпе завершить учебу. В этот период все его мысли были только об армии: «Я не был милитаристом, но всей душой стремился разделить с остальными эту долю. Мысль о том, что другие рисковали своими жизнями, пока я сидел дома, была невыносима».
Весной 1943 года его наконец призвали на службу. Все, что он пережил при боевой подготовке к чрезвычайным ситуациям и затем на фронте на «Европейском театре», как американцы называли европейский театр военных действий, детально задокументировано. Помимо «Историй», об этом повествуют его военные дневники, письма Гертруде и официальные документы. «Подходящее время, чтобы начать военную карьеру, записывая свои наблюдения», – такой была первая запись в дневнике, датированная 8 сентября 1943 года. Бен решил вести дневник, потому что близко к сердцу принимал события, свидетелем которых оказался, и впоследствии не раз перечитывал свои записи.
Подготовку к боям на фронте батальон проходил на базах в США, таких как Кэмп-Дэвис (Северная Каролина), Форт-Пикетт (Вирджиния) и Форт-Дикс (Нью-Джерси). Рутинные задачи не требовали особых усилий, и Бен не мог отделаться от чувства, что его способности не востребованы. В конце войны он принял участие в раскрытии военных преступлений и таким образом нашел свое предназначение. Очевидно, солдат с дипломом Гарварда вызывал комплекс неполноценности у офицеров. Армейское начальство отклонило просьбу о его переводе в другое подразделение и заявление о приеме в офицерскую школу. Поначалу Бен оставался простым солдатом, позднее был произведен в капралы и закончил военную карьеру в звании сержанта. Свои тревоги и разочарования Бен доверял дневнику. «Армия слишком велика и занята для того, чтобы обращаться с солдатами как с людьми», – записал он однажды.
Для укрепления боевого духа солдатам показывали многосерийный фильм известного режиссера Фрэнка Капры «Почему мы сражаемся». Позднее он вышел в прокат в кинотеатрах. Семь серий, смонтированные из документальной кинохроники, раскрывали тему «свободный мир против рабства». Когда на экране показывали страдания и разрушения в Европе, Бен не мог сдержать слезы. В кинозале было много чернокожих солдат, и Бену хотелось знать, как они к этому относятся. «Я спрашивал себя, продолжат ли они бороться за свою свободу потом, когда война будет выиграна», – писал он в дневнике. Он был потрясен «беспримерными жертвами» советских людей. Если мир будет спасен ради демократии, то в первую очередь за это нужно благодарить «народ России», писал он 2 декабря 1943 года, когда его батальон готовился к посадке на корабль.
Ранним утром 5 декабря в Нью-Йорке вместе с четырьмя тысячами других рвущихся в бой ребят Бен взошел на борт океанского лайнера «Стратнэйвер». Корабль британской судоходной компании Peninsular and Oriental Steam Navigation Company совершил свой первый рейс из Англии в Австралию в 1931 году. Девушки из Красного Креста раздавали «мальчикам» плиточный шоколад, пончики, кофе и улыбки. «Мы так стремительно отчалили от небольшой пристани, что ничего не успели почувствовать», – описывает Бен прощание с родным городом. Вместе с товарищами их разместили на нижней палубе. Каюта, заставленная столами, на четырнадцать дней стала их «домом». Днем солдаты ели и играли за столами, на них же спали. Условия были более чем скромные – «еда была ужасной, и кормили два раза в день», а офицеры в своих каютах на верхней палубе и просторной кают-компании жили «как короли».
В Северной Атлантике их конвой, сопровождаемый военными кораблями, атаковали немецкие подводные лодки. Военному эскорту удалось отразить атаку. Чтобы ввести немцев в заблуждение, капитан держался южного курса и конвой шел к Британским островам мимо Испании. 16 декабря «Стратнэйвер» бросил якорь в бухте Ливерпуля. На следующий день войска сошли на берег. Далее на «странных английских поездах» они поехали в Манчестер на место первого лагеря. Остановился 115-й батальон в прекрасном месте – в парке развлечений «Бельвью» к востоку от центра города. Бен сразу заметил, что в изнуренной войной Европе нравы свободнее, чем в США. В «Бельвью» было много девушек, преимущественно из низших слоев населения, которых «легко было подцепить». Он считал неслыханным базироваться «в сердце квартала красных фонарей». Однажды в выходной день, когда стемнело, девушка хотела соблазнить его прямо на улице у всех на виду, признавался он в дневнике. Они жили «словно в бесплатном публичном доме». Впрочем, «респектабельные» девушки Манчестера не хотели связываться с «янки». У таких парней, как Бен, была дилемма: девушки, которые были ему интересны, не хотели с ним знакомиться, а те, которые хотели, не интересовали его. Бен понимал, что с его нравственными убеждениями встретить «приятное женское общество» будет сродни чуду. Еще сильнее ему помешали бы частые письма от Гертруды, но почта тогда работала очень медленно. Прошло немного времени, и Бен все же познакомился с «умной девушкой», работавшей в телеграфном отделении. Он прозвал ее «девушкой с телеграфа». Девушка пригласила его в гости и познакомила со своей семьей. Когда 115-й батальон передислоцировался в окрестности Блэкпула, Бен еще раз встретил ее на этом известном курорте.
Боевая задача батальона сводилась к тому, чтобы готовиться к запланированному вторжению во Францию, при этом американцы зависели от британских начальников. В тот период армейская бюрократия доставляла Бену больше хлопот, чем враг. Его злило скудоумное начальство и расистские предрассудки в отношении темнокожих товарищей. Солдаты издевались над «черными бастардами», посмевшими выйти на танцплощадку и прикоснуться к белой девушке. Бен вступался за своих товарищей и объяснял сослуживцам, «что чернокожий в Европе рискует своей жизнью ради демократии». Возможно, тот факт, что они бок о бок сражаются за отечество, поможет когда-нибудь разрушить расовый барьер. Армейская структура построена на строгой иерархии – «звание дает привилегии» во всех отношениях, – но война всегда была великим уравнителем, дававшим мощный толчок к эмансипации. Об этом Бен также размышлял в своем дневнике.
Европа: «перед большим футбольным матчем»
Через год после начала солдатской жизни, 21 марта 1944 года, Бен подвел итоги. За это время он почти не изменился, хотя по сравнению со своими товарищами испытал «небольшое разочарование». Будучи «заложником» зачастую тупых военных порядков, он только пожимал плечами после очередного поражения. Возможно, это пригодится в гражданской жизни. «Я все еще мирный житель в военной форме и надеюсь им остаться», – писал Бен. Он был благодарен, что его батальон еще не понес потерь: «Весь ужас был впереди». Несмотря на это, Бен хотел поскорее вступить в бой – «чтобы приблизить день, когда я смогу вернуться домой».
Все это время батальон с промежуточными остановками передвигался в сторону Стоунхенджа на юго-западе Англии. 17 апреля в лагере Блэндфорд в Дорсете Бен записал: «Повсюду в воздухе ощущается возбуждение. Накануне самого грандиозного шоу на земле я страстно желаю, чтобы оно скорее началось». Моральный дух был очень высок, атмосфера – «как перед большим футбольным матчем». Несмотря на страх перед неизбежным, все до единого рвались в бой. В своей рассудительной манере автор дневника – еще до начала сражения – задумывался о послевоенной жизни. Уничтожение фашизма будет первым шагом, «который позволит нам сделать мир лучше». Однако это будет нелегко. Бен опасался, что после войны люди станут «извращенными и выродившимися». Большинство его товарищей думали только об удовольствиях, и они, вероятно, последуют за тем политическим лидером, который пообещает им наибольшую выгоду. Слово «идеалист» было сродни ругательству, идеалы обесценились; во время «войны за спасение цивилизации» они считались скорее насмешкой. «Какой циничный век!» – размышлял Бен в письме Гертруде от 20 апреля 1944 года.
Поговорив с товарищами по казарме, Бен написал памфлет об армии, посвященный «природе свободного человека». Среди сослуживцев преобладали «безнадежные пораженческие настроения», но не в военном, а в политическом смысле. «Мальчики» считали себя «пешками» в руках власть имущих. В этих условиях они все равно ничего не могли изменить, так зачем вообще это обсуждать? Бен был потрясен: они с легкостью рисковали своими жизнями, но не давали себе труда задуматься. В масштабах армии вырисовывалась впечатляющая картина: «Десять миллионов человек, вооруженные до зубов, пожимают плечами и говорят: “Мы ничего не можем с этим поделать!”». Теперь он лучше понимал, «как такой сумасшедший фанатик, как Гитлер, мог прийти к власти». С горечью Бен заключил: «Легко поставить на кон свою жизнь. Трудно думать». Система образования полностью провалилась. После Первой мировой слова президента Вудро Вильсона о том, почему США объявили войну Германской империи в 1917 году, превратились в «циничную шутку». «Мир нужно сделать безопасным для демократических стран», – сказал тогда Вильсон.
«Я ненавижу армию и военную жизнь и не хочу, чтобы моим детям когда-нибудь пришлось через это пройти», – писал Бен в дневниках. Подобные мысли не означали, что Бен чувствует себя беспомощным, напротив, они придавали ему сил: «Поэтому я сделаю все возможное, чтобы первый шаг был успешным, и надеюсь, что смогу сделать еще больше в важнейшей задаче восстановления».
День Д с отсрочкой
Второй том дневника (первый закончился перед вторжением в Нормандию) Бен планировал начать после того, как ступит на французскую землю. Но день Д – день начала военной операции, то и дело откладывали. Последние приготовления застали батальон Бена на меловом плато – Солсберийской равнине возле доисторического капища Стоунхендж. Американцы добросовестно подготовились к пересечению Ла-Манша и упаковали в герметичные контейнеры все припасы, даже туалетную бумагу. Контейнеры надежно уложили в трюмы судов, стоявших на якоре у побережья. После того как вторжение снова перенесли, в батальоне возникла острая нехватка потребительских товаров. Запасы исчерпались, в дело пошла армейская газета Stars and Stripes («Звезды и полосы»). Ситуация требовала творческого решения. Как опытный переписчик на печатной машинке Бен знал, что в армии никогда не заканчивается бумага, и придумал, как приспособить под нужды папиросную бумагу для машинописных копий. Он нашел поблизости английского мясника, который тесаком разрубил стопки бумаг на четыре части. Бен вернулся в армейский лагерь с триумфом и солидным запасом туалетной бумаги. «Я уберег батальон от участи худшей, чем смерть», – шутил он в «Историях».
В день высадки союзников 6 июня 1944 года Бен заступил на ночное дежурство. «Сегодня день Д», – записал он и подчеркнул дату. В 7:00 утра Бена сменили, и он отправился спать. В 9:30 в палатку ворвался приятель, растормошил Бена и закричал: «Наступление началось! Наступление началось!» Бен вскочил и вместе со всеми побежал туда, где квартировал комбат. Взволнованные солдаты толпились возле радио. Они услышали лаконичное сообщение о том, что великая битва продолжается. Это была первая из так называемых сводок Эйзенхауэра, верховного главнокомандующего экспедиционными силами. Утром под его командованием началась высадка союзников на северном побережье Франции. Морская часть операции осуществлялась при мощной поддержке с воздуха.
Высадка в Нормандии, или операция «Оверлорд», стала крупнейшей десантной операцией в истории. Бен видел, как двигалась гигантская армада: «Небо почернело от самолетов. Многие из них тянули за собой планеры». Море было усеяно многообразными судами. Чтобы переправить через пролив более 150 000 солдат, были задействованы 3100 десантных кораблей; поддержку обеспечивали 1200 военных кораблей и 7500 самолетов. Наступающим пришлось преодолеть Атлантический вал – линию укрепления немцев длиной 2600 километров, идущую из Норвегии на юг Франции, или «пояс бастионов», как называл его Гитлер. Участки пляжа, на которые высаживались союзники, получили кодовые названия «Юта» и «Омаха» (американцы), «Голд» и «Сорд» (англичане) и «Джуно» (канадцы). После того как войска десантировались, штурмовые отряды бросились по воде к суше и пробились вверх по дюнам, под шквальным огнем немцев, сбивавшим их с ног. В первый день вторжения потери союзников составили 12 000 человек, из них 4400 погибших.
В день Д подразделение Бена должно было участвовать в операции. Бен сгорал от нетерпения, но, к его сожалению, планы изменились, и сначала через Ла-Манш переправили соседний батальон. «Теперь, когда началась большая «игра», я немного разочарован тем, что не участвую в наступлении. Я знаю, что мне стоит радоваться, ведь так я остаюсь в большей безопасности, но очевидно, что после всех тренировок и ожидания, учитывая важность события, я страстно хочу быть в его эпицентре», – признался Бен. Создавалось ощущение, что в последний момент его отправили на «скамейку запасных». Вместо того чтобы высадиться 6 июня, он ступил на берег «Омаха»V спустя целый месяц. Переход через пролив под палящим солнцем показался ему бесконечным. Повсюду были видны следы битвы, над водой торчали обломки затонувших кораблей. Маневренные десантные лодки доставили солдат в зоны высадки. Бросили трап. Бен взял винтовку на плечи и спрыгнул. Большинству солдат вода доставала до колен, Бен оказался в воде почти по пояс. В колонне они поднялись на холм. «Длинная цепочка солдат, идущих друг за другом, поднимаясь на холм, образовала примечательный силуэт на фоне неба», – записал Бен в дневнике.
Укрепленные позиции немцев превратились в «разгромленный бомбардировками хаос». Бен заметил огромный взорванный бетонный бункер с уцелевшим скелетом стальных арматур. Вокруг громоздились остатки немецких 88-миллиметровых зенитных орудий. На американском военном кладбище тянулись ряды свежеокрашенных крестов – молчаливых свидетелей того, «что было совсем нелегко» оттеснить вермахт. Бен глянул на море, и его глазам открылось «живописное зрелище»: заградительные аэростаты для защиты от вражеских самолетов, буксируемые кораблями союзников, выглядели так, «как будто над нашими судами парили серебристые рыбы».
Любовь и смерть во Франции
Следующие недели и месяцы 115-й зенитной батальон участвовал в освобождении Франции. Он следовал за наступающими американскими танками, отставая на несколько дней. Маршрут пролегал через Ле-Ман, Орлеан, Санс, Люневиль и Нанси до границы с Германией. Иногда от линии фронта их отделяло тридцать километров, а иногда – меньше десяти. Днем обычно было тише, а по ночам, когда немецкая авиация начинала бомбить дороги, мосты и войска союзников, зенитчики открывали огонь. Бен привык к шуму и все же засыпал в бункерах, обложенных мешками с песком. Поначалу американцы продвигались медленно, затем развили стремительный темп. Они поняли это в начале августа на подходе к городку Сен-Илер-де-Ланд в Бретани. Вдоль дорог лежали черные, вздутые трупы немецких солдат. «Я чувствовал запах, когда подходил ближе», – писал Ференц. Это означало, что немцы не успевают хоронить павших. «Немцы отступают так быстро, что мы с трудом поспеваем за ними», – отметил Бен в Алансоне 15 августа. Французы тепло и радостно встречали наступавших американцев. «Я мог завести сотни знакомств», – вспоминает Бен. Он любил беседовать с местными жителями и узнавать, что они думают и чувствуют. В Шато-дю-Го, к югу от Сен-Илер, Бен познакомился с девушкой – «умной, привлекательной и моего роста». Она была «благочестивой католичкой и вела себя очень сдержанно», и Бен счел ее «очаровательной». Оказалось, что ее отцу принадлежит замок. Конечно, Бена, а вместе с ним и других американцев (обычно это были офицеры) приглашали в гости. Там он познакомился со всей семьей. В поместье было небольшое озеро, где он купался с «девушкой из замка». Потом она отвела его в местечко, которое было «очевидно любовным гнездышком». «Нам удалось сбежать от остальных, пробежав через лес в укромное местечко. Как только мы остановились, чтобы перевести дыхание, милая мадемуазель, к которой я никогда раньше не прикасался, обвила меня руками и начала страстно расцеловывать в щеки», – описывал Бен свое приключение. Она была «явно неопытной», но не такой застенчивой, как он подозревал. «Одно вело к другому, и я вынужден признать, что этот удивительный роман был очень приятным, – откровенничал он в дневнике. – В тот вечер мы ушли на фронт».
13 сентября, недалеко от Сен-Дизье на северо-востоке страны, он написал: «С момента моей последней записи мы проехали через всю Францию. Немцы в панике отступали, а мы продолжали наступать им на пятки». Во время прорыва он был слишком занят, чтобы делать заметки. К этому моменту оккупационные силы были в основном изгнаны. Столицу Франции Париж освободили 25 августа. Через день лидер Сопротивления генерал Шарль де Голль под всеобщее ликование народа вернулся из лондонской ссылки. Он сформировал первое временное правительство. Режим Виши, сотрудничавший с национал-социалистами, рухнул. Союзные войска также продвигались с юга по рекам Рона и Сан. Они принесли долгожданное облегчение 3-й армииVI, как отметил Бен. Оставалось подождать, пока пехота перейдет Мозель, чтобы нанести «последний удар». «Немцы спешно отправились в Германию, где мы непременно встретимся снова», – записал Ференц.
Между тем у Бена появилось новое увлечение. В «прекрасном городе» Сансе он нашел «еще один замок и пышногрудую блондинку». Он уже знал, что «проблема любви во Франции» состоит в том, чтобы избавиться от внимания «старшего поколения», ведь семья и близкие цепляются за девушку «как кучка голодных кровососов». Но как только смущенная парочка уединится (хотя это почти невозможно), все остальное произойдет «само собой». «Крайне любопытные нравы», – подытожил Бен.
Вскоре зенитные батареи двинулись дальше. К ним присоединился 313-й пехотный полк 79-й дивизии. Пушки палили из всех стволов по отступавшим с боем немцам. «Тот факт, что следующая бомба может взорваться рядом со мной, не вызывал у меня сильных переживаний», – записал Бен 17 сентября. В Люневиле (Лотарингия) он снова смог насладиться приятными сторонами солдатской жизни. Танки Паттона вошли в город. Вермахт все еще укрывался в окрестных лесах и жаждал мести. Бен дежурил на мосту и предупреждал местных жителей об опасности вражеского обстрела. Во время его вахты на мост выехала на велосипеде девушка лет двадцати. Бен остановил ее и сообщил, что здесь начинается зона обстрела. Поблизости рвались бомбы. Девушка ответила, что торопится домой, и рванула прочь, игнорируя опасность. На следующий день они случайно встретились, и девушка пригласила Бена в гости отпраздновать «день освобождения Люневиля». Ее отец был профессором университета в Нанси, мать – учительницей. Каким-то неведомым образом они смогли устроить настоящий пир. На столе были тушеный в вине кролик, которого профессор поймал сам, рыба, жареный цыпленок и шампанское, хранившееся в подвале с начала оккупации. Хозяева чокались с Беном и произносили тосты за американцев и «освобождение». Более четырех лет они ждали этого момента и были счастливы разделить с ним праздник. Бен знал, что в повседневной жизни так не пошикуешь: «Обычная трапеза состояла из супа, картошки, макарон, пары кусков хлеба и грецких орехов». Он все чаще навещал гостеприимную семью и приносил с армейской кухни больше еды, чем съедал сам. Бен писал в дневнике: «Чувства были платоническими, но чудесно разнообразили армейскую жизнь».
«Теперь мой час настал!»
Бен все еще считал свою работу «скучной» и не вдохновляющей. Ситуация изменилась 1 декабря 1944 года, в день, когда ему было приказано прибыть в военно-юридическую секцию юридического отдела армии. После того как он в очередной раз обратился с просьбой о переводе, новый командир батальона, капитан Клатте, направил его в штаб 3-й армии генерала Паттона. Там старшие офицеры опросили его и проверили на профпригодность. «Они были очень приветливы, но сообщили, что вакансий нет», – рассказывал Бен. Тем не менее юристы настояли на том, чтобы он выслал им свое заявление с рекомендательным письмом и юридической статьей, которую написал для «Журнала уголовного права и криминологии», находясь в казармах в США. Бен сделал, как ему сказали, и через две недели пришел приказ о переводе. «Как я был удивлен! – вспоминает он. – Я поспешно попрощался со всеми, и с колотящимся сердцем отправился в Нанси, где был расположен штаб 3-й армии». Спустя два дня он сделал вдохновляющий вывод. Все было «замечательно», товарищи и начальство были очень любезными, а атмосфера больше соответствовала «нормальной юридической фирме, чем армейской службе». Почти все были юристами или судебными стенографистами, «и уровень интеллекта был неизмеримо выше, чем в 115-м батальоне». Вначале Бен рассматривал дела, которые передавались в Общий военный трибунал – высший военный суд армии США. Он должен был изучить и при необходимости подвергнуть критическому анализу процессуальные вопросы, применение закона и приговор. Это можно было сравнить с обязанностями апелляционного судьи. «Наконец-то я снова работаю юристом», – ликовал он. Отголоски той радости все еще слышны на страницах «Историй» Бена: «Теперь мой час настал!»
Начало последнего года войны он встретил в прекрасном расположении духа в Нанси. 12 января 1945 года он написал, что работа в системе военной юстиции по-прежнему «увлекательна и приятна». Помимо написания обзоров и меморандумов по правовым проблемам, он занимался исследованиями в области международного уголовного и военного права. Впервые за время службы он занимался тем, что в последующие годы сформировало его жизнь. К этому времени сообщения о зверствах, совершенных немцами, уже распространились по всему миру. Еще в 1943 году союзники приняли решение, что немецкие военные преступники после войны непременно предстанут перед судом. После встречи министров иностранных дел США, Великобритании и Советского Союза в Москве в октябре 1943 года Рузвельт, Черчилль и Сталин 1 ноября опубликовали следующее заявление: «Пусть те, кто еще не обагрил своих рук невинной кровью, учтут это, чтобы не оказаться в числе виновных, ибо три союзные державы наверняка найдут их даже на краю света и передадут их в руки обвинителей, чтобы смогло свершиться правосудие».
Бен не мог объяснить, чем вызвано неожиданное решение перевести его в последние месяцы войны в ту сферу, где он мог бы наилучшим образом использовать свои способности. Позже он заподозрил, что профессор Гарварда Глюк принял участие в его судьбе. После общего заявления трех лидеров стран-союзников армейское руководство в Вашингтоне связалось с Глюком, чтобы тот порекомендовал им подходящих кандидатов. «Мы поддерживали связь, и я думаю, что он упомянул мое имя, когда представители армии обратились к нему», – предположил Бен. В любом случае, его вышестоящий офицер подтвердил, что сигнал поступил из Вашингтона. Там в июле 1944 года Военное министерство основало Отдел по военным преступлениям – отдельное подразделение, занимающееся расследованием военных преступлений. В последние месяцы боевых действий в Европе, когда союзники освобождали все большие территории Германии, следственная деятельность была усилена. Группы по расследованию военных преступлений американской армии выслеживали подозреваемых, допрашивали свидетелей и собирали доказательства. Благодаря инициативе и профессионализму Бен сыграл в этом расследовании ведущую роль.
Даже оставив службу, он во многих отношениях был абсолютно удовлетворен: «Я объездил много городов, познакомился с десятками интересных (хотя и печально известных) людей и получил ценный опыт». В Нанси он узнал, что такое «la vie frangaise» – французская жизнь. Охранник у ворот штаба не останавливал никого, кто знал пароль, и удостоверения личности в городе проверялись редко. Почти каждый вечер Бен отправлялся на прогулку со своим коллегой – юристом и выпускником Нью-Йоркского университета, «чтобы посмотреть все, что можно увидеть, и делать все, что только можно сделать. Я был поражен! Все, что рассказывают о француженках, – правда!» Ему казалось, что он знает всех девушек в Нанси и побывал в каждом кафе города. Война, все еще близкая, похоже, не могла помешать праздной шумихе. Повсюду играли оркестры, подавали пиво. «Все девушки хотели провести с нами время. Какая жизнь!» – удивлялся Бен.
Он увлеченно работал и наслаждался ночной жизнью, а в это время на фронте происходили драматические события. Перед Рождеством немцы начали Арденнскую операцию, последнее крупное наступление на Западном фронте. Целью вермахта было завоевать гавань Антверпена, важную линию снабжения союзников. Вместо того чтобы развивать наступление на Германию, американцы были втянуты в самую кровопролитную для них сухопутную битву во Второй мировой войне. В общей сложности с обеих сторон было задействовано более миллиона солдат. В американской армии погибло около 20 000 человек и еще более 56 000 человек были ранены или пропали без вести. Бен видел, что ситуация меняется. 12 января 1945 года он записал в дневнике, что немцам удалось прорвать фронт и оттеснить 1-ю американскую армию. Чтобы замедлить наступление немцев и заполнить возникшую брешь, войска 3-й армии генерала Паттона спешно перебросили на юг. Танкисты Паттона атаковали немцев с южного фланга, сняли осаду Бастони в Бельгии и освободили окруженные там американские подразделения. «Мы также переехали, чтобы быть ближе к линии фронта», – писал Ференц. 8 января штаб перебазировался в Эш в Люксембурге, а 4 февраля – в столицу Великого Герцогства.
Арденнская операция оказалась последней наступательной операцией вермахта; она не могла остановить наступление союзников на территорию Германии. Со всех сторон американские, английские и русские армии зажимали отступающих немцев. Некоторые крупнокалиберные пули тем не менее достигли штаб-квартиры Паттона в Люксембурге. Бен сообщает о нескольких бомбах, упавших в паре кварталов от штаб-квартиры и вызвавших незначительные разрушения. Однако военно-юридическая секция не пострадала. «Битва за Выступ», как американцы называют наступление в Арденнах, закончилась 25 января поражением немцев[14]. Теперь союзники были готовы нанести последний удар по Германскому рейху. «Нацисты были отброшены назад через Рейн, и 3-я армия движется за ними», – отметил Бен 10 февраля. Вскоре штаб-квартира последовала за фронтовыми частями. «На этот раз в Германию». Война больше не могла продолжаться долго.
Глава 3
Охота на преступников
«Я вижу и делаю самые интересные вещи в Европе»
«Помнишь мои работы в сфере военных преступлений? Так вот, я снова к этому вернулся», – написал Бен в письме Гертруде от 28 февраля 1945 года. В графе «отправитель» было указано «где-то в Люксембурге». В этот раз речь шла не о теории, которой он занимался в Гарварде, а о практическом применении всех его знаний. По словам Ференца, преследовать в судебном порядке немецких преступников было гораздо приятнее, чем американских солдат, нарушавших дисциплину. Ему пригодились и профессиональные знания, и талант к языкам. Поскольку офицеры, участвовавшие в расследовании, не говорили по-французски, они обращались за помощью к Бену. Ему поручили изучать сведения о немецких зверствах – количество свидетельств постоянно увеличивалось. Во время следственных мероприятий его сопровождал офицер, чтобы на месте присутствовало лицо с достаточно высоким воинским званием, однако Бен сам руководил расследованием. В письме он рассказывал, как проходят расследования: «Мы регулярно получаем сообщения от военной разведки и контрразведки. Они передают нам имена жертв немецких злодеяний. Наша задача – найти выживших и выяснить подробности преступления и имена преступников». В письмах Бен пересказывал истории, рассказанные пострадавшими, и впечатлительная Гертруда не могла спать по ночам. Он отметил, что люксембургские и французские полицейские очень отзывчивы и «за одну сигарету можно заставить всю полицию двигаться». Бен встречался с бойцом люксембургского Сопротивления, которого немцы отправили в концентрационный лагерь. Заключенный видел, как его товарищей, участников движения Сопротивления, заставили копать себе могилу. Он «очень отчетливо» помнил преступников, их имена, лица, полк и старшего командира. «Я печатаю все, что он рассказывает, слово в слово», – отмечал Бен.
Если бы эти дела можно было довести до суда, Ференц был бы абсолютно удовлетворен. Но средства и возможности военной юстиции в судебном преследовании военных преступников были ограничены. Оставалось ждать, что когда-нибудь справедливость восторжествует. Ференц опасался, что главные преступники уйдут от наказания. Пока было неясно, как союзники собираются решать проблему военных преступлений. Ференц писал: «В настоящее время идея заключается в том, что каждое государство Объединенных Наций – имеются в виду страны, объединенные в борьбе против держав «оси», – должно вести дела, касающиеся своих граждан». Все это было правильно, однако не было никакой правовой базы на тот случай, если преступление совершено лицами нескольких разных национальности. Под эту категорию попадали преступления немцев («убийства миллионов евреев»), преступления по отношению к людям разных национальностей («пытки и убийства узников больших концентрационных лагерей») и «международные преступления немецких политических лидеров и крупных корпораций, финансировавших и сделавших возможными» эти преступления. Все они подпадали под юрисдикцию международного суда, но «дорогой Госдепартамент США», как всегда, был против. «В итоге мы будем валять дурака с кучкой нацистских садистов, а настоящие преступники, ответственные за злодеяния, могут улизнуть», – сокрушался Бен. Он говорил, что под плащом военной тайны спрятан «лабиринт невежества», и, качая головой, добавлял на французском: «La vie est drole, n’est-ce pas?» – «Жизнь все же странная штука». С тяжелым сердцем он продолжал заполнять армейские формуляры.
В письме Бен не выбирал выражения и резко раскритиковал позицию начальства. Благодаря обучению у профессора Глюка и собственным расследованиям сержант Ференц был на несколько шагов впереди своего военного начальства. В письме от 28 февраля 1945 года он рассказывал Гертруде о том, что необходим наднациональный суд – и позже это было реализовано в Нюрнберге Международным военным трибуналом и американскими последующими трибуналами. Бен не был одинок, другие юристы были согласны с ним, но, к сожалению, не они принимали решения. В его письмах упоминались недавние события в Комиссии Объединенных Наций по расследованию военных преступлений, учрежденной 20 октября 1943 года. Комиссия начала работу в январе 1944 года и должна была определить основные принципы обращения с военными преступниками держав «оси». Между членами Комиссии и представителями отдельных стран возникли разногласия. 31 января 1945 года американец Герберт К. Пелл и его британский коллега в знак протеста вышли из состава комиссии. Посол Пелл был страстным сторонником создания международного уголовного суда, который мог бы наказывать за преступления против человечества. В то время он тщетно боролся за поддержку Госдепартамента США и президента. Но его позиция, которую разделял и Бен, впоследствии победила. В начале апреля делегация Конгресса из Вашингтона посетила военно-юридическую секцию юридического отдела 3-й армии, которая уже продвинулась в глубь немецкой территории, чтобы на месте составить представление о положении дел. Бен только что вернулся с расследования, и его вызвали с докладом. «Сенаторы и члены Палаты представителей были скептичны, но впечатлены, и на следующий день два моих полковника засыпали меня похвалами». Но к чему приторные слова, если на деле ничего не сдвинулось с места?
В письмах Гертруде он неоднократно критиковал неэффективность бюрократических процедур. Он сообщил начальству, что его больше не интересует офисная работа. «Мои выезды на места намного интереснее, и справедливость там можно восстановить эффективнее и быстрее, безо всей этой волокиты и чепухи», – объяснял Бен. После вновь обретенной свободы он тяготился рутинными обязанностями. «Отправившись в самостоятельное путешествие по стране, увидев и сделав самое интересное, что можно увидеть и сделать сегодня в Европе, я не буду счастлив, пока дни напролет сижу за письменным столом». В то же время он тосковал по своей девушке, которая осталась в далеком Нью-Йорке. «Жить здесь и сейчас – это фантастика, но я знаю место, где я хотел бы оказаться еще сильнее», – признавался он Гертруде. Бена угнетало одиночество, и он думал, что смена обстановки ему поможет. В конце февраля Бен признался: «Это было как выстрел в колено. Юридическая работа оказалась замечательным допингом, но его действие ослабевает, и старые симптомы появляются снова. Моя болезнь заключается в разлуке с тобой, и от нее есть только одно лекарство».
Так нетерпение овладевало им вдвойне: с одной стороны, оно тянуло его домой, с другой – он хотел наконец увидеть прогресс. «Более двух лет я отдавал всего себя во имя всеобщей свободы, а теперь пришло время для моей собственной». Он снова почувствует себя свободным только тогда, когда воссоединится с Гертрудой, писал он 4 апреля. За день до этого он сообщил: «Здесь еще надолго хватит работы с военными преступлениями, но я не в этом хочу участвовать». Бен называл происходящее «насмешкой» с юридической точки зрения и «одним из наших величайших послевоенных фарсов». Он писал: «У нас есть доказательства миллионов убийств, но еще ни один человек не был осужден».
Самосуд над летчиками союзных войск
Бен не мог ускорить работу мельницы правосудия, но ему удалось собрать множество доказательств преступлений. Он добился разрешения самостоятельно посещать любое место, где совершались зверства немецкой войны. Девизом «одинокого рейнджера» стала надпись «Всегда один», написанная большими белыми буквами под лобовым стеклом его армейского джипа. Кроме того, его удостоверение личности, выданное секретариатом Паттона, предоставляло ему широкие полномочия. Такой документ давал право путешествовать по всем городам и деревням Германии, Бельгии, Франции, Голландии и Великого Герцогства Люксембург, а также беседовать с представителями всех национальностей. Кроме того, Бену должны были оказывать «доступную помощь, такую как продовольствие, билеты, топливо, ремонт транспортных средств, а также содействовать расследованиям, предоставляя персонал для эксгумации тел, создания фотоматериалов и другую возможную помощь». Документ был подписан «от имени главнокомандующего» адъютантом Чарльзом Гамильтоном. Для усиления эффекта Бен дважды – вверху и внизу – поставил на пропуске печать «секретно». С этим документом и пистолетом 45-го калибра[15] в кобуре он отправился в самое пекло. Его сопровождал личный помощник Джек Новиц, который до войны окончил Йельский университет и занимался юридической практикой в Коннектикуте.
Вначале Бен вместе с помощником расследовал дела о сбитых летчиках. Речь шла о летчиках союзников, которые совершили вынужденную посадку или приземлились с парашютом на территории Германии. Согласно международному военному праву они считались военнопленными, но в большинстве случаев разъяренные жители, пережившие бомбардировкиVII немецких городов, устраивали жесткий самосуд над летчиками. Когда разведка сообщала об инциденте, проводилось расследование. Несколько расследований Бен и Новиц провели вместе, а потом работали над разными делами.
Бен приезжал на указанное место преступления на джипе. Вызывал бургомистра или начальника полиции и требовал опросить всех жителей в радиусе ста метров от места преступления. «Единственная власть, которая у меня была, – это оружие на поясе и тот факт, что армия США контролировала город. В таких обстоятельствах немцы очень послушны», – отмечал Ференц. По крайней мере он не припоминает, чтобы кто-то оказывал сопротивление. Ференц приказывал свидетелям сесть и написать точный отчет о случившемся. Для этого он подготовил форму на немецком языке. Вверху было напечатано предупреждение, что свидетели обязаны говорить правду под страхом смертной казни[16], прозванное «Правилом Ференца – Миранды». («Правило Миранды» в американской системе юстиции – это обязательная юридическая инструкция подозреваемого о том, что он может отказаться от дачи показаний.)[17]
Изучив данные под присягой показания, Ференц получал полное представление о произошедшем. Если было известно, где спрятаны тела, их предстояло выкопать и опознать. Это была не только гнетущая, но и тяжелая задача. Иногда Бен откапывал тела голыми руками, поскольку инструменты могли повредить следы на теле и уничтожить улики. В холодную погоду с твердым грунтом он применял собственную технику. Если ему удавалось откопать на небольшой глубине запястье или лодыжку, он обматывал их веревкой, а другой конец веревки крепил к своему джипу. Затем очень осторожно проезжал вперед, чтобы вытащить тело. «Я старался ухватить выше ступни», – писал Бен. Позже специалисты в штабе осматривали эксгумированные тела и снимали с них отпечатки пальцев. «Эта мрачная обязанность лежала тяжким грузом на моей душе, и я всегда был благодарен, что я всего лишь следователь, а не жертва», – читаем мы в «Историях». Даже сегодня, когда Бен рассказывает об этом, слезы выступают на его глазах.
Однажды весной 1945 года Корпус контрразведки сообщил, что американского летчика, который приземлился с парашютом в Грос-Герау между Майнцем и Дармштадтом, линчевали разгневанные жители. По словам свидетелей, главным подозреваемым был пожилой пожарный. Он ударил американского летчика ломом и выкрикнул, что рад испачкаться в американской крови. Бен пришел по его домашнему адресу и постучал. Дверь открыла женщина. Ференц проверил дом, но мужчину не нашел.
– Вы стираете белье? – спросил Бен.
– Конечно, – с гордостью ответила хозяйка.
Она дала показания под присягой и призналась, что постирала окровавленную рубашку своего супруга. Бен упаковал улики. Как он сообщает в «Историях», позже военный суд 3-й армии США приговорил пожарного к смертной казни.
Другой участник преступления легко отделался. Тридцатитрехлетняя женщина сообщила, что ударила пилота ботинком в лицо. «Она тихо плакала, когда я с ней разговаривал, и призналась почти во всем», – написал Бен в четырехстраничном письме Гертруде 16 апреля. Ее муж погиб на фронте, дом разбомбили союзники, и у нее было двое детей, о которых нужно было заботиться во время войны. Бен сжалился: «Что мне было с ней делать?» Он не был уверен, что ее нужно отправить в один из «отвратительных» лагерей для военнопленных, и поместил ее под домашний арест до дальнейших распоряжений. Пусть кто-нибудь другой принимает окончательное решение, а у него не было ответа, какой приговор в ее случае был бы справедливым.
Следствие по другому «делу» также заставило его задуматься. На этот раз речь шла о трех американских летчиках, убитых немецкими гражданами. Бен узнал, что летчиков похоронили на краю кладбища недалеко от Трира. Он приказал охраннику кладбища показать ему место и эксгумировать захороненных. Бен помыл тела и нашел у двоих идентификационные номера на внутренней стороне их полетных костюмов. Третий человек был голым. С короткой стрижкой он выглядел «как типичный американский мальчик». Имена двоих опознанных летчиков совпали с именами из записей гестапо, где упоминались три американца. Бен сообщил в штаб, что двое из трех разыскиваемых мужчин опознаны. У третьего идентификационный номер отсутствовал, но, вероятнее всего, это третий пропавший боец. Через несколько месяцев Бен узнал, что предполагаемый покойник жив, здоров и мирно поживает где-то в Арканзасе. В разговоре он добавляет: «По сей день я не знаю, кто был третьим погибшим. На войне сложно установить, кто были погибшие и сколько было жертв». Это стало для него уроком: «Я научился не полагаться на косвенные улики». Как главный обвинитель на Нюрнбергском процессе, он всегда должен был добывать прямые доказательства.
С Дитрих в душе
Кроме расследования дел о сбитых летчиках, Ференц собирал свидетельства и доказательства, подтверждающие массовые убийства в немецких концлагерях. После освобождения лагерей союзными армиями он одним из первых получил представление об этих местах. Он столкнулся со «случаями массовых убийств, жестокого и ужасного уничтожения, которые я сейчас не могу описать. Это все часть тревожных, аномальных вещей, которые здесь происходят. Я закрываю глаза и думаю, что это неправда, любовь моя. Что это все безумный сон, который исчезнет, когда я снова открою глаза. Потом я открываю глаза и понимаю, что это правда», – написал он Гертруде 16 апреля. Соблазн притвориться слепым был велик, но горе залегло так глубоко, что он не мог отвести взгляд.
Восемью днями раньше он уехал с небольшой командой «в поисках улик против военных преступников». Кроме него в состав следственной группы входили второй лейтенант, «который был очень рад, что ему разрешили отправиться вместе с ними», голландский солдат, служивший переводчиком, и водитель. «Поступили сообщения из разных источников, так что мне было легко составить план маршрута, который вел нас через Бельгию и Люксембург обратно во Францию и через большую часть Германии», – сообщал Бен.
Ситуация в последние недели войны была неуправляемой. По пути они встречали бесконечные потоки людей – в Европе происходила миграция народов. «Куда только они все могут идти?» – спрашивал себя Бен. «Молодые и старые, во всевозможных нарядах и униформах, мужчины и женщины, они брели по пыльным улицам. Кто-то нес узелки за спиной, у кого-то не было даже этого, а многие тянули за собой маленькие тележки со всем своим скарбом». Большинство из них были немцами, которые смогли бежать, когда война постучала в их двери. Они бежали от Красной армии дальше на запад. Маршем шли тысячи французских солдат, освобожденных из немецкого плена.
– Куда ты идешь? – спросил Бен одного из них.
– Домой, в Париж, – улыбаясь, ответил француз. Ему оставалось идти каких-то пятьсот километров.
Военные власти предоставляли бездомным импровизированные лагеря, грязные и необустроенные. «Все страдают от одной и той же нищеты», – заключил Бен. Скудная и нестабильная жизнь породила «новый тип морали». «Все кровати конфискуют пары, которым больше нечем заняться, кроме как обжиматься целый день. Нет ни уединения, ни абсолютно никакого стыда», – записывал Ференц свои наблюдения. Все происходило открыто, на публике. «Это разбитое на части существование прячется за видимостью смеха и пения, но какими были эти люди до этого, и какими они будут, когда вернутся к своему общественному порядку?» – задумывался он. Война принесла своего рода переоценку всех ценностей. «Я видел, как многие молодые женщины предлагали свои тела за банку бобов. Вещи, которые имели значение до войны, сейчас ничего не значат, люди проживают день за днем, и только то, что есть у них в руках, хоть чего-то да стоит».
Мрачное впечатление усугубляли картины разрушенных городов. «Нет слов, чтобы описать руины, оставленные войной», – писал Бен. Поездка через разбомбленный до основания город была сущим кошмаром. На километры вперед глазу было не за что зацепиться, кроме руин и обломков. «Так обстоят дела в Кобленце, Кёльне, Аахене, Бастони, Висбадене, Майнце и десятках других городов», – фиксировал Бен свои наблюдения. Он ночевал в некогда роскошном отеле, в той части здания, которая уцелела после бомбардировки. Там обосновались американские солдаты. Предметы интерьера, «которые, должно быть, стоили целое состояние», теперь разломанные валялись вокруг. «В винном погребе были разбиты 20 000 бутылок с вином. Мебель с резьбой ручной работы использовали для растопки». Все это было частью войны в Европе, «невиданной и, вероятно, невообразимой в Америке».
Были и светлые моменты, которые отвлекали его и вызывали улыбку. Вечером 16 апреля Бен написал длинное письмо Гертруде и рассказал о встрече с актрисой Марлен Дитрих– практически обнаженной. «Нет, я не сошел с ума», – уверял он. Дитрих выступала перед бойцами на концертах, устроенных Объединенными организациями обслуживания (ООО) Вооруженных сил, созданными по инициативе президента Рузвельта. В их состав входили различные благотворительные организации, поддерживавшие боевой дух в войсках. По словам Бена, он и звезда Голливуда остановились в одном здании: «Она на первом этаже, я на третьем. Душ находился внизу». Бен спустился по лестнице, чтобы освежиться после концерта. В тот же момент вышла дива.
– Пожалуйста, смотрите в сторону, – попросил Бен. – Иначе мне придется написать домой, что я встретил Марлен Дитрих и на мне не было ничего, кроме нижнего белья.
Длинноногая знаменитость не дала сбить себя с толку. Своим хрипловатым голосом она спросила, куда он собрался в таком виде. Он объяснил, что внизу есть горячий душ.
– И когда же я смогу принять его? – спросила Дитрих.
– Леди, – ответил Бен, – вы можете принять душ в любое время, когда только пожелаете.
Отчего-то она даже не предложила потереть ему спинку, и он пошел дальше. «Война действительно суровая штука», – отметил Бен.
В «Историях» изложена измененная версия этого эпизода. Там он зашел в комнату, где Дитрих лежала в ванной «во всем своем великолепии». «О, простите, сэр» – запинаясь, воскликнул он и выскочил из комнаты. Бен стоял на страже у двери, пока она не вышла. «Марлен улыбнулась и сказала, что ей понравилось, что я назвал ее “сэр”». Она поинтересовалась, откуда он и чем занимался в гражданской жизни. «Я ответил, что я гарвардский юрист, и Дитрих, удивленная тем, что я обычный солдат, пригласила меня сопроводить ее на ужин, который офицеры давали в ее честь». Там он сидел напротив Дитрих, и она протянула ему свою визитку. Актриса дала понять, что охотнее общалась бы с ним, чем со многими офицерами, но в конце ужина генерал Паттон предложил сопровождать ее. Была ли эта приукрашенная версия выдумкой или Бен сознательно опустил ее в письме Гертруде – кто знает.
Ордруф перед визитом Эйзенхауэра
Вслед за 3-й армией США Бен двигался по Германии на восток через Трир, Франкфурт и Эрланген до границы с Чехией. Он обозначал на карте освобожденные территории и расположение известных концентрационных лагерей. Первые «государственные концентрационные лагеря»VIII были созданы национал-социалистами в марте 1933 года, всего через несколько недель после того, как Гитлер пришел к власти. Вскоре их сеть охватила всю империю. По примеру концентрационного лагеря Дахау под Мюнхеном еще до начала войны были созданы крупные центры для внутренних интернированных лиц, в том числе в Заксенхаузене, Бухенвальде, Нойенгамме и Флоссенбюрге. После аннексии Австрии здесь был построен концентрационный лагерь Маутхаузен. С 1939 по 1944 год на оккупированной Германией территории было создано большое количество других лагерей, которые, в свою очередь, были дополнены 1200 внешними филиалами. С 1942 года в ведение СС перешли ранее созданные в Польше концентрационные лагеря Аушвиц-Биркенау[18] и Майданек как лагеря смерти, дополненные построенными комплексами в Хелмно, Белжеце, Собиборе и Треблинке. В концлагерь могли отправить любого, кого нацистский режим считал потенциальным врагом. Наибольшие жертвы были среди евреев – только в лагерях смерти погибло более трех миллионов человек.
В начале апреля американские следователи получили сообщения из маленького городка Ордруф в районе Гота в Тюрингии. Наступающая 4-я бронетанковая дивизия США обнаружила лагерь принудительного труда. Солдаты нашли десятки трупов, лежащих повсюду, голых или завернутых в рваное тряпье «как в пижаму». Это была форма заключенного в бело-синюю полоску. Многие едва живые заключенные были тяжело больны или на грани голодной смерти. В Ордруфе тысячи заключенных, размещенные в камуфляжных зеленых казармах, огражденных двойной колючей проволокой, работали до полного изнеможения, прокладывая подземные туннели и бункеры. «Я запрыгнул в джип и помчался туда», – пишет Бен в «Историях». Медицинские подразделения оказывали первую помощь выжившим. Военные фотографы документировали страшные сцены. Бен собрал фотографические улики и отправился на поиски новых следов. Лишь очень немногие заключенные лагеря в тот момент могли связно говорить.
Ордруф стал первым из лагерей, освобожденных американцами, в котором заключенные смогли рассказать о своей судьбе. Охрана СС сбежала до прибытия 3-й армии. Заключенных, которые могли идти, выгнали на «марш смерти» в концентрационный лагерь Бухенвальд, расположенный более чем в 50 километрах. Слишком слабых оставляли лежать на земле или расстреливали во время построения. Охранники отрядов СС «Мертвая голова»[19], готовясь бежать от наступающего противника, успели сжечь трупы ранее умерших – около 3200 человек. Запах сгоревшей человеческой плоти наполнял воздух.
Невероятные новости из Ордруфа встревожили армейское руководство. 12 апреля на место преступления прибыли американские генералы высочайшего ранга на континенте во главе с главнокомандующим Эйзенхауэром. Кроме Паттона присутствовал Омар Брэдли, командующий 1-й, позднее 12-й армейскими группами, впоследствии ставший начальником штаба армии США. Эйзенхауэр был шокирован. После визита он написал председателю Комитета начальников штабов Джорджу К. Маршаллу, главному советнику президента и министра обороны по вопросам безопасности, что самым примечательным, если не самым ужасным событием в его поездке был Ордруф. «Увиденное невозможно описать словами». Очевидные доказательства преступлений и устные свидетельства о голоде, жестокости и зверствах «были настолько угнетающими, что порой мне становилось дурно». В одной камере тела 20 или 30 голых, умерших от голода мужчин были нагромождены друг на друга. Паттон отказался войти внутрь. «Он сказал, что может сойти с ума». Эйзенхауэр зашел в камеру, «чтобы иметь возможность давать свидетельские показания, если в будущем возникнет тенденция представлять эти обвинения как “пропаганду”».
Паттон также был потрясен. Для него Ордруф был одной из самых «ужасных» вещей, которые он когда-либо видел. В своем дневнике он описывает, как эсэсовцы пытались замести следы преступлений. Тела уложили на огромную решетку из рельсов, стоявшую на кирпичном фундаменте. Немцы залили их смолой и разожгли под решеткой костер из сосновых дров и угля. Но операция прошла «не очень успешно», «потому что там была куча костей, черепов и обугленных тел», которые указывали на сотни жертв.
Эйзенхауэр приказал, чтобы лагерь посетили военные корреспонденты и, прежде всего, как можно больше солдат. Мир должен был узнать о том, что происходило в немецких концлагерях. Теперь американские подразделения поймут, почему им пришлось покинуть свои дома и сражаться в далекой Германии.
Абажуры «Бухенвальдской ведьмы»
К тому времени Бен уже спешил на следующее место преступления: «Я узнал, что Ордруф был лишь одним из многих лагерей принудительного труда в этой местности под администрацией главного лагеря Бухенвальда». Бухенвальд освободили 11 апреля, и Бен старался поскорее добраться до лагеря. В ожидании войск Паттона заключенные штурмовали сторожевые башни и взяли лагерь под свой контроль. С начала апреля эсэсовцы вывезли 28 000 заключенных; еще 21 000 заключенных находилась на территории лагеря, когда 6-я танковая дивизия 3-й армии США подошла к Бухенвальду. Он стал одним из самых известных концентрационных лагерей еще и потому, что был расположен рядом с Веймаром – местом, где творили Гёте, Шиллер и другие гении классического и романтического периодов. Оказалось, что блестящие вершины немецкой культуры находятся в непосредственной близости от глубочайших пропастей немецкой истории. Чтобы показать, что отныне одно невозможно представить без другого, писатель и заключенный Бухенвальда Хорхе Семпрун (автор романа «Долгий путь») говорил о «биноме Веймар – Бухенвальд». Для него эти два места принадлежали друг другу, как два слагаемых математической суммы.
Символом темных страниц этой истории стала Ильза Кох, жена коменданта лагеря Карла Отто Коха. Заключенные называли ее «комендантшей» или «ведьмой Бухенвальда». Заказывая изготовление различных предметов из татуированной человеческой кожи, она продемонстрировала, на какие извращения способна национал-социалистическая идеология. Письмо Бена Гертруде от 20 апреля 1945 года является одним из самых ранних исторических свидетельств жутких наклонностей супруги коменданта: «Сейчас мы работаем над делом – и это абсолютная правда, – в котором сотни мужчин с татуированной кожей были убиты и ободраны, чтобы жена коменданта лагеря смерти получила абажуры, изготовленные из цветных человеческих кожных тканей». Возможно, Гертруде это покажется выдумкой, риторически спрашивал Бен. «Нет. У нас есть доказательства. У нас есть кожа, абажуры, трупы несчастных жертв, а также имена преступников».
Врач концлагеря и штурмбанфюрер СС Эрих Вагнер в сентябре 1941 года получил докторскую степень в Йенском университете, защитив диссертацию «Изучение вопроса о татуировках». Он выискивал заключенных с татуировками по всему лагерю и фотографировал их. «Затем комендант Кох вызывал заключенных к воротам, выбирал среди них людей с самыми красивыми татуировками и отправлял в санчасть. Вскоре после этого лучшие образцы кожи появлялись в “Лаборатории патологии”, где их препарировали и демонстрировали гостям СС в течение многих лет как особые сокровища», – пишет социолог и политолог Ойген Когон в своем исследовании «Эсэсовское государство» (1946). Это был первый исторический анализ «системы немецких концлагерей». Когон и сам был заключенным Бухенвальда. Там проводились и другие медицинские эксперименты над заключенными. «Мы только что арестовали врача, который специализировался на инъекциях переносчиков брюшного тифа сотням людей (с неизбежным летальным исходом) только для того, чтобы наблюдать за последствиями», – сообщил Гертруде Бен.
После войны американцы взяли Вагнера в плен, но в 1948 году ему удалось бежать. Никем не узнанный, он жил в Баварии и Шварцвальде и работал в клинике своей жены. Лишь в 1958 году он был арестован и обвинен земельным судом Оффенбурга в преступлениях, совершенных в Бухенвальде. Находясь в предварительном заключении, он покончил жизнь самоубийством. Суд СС приговорил Карла Отто Коха к смертной казни за присвоение разграбленного имущества заключенных и другие серьезные преступления, включая убийство и мошенничество, и 5 апреля 1945 года Кох был расстрелян. Его вдова еще долго оставалась международной газетной сенсацией. На главном суде Бухенвальда в американском военном трибунале в Дахау в августе 1947 года ее приговорили к пожизненному заключению за преступления против человечности. «Судьи признают между собой, что она избежала виселицы только потому, что ждала ребенка», – писали в журнале «Шпигель». Забеременела она, как ни странно, находясь в тюрьме. В ходе всеобщей амнистии, объявленной американцами, Ильзу Кох освободили в 1949 году, и следствием против нее занялось немецкое правосудие. В январе 1951 года земельный суд Аугсбурга вновь приговорил ее к пожизненному заключению за подстрекательство к убийству, покушение на убийство и причинение тяжких телесных повреждений. 2 сентября 1967 года она повесилась в своей камере.
Пока Бен писал о событиях в Бухенвальде, появились новые сообщения о немецких военных преступлениях. Бен продолжил свое письмо: «Только что поступило горячее дело». Недавно был освобожден еще один концентрационный лагерь. «Я принял все меры для того, чтобы отправиться туда уже рано утром». Один офицер одолжил ему свой новенький джип. Как глава следственной группы, Бен теперь работал практически круглосуточно. В последнее время количество случаев стремительно разрасталось. «Мы обнаружили десятки нацистских лагерей смерти», – писал Бен.
Приезжая в очередной лагерь, он в первую очередь собирал записи СС. В «канцелярии» он находил «книги мертвых» с именами погибших заключенных. В Бухенвальде бывший заключенный, работавший в администрации лагеря, передал молодому следователю сведения о преступниках. «Я ждал Вас», – сказал он Бену (этот случай описан в «Историях»). Он подвел Бена к заграждению под высоким напряжением и выкопал небольшой деревянный ящик. В нем были членские карточки посетителей так называемого казино, в котором эсэсовцы по вечерам пили пиво и расслаблялись. На карточках были фотографии, имена и личные данные владельцев. После каждого визита на обратной стороне карточки ставили печать. Когда место для печатей заканчивалось, выдавали новое удостоверение. Этот заключенный занимался подготовкой членских карт. Вместо того чтобы уничтожать старые, как было приказано, он прятал их в тайнике, хотя знал, что рискует жизнью. Но он выжил, и теперь помог Бену опознать виновных и их сообщников. «Его выдающееся мужество продемонстрировало веру, которую разделяли многие жертвы. Веру в то, что однажды наступит день расплаты, когда справедливость восторжествует». Но действительно ли этот день наступил? И какой будет эта справедливость?
По дороге в следующий концентрационный лагерь Бен встретил солдата авангардного отряда Красной армии, гнавшей вермахт с востока. Когда Бен сказал, что он следователь по военным преступлениям и собирает доказательства действий СС, русский спросил: «Разве ты не знаешь, что они делали?» Бен ответил, что, конечно же, знает. «Так почему ты их спрашиваешь? Просто пристрели всех!» – воскликнул красноармеец, привыкший к другим правовым нормам. Позже, когда стало ясно, что лишь немногим военным преступникам действительно предъявили обвинения, а большинство избежало наказания, Ференц вспомнил совет, который дал ему простой русский солдат. «Как представитель закона, я не мог с ним согласиться, – сказал Бен, – но часто размышлял о том, что, может, он все-таки был прав».
Только кожа да кости
После того как 23 апреля 3-я армия США освободила концентрационный лагерь Флоссенбюрг в Баварии недалеко от границы с Чехией, Бен посетил лагерь. Там американцев встретили примерно полторы тысячи тяжелобольных людей. Как и в других лагерях, эсэсовцы гнали большинство заключенных в «марше смерти» на огромное расстояние, чтобы замести следы преступлений. С середины апреля 40 000 заключенных из главного лагеря и многочисленных филиалов на юге были направлены в концентрационный лагерь Дахау. В основном конвои передвигались лесами по ночам. «Эта немыслимая история – пример нового порядка Гитлера, – так начинается письмо Бена Гертруде от 29 апреля с рассказом об этих событиях. – Если бы я не видел их собственными глазами, я наверняка поставил бы эти факты под сомнение. Но я это видел». Двумя днями ранее военная разведка сообщила, что концентрационный лагерь Флоссенбюрг освобожден союзниками. С офицером и водителем Бен немедленно отправился в путь. По дороге тянулись грузовики, везущие «унылых немецких военнопленных» под охраной горстки американских солдат в джипе. Затем внезапно появились небольшие группы бредущих пешком заключенных. Изможденные жертвы концлагерей помутневшими взглядами провожали идущие навстречу грузовики. «Они были слишком изнурены, чтобы улыбаться, но на каждом лице промелькнул печальный проблеск благодарности, и слова были излишни». Многие были на грани истощения и страдали от различных болезней. «Тиф и смертоносные вши сопровождали это паломничество», – описывал Бен увиденное.
Ференц и его спутники прошли мимо деревни, где их остановил французский солдат. Два года он был немецким военнопленным. Когда начали прибывать колонны измученных узников концлагеря, эсэсовцы приказали ему и еще примерно четырнадцати военнопленным выкопать большую яму в ближайшем лесу. Выполнив приказ, они поспешили уйти, поскольку знали, что будет дальше. Убегая через поля, они видели эсэсовцев, гнавших группу из примерно сорока или пятидесяти истощенных мужчин. В тот момент Бен прервал рассказ солдата и попросил его указать место расстрела. Они примчались туда на джипе. «Вот здесь это произошло, – сказал он, – а они лежат там». Бен увидел холм свежей земли, прикрытый ветками. Он принес из машины лопату и велел французу копать там, где, по его мнению, похоронены узники. Почти сразу тот наткнулся на голову одной из жертв. «Укрой их снова», – попросил Бен. Покойные уже достаточно настрадались. Чтобы получить больше информации, они отправились на расположенную поблизости ферму. Под присягой жена фермера свидетельствовала, что видела приближающуюся колонну и вскоре после этого услышала серию выстрелов, примерно каждые одну-две минуты. Группа эсэсовцев оставила трупы на земле, а ее муж и сын засыпали тела землей, чтобы предотвратить распространение болезни. Бен также прислал Гертруде 14 июня 1945 года фотографии массового захоронения, сделанные специалистами. Он сопроводил снимки текстом: «Надеюсь, они тебя не напугают. Фотографии могут дать лишь небольшое представление о том, как это было на самом деле».
Вместе с командой они отправились дальше. По дороге им постоянно попадались небольшие холмы, под которыми они находили тела. По этим захоронениям можно было отследить путь «эвакуационных маршей». «Вдоль дорог покоится, должно быть, от двух до трех тысяч убитых. Некоторые даже не были похоронены, и от вида лежавших вповалку посиневших тел мое сердце разрывалось на части», – записал он позже. Когда они сделали небольшую остановку, чтобы разобраться с дорожным указателем, к ним подбежал окровавленный мужчина в штатском.
– Чем я могу вам помочь? – спросил Бен.
– Пожалуйста, пожалуйста, – бормотал он, – я немецкий солдат.
Бен спросил, где его униформа. Немец указал на штаны. Русские отняли у него все остальное, и сейчас гнались за ним. Он потерял воинскую книжку и вместо нее предъявил несколько не скрепленных бумаг. Среди них оказалась фотография члена СС.
– Вы из СС?
– Нет, нет, – взмолился мужчина и попытался забраться к ним в джип.
В этот момент на вершине холма показался мужчина на велосипеде. На его плече висела винтовка.
– Они стреляли в меня. Они меня убьют, – рыдал перепуганный немец.
Тем временем велосипедист, оказавшийся русским, подкатил к джипу.
– Это эсэсовец, – крикнул он.
Беглец снова стал упрашивать Бена спасти его.
– На вас нет униформы, – прокричал в ответ ему Бен. Русскому же он сказал:
– Делай, что хочешь!
Когда «нацист услышал это, он зарыдал, но в тот момент русский взял винтовку и с расстояния около четырех метров выстрелил в спину убегавшему немцу». Немец пробежал еще немного, угодил под колеса ехавшего американского грузовика и упал замертво. Водитель был шокирован.
– Сэр, – оправдывался он перед офицером, сопровождавшим Бена, – я ничего не мог поделать.
– Просто уберите его с дороги и езжайте дальше! – приказал офицер.
Дикие сцены сопровождали их не только на улицах. Бен беседовал с людьми, принимавшими участие в «маршах смерти», а также с немецкими жителями из окрестностей лагеря. Он писал, что самые умные успели сбежать. Дома оставшихся немцев разграбили голодающие бывшие узники. В те месяцы многие жили «в домах, которые нашли по дороге». Бен несколько раз заходил в жилые дома и конюшни, захваченные бывшими заключенными. «Люди лежали повсюду, многие были слишком больны, чтобы двигаться, и просто ждали кого-нибудь, кто придет и поможет им», – писал он. Больше всего боялись русских. Одна старуха жаловалась Бену, что «красные» украли ее единственную корову. Она осталась без молока и просила Ференца вернуть корову и наказать воров. Бен ответил, что из-за немцев русские потеряли гораздо больше, чем одну корову, и если она захочет вернуть скотину, то может обратиться к Гитлеру.
Наконец они добрались до Флоссенбюрга. Лагерь располагался на склоне возле развалин средневекового замка и был виден издалека. Мрачные бараки «необъяснимым образом контрастировали» со старинной крепостью. На воротах они увидели две таблички. На одной по-английски было написано «Карантин», на другой – «Счастливый конец для заключенных! Добро пожаловать!» (Prisoners Happy End! Welcome!). Их повесил чешский заключенный и секретарь лагеря Эмиль Лезак, который начал писать первую историю лагеря в его последние часы – утром 23 апреля, до прибытия 358-го и 359-го пехотных полков 90-й дивизии 3-й армии США. Заслышав звук двигателей приближавшихся патрулей, он бросил предложение на полуслове: «Сейчас я должен прерваться, освободители здесь!» У входа стояли два американских врача. В лагере была эпидемия тифа, но Бену и его спутникам дали понять, что, разумеется, они могут войти, чтобы провести расследование. «В лагере все еще было около четырнадцати сотен заключенных, и горели десятки маленьких костров, на которых сжигали кишащую вшами одежду», – вспоминал Ференц.
Сначала Бен осмотрел крематорий. Немецкие инженеры построили специальное приспособление: «Погибших выносили из лазарета или из другого помещения, где они умерли, и грузили на телегу. Она была сконструирована как большой гроб и установлена на узкоколейную железную дорогу. Когда кузов наполнялся, телегу отправляли в крематорий». Открывались тяжелые железные ворота, телега въезжала в туннель и спускалась по склону в расположенный внизу крематорий. «Мы открыли запертые ворота и спустились по шпалам», – рассказал Бен. Он спрашивал себя, сколько людей «прибыло сюда упрощенным путем – в телеге». Он описал крематорий как небольшое здание с несколькими комнатами. В одной комнате была большая печь. «Огонь не горел, но пепел и кости были отчетливо видны». В соседней комнате были сложены как «в поленнице» около шестидесяти трупов. Только нехватка топлива спасла от кремации тела этих людей, которые несколько дней назад были живы. «От них остались только кожа да кости, но и на таких телах были заметны шишки и рубцы от ударов. Ягодицы были почерневшими и посиневшими в тех местах, где резиновая трубка СС оставила след до самой смерти». (О таких трубках, частично заполненных песком, также сообщали из других концлагерей как об орудиях пыток.) Удушающий запах разложения был невыносим, но зрелище этих избитых, истощенных от голода тел и мысли о том, как они встретили свою смерть, были еще хуже. За крематорием Бен обнаружил яму, заполненную пеплом, в которой виднелись остатки человеческих костей. Если яма переполнялась, пепел разбрасывали на соседних полях. Мрачная серая дымка все еще витала над землей. Специальные сооружения сохранились как часть мемориального комплекса. «После 1945 года туннель, спуск и крематорий стали важным напоминанием о концентрационном лагере Флоссенбюрг и символом массовой гибели в лагере», – сказано в брошюре, посвященной мемориалу Флоссенбюрг.
Поделиться книгой: