Помоги проекту - поделись книгой:
Позднее мне пришла в голову идея пойти в Академию изящных искусств, где мне рекомендовали профессора Габла[32]. Я попросил его прийти в отель и взглянуть на несколько моих акварелей.
«Приходите лучше в мою мастерскую, — сказал он, — там просторно и Вы сможете использовать модели, совсем не мешая мне».
На следующий день я пошел к нему домой, купив рекомендованные им инструменты, и работал пять-шесть недель в его студии. Иногда и другие художники там работали. Они все говорили об искусстве и давали друг другу советы. Вскоре я распрощался со всеми, прийдя к убеждению, что раз эти господа могли зарабатывать деньги таким образом, то не было причины, по которой не мог бы сделать этого и я.
Добрый Габл не взял с меня оплаты, что весьма меня тронуло.
Вернувшись в Дрезден, чтобы не нанимать модель, я написал автопортрет.
После долгих раздумий я решил попросить отставки у министра просвещения. Она была принята, но мне нужно было вернуться в Одессу, чтобы дочитать мой цикл лекций зимой и дать университету время найти мне замену. Моя семья осталась в Дрездене.
По прибытии в Одессу, я обнаружил, что Володкович[33] и другие мои друзья провели всю ночь, обсуждая, не было ли более разумным послать мне телеграмму, чтобы не возвращаться туда в такие неспокойные времена, особенно, когда кто-то распространил слух, что я состоял в партии нигилистов. Я не боялся обвиненений в какой-либо государственной измене, и был рад, что вернулся — но какая научная работа могла идти в такой небезопасной атмосфере?
Я ничего не могу припомнить из тех неприятных месяцев. Не могу даже сказать, где я жил и где питался. Весной, попрощавшись с Володковичами и коллегами-преподавателями, я вернулся в Дрезден, оборвав все связи с Одессой.
Мадонна-дель-Монте
В 188о году я отправился в Венецию с женой и детьми навестить тетю жены, миссис О’Коннелл, которая ухаживала за моим шурином, заболевшим тифом. Он почувствовал себя лучше, и его взяли с собой в Варезе, недалеко от Милана, поэтому и мы поехали с ними в это прекрасное место, где был отличный санаторий.
Я воспользовался этим и начал серьезно работать над очередной своей картиной. Рядом с Варезе находятся село и монастырь Мадонна-дель-Монте[34] на вершине горы.
Отправившись туда со своими красками, я, подыскав приличную маленькую гостиницу, решил начать с любого сюжета, который попался бы мне на глаза. Вскоре я увидел старушку девяноста лет и написал ее, сидящей у закопченной деревенской старинной печи. Акварель получилась крупного размера, и, поскольку у меня не было больших возможностей писать с натуры, я справлялся с ней медленно. Днем я работал в доме старушки, а вечерами гулял и отдыхал на небольшой лужайке, откуда открывался великолепный вид на Ломбардскую равнину.
Сельские женщины, которые целый день трудились, нанизывая на нитки церковные четки, приходили и садились возле
Они были одарены непосредственной любознательностью от природы. Никогда за те три недели, что я жил рядом с ними, я у них не слышал ссор или неприятных слов. Они весело работали, шутили, говорили о любви и заливались смехом, когда я спрашивал пожилых женщин, помнили ли они последний день, когда чувствовали страсть. В селе никого не было, кроме женщин. Мужчины зарабатывали на хлеб, работая в других местах, и в гостинице мне посоветовали быть осторожным, потому что иногда они бывали ревнивы и могли вернуться в любой момент. Двух-трех этих женщин я звал по именам, и они стали для меня настоящими друзьями: когда они узнали, что моя жена поехала верхом на лошади, чтобы навестить меня, они спустились прямо к подножию горы, чтобы нарвать для нее цветов.
Начало венецианской жизни
Вернувшись в Венецию, мы поселились в меблированных комнатах, и я начал работать. Прежде всего, я решил понять, сможет ли живопись обеспечить достаточный заработок, если доход от моего имения в Сычёво потерпит неудачу. Я вовсе не собирался отказываться от научных интересов и от общения с учеными, становясь художником, особенно потому, что знакомые мне художники не казались мне людьми отзывчивыми. Они были ревнивы, полны предрассудков и не были объективными: таковы характерные недостатки художников. Единственными, кто был еще хуже в этом смысле, были музыканты, но им это более простительно, потому что искусство последних состоит в том, чтобы пытаться воспроизвести собственную душу, в то время как первые должны только воспроизводить что-либо.
Дабы
Художник, австриец Петтенкофен[36], говорил мне, что его брат или кузен (не помню, кто точно) нанес ему огромный вред своими картинами, помешав ему создать себе имя. Это зашло так далеко, что мой знакомец был вынужден давать своему родственнику пенсию в 1500 флоринов в год, заставив его творить под другим именем.
Поскольку я никого не знал в Париже и хотел отправить туда несколько своих картин для Салона[37], то выслал четыре своих акварельных рисунка Гупилю[38], попросив о помощи.
6 января 188о года Гупиль написал мне:
«Мы рады сообщить Вам, что получили Ваши четыре акварели, и хотя мы опасаемся, что их будет трудно продать, потому что сюжеты не очень привлекательны, мы считаем их художественные качества настолько высокими, что будем рады, если Вы оставите их у нас на комиссии. Будем рады вступить в деловые отношения с таким талантливым художником, как Вы, и поэтому предлагаем наши услуги по доставке двух Ваших акварелей в Салон».
Один приятель порекомендовал мне написать в Общество изящных искусств [Fine Arts Society] в Лондоне и я послал им акварели, установив желаемую для
Эти две попытки побудили меня искать лучшую квартиру без мебели с тем, чтобы устроить собственный дом. В те времена, в отличие от нынешних, жилье можно было купить за небольшие деньги, а цены на аренду квартир были до смешного низки.
Я нашел квартиру в одном из самых красивых дворцов Венеции — Палаццо Контарини — на Большом канале. На самом деле это были два дворца, стоящие рядом, со связующим мезонином[39]. В одном из этих дворцов я занял первый этаж и мезонин. На первом этаже располагались просторная столовая, две гостиные и другие большие комнаты. Мезонин состоял из нескольких расположенных рядом комнат, имеющих вид на канал. Я описываю эти комнаты, чтобы показать, что можно было получить в те дни за смешную сумму. Если бы я не хранил договор, который подписал в 188о году, когда мне установили аренду в тысячу франков в год, я бы забыл эту цифру и не смог бы поверить, что такое возможно.
Странная графиня Берхтольд
Конечно, мы должны были снабдить дом необходимыми вещами, но поскольку старую мебель тогда можно было приобрести недорого, у нас вскоре образовалась очаровательная квартира. Дворцы Контарини принадлежали в то время графине Берхтольд[40], которая была в свое время большой красавицей, а состарившись, не позволяла никому себя видеть. Ходили слухи о самых необычных историях из ее жизни в этих дворцах; рассказывали даже, что один француз оказался запертым там однажды на две недели.
Думаю, однако, что это были фантазии людей, которые не могли понять женщину, несколько отличающуюся от других. Точно можно сказать только то, что она жила совершенно одна в доме рядом с одним из своих дворцов; один господин трапезничал там у нее каждый день и кроме него графиня никого не видела. Время от времени она выходила по ночам, и люди, встречавшие ее на улицах, думали, что это ведьма. Несмотря на всё это, у нее был сын, граф Берхтольд, который время от времени наезжал в Венецию, чтобы увидеться с матерью и пожить во всегда готовой для него квартире. Каждый в Венеции знал ее племянницу, жену герцога делла Грациа, сына герцогини де Берри. Эта пара проживала в великолепном дворце Вендрамин[41], а герцогиня де Берри[42], которой тогда перевалило за восемьдесят, была еще довольно крепка и ходила одна по улицам. Зимой она покидала свой дворец, чтобы жить в отеле.
Вскоре после того, как мы поселились во дворце Контарини, мне пришлось пожаловаться на ряд недостатков, за которые считал ответственной владелицу, и я передал письмо старому Симонетти, единственному человеку, вхожему к графине, с тем, чтобы вручить ей мое письмо.
Вот ее ответ:
«Господин Волков,
я только что получила Ваше письмо, которое удивило меня. Прежде всего, весьма жаль, что мне приходится отказать во всем, что Вы просите, и если Вы возьмете на себя труд осведомиться, Вы обнаружите, что я никогда не делаю никакого ремонта. Я так дешево сдаю квартиры во дворцах Контарини, потому что не хочу, чтобы меня беспокоили необоснованными требованиями, всегда выдвигаемыми снимающими квартиры людьми».
Несмотря на сухую лаконичность, письмо заканчивалось следующим образом: «Мы так приблизились к Великим праздникам, что я решилась послать Вам мои поздравления и пожелания счастливого Нового года».
После этого я больше никогда не жаловался.
Несмотря на то, что Палаццо Контарини был огромен, мне не удалось устроить в нем мастерскую, главным образом потому, что сначала мы должны были подумать, как согреть это место, и именно зимой я хотел заниматься наукой. Маленькая оранжерея и большая отапливаемая комната рядом были бы незаменимыми для моих научных экспериментов, но такие удобства можно было иметь только в собственном доме. Именно в связи с этим мне пришла в голову мысль о покупке собственного дома, и когда в конце 1882 года выгодная продажа моих акварелей дала мне немного денег, я купил дом, где мы и поселились по возвращении из Варезе.
Когда я сказал графине Берхтольд, что мы покинем ее квартиру в 1883 году, она написала следующее:
«Господин Волков,
Симонетти хочет, чтобы я написала Вам любовное письмо. Поэтому хочу сказать, что я действительно сильно Вас люблю — что не совсем верно, но почти так, потому что я обожаю Ваших детей, и мне весьма жаль, что Вы покидаете нас. Дети будут теперь далеко, и я не увижу их проплывающими в своей лодочке, что было одним из моих самых больших развлечений. Также хочу сказать Вам, что, если я всегда отказывалась от удовольствия от встречи с Вами, причина в том, что я не могу сделать исключение, хотя, честно говоря, хотела бы сделать его, во-первых, потому что люблю русских, а во-вторых, потому, что Вы немного сумасшедший, также, как и я. Надеюсь, что Вы будете счастливы в своем новом доме, о котором я немного знаю. Не пускайтесь в большие расходы, и помните, что в Венеции всегда нужно потратить на дом вдвое больше, чем его продают.
С самыми теплыми пожеланиями,
поверьте, искренне Ваша,
Матильда Берхтольд-Штрахан».
Должен упомянуть одну любопытную вещь о дворце Контарини, которая сделала его знаменитым. Говорили, что там полно тайных ходов и что графиня может гулять по всему дворцу, не будучи увиденной или услышанной, сама же она могла делать и то, и другое. Мы поверили, что в этом есть доля правды, потому что однажды, когда мы слишком сильно надавили на кирпич в стене, он провалился, и мы увидели, что за стеной находилась другая комната или коридор. Думаю, что эта бедная графиня, жившая в дальнем крыле дворца, видела моих детей в доме много чаще, чем в их сандоло[43], и именно поэтому она сожалела, что они должны были съехать.
Купание в Гранд-канале
Мне нужно было думать об образовании моих детей, и я стал изучать разные школы в Венеции. В то время немецким и французским языками там пренебрегали, и куда могли ходить дети, не говорившие по-итальянски? Я надеялся найти что-то вроде замечательной школы во Флоренции, которую сам посещал в 1857 году и которая называлась «Школой для отцов семейств». Детей там отправляли в специальные классы, где они продолжали начатую в своей стране учебу; но ничего подобного нельзя было найти в Венеции.
Поэтому мне пришлось воспользоваться услугами г-на Бюринга, только что закончившего университет молодого немца, со шрамом на лице — результатом дуэли. Мы поселили его с детьми в мезонин дворца, и он начал давать им уроки, а сам изучать итальянский. Энергия, с которой он работал, была поразительной. Сразу же после того, как он заканчивал занятия с детьми, он доставал свои собственные книги — переводы и словарь, и занимался так усердно, что уже через год смог написать на итальянском языке первый памфлет.
Когда бывало жарко, он рано утром выпрыгивал из окна в Канал и снова заходил в дом в своем купальном костюме через большую входную дверь. Однажды он поднялся на второй этаж и спрыгнул оттуда с балкона в воду, — я попросил его больше не делать этого из-за остатков причальных свай (pali), которые могли находиться под водой.
Это венецианское развлечение полностью исчезло с момента появления пароходов. В прежние времена каждый мог купаться перед своим собственным домом, и старая графиня Тан, владелица небольшого дворца на Канале, установила палатку между четырьмя сваями перед своим домом, чтобы иметь возможность наслаждаться уединением. Именно у входа в наш дворец, смотрящий на Канал, я дал двум своим сыновьям первые уроки плавания, и они усвоили их так быстро, что после двухнедельного обучения смогли плавать до железнодорожной станции, на расстояние около двух километров (в сопровождении моей жены, плывшей вслед на своей гондоле). Понятно, что всё, что связано с гондолами, гондольерами и лодками, представляло огромный интерес для детей, и они не чувствовали себя достаточно счастливыми до тех пор, пока им не подарили маленькую лодку-сандоло, в которой они могли грести венецианским способом, стоя. Вскоре оба мальчика и их сестричка уже могли грести вполне хорошо. Их сандоло было отлично известно в городе, потому что они все носили синие майки и кепки, а
Однажды с нами был князь Виктор Барятинский[44], и я спросил его, не желает ли он поплыть с детьми в лодке. Как старый моряк, он сказал, что ему бы этого очень хотелось, но, поскольку он сильно страдал подагрой, то сказал детям, что если упадет в воду, это будет для него смертельно. Это, однако, их не напугало, и они взяли его в долгую прогулку по Лагуне, вернувшись без каких-либо неприятностей.
Я дал этой маленькой лодке имя «Mi no eh!», что на венецианском диалекте означает «Это не я», так как знал, что в маленьких каналах у детей будут постоянные проблемы с другими лодками, и всегда будут возникать споры «кто виноват». Все будут твердить: «Это не я!» («Mi no eh!»).
…Красота Венеции полностью зависит от близких отношений, которые существуют между водой и городом, и эти отражения делают вид Венеции уникальным. К сожалению, с тех пор, как появились пароходы, и, кроме того, «lancie» (катера), создающие волны по обеим сторонам каналов, эта характерная черта венецианской красоты сильно ослабла.
Венецианские улочки и храмы
Купив собственный палаццо за 15 тысяч франков — небольшую сумму для дома на Большом канале — я очень этим гордился. Но каково было мое разочарование при встрече с одним венецианцем, которому я рассказал об этой покупке, когда тот заявил, что я купил только
Не имея пока имени как художник, я мог надеяться собрать такую сумму, только установив минимальную цену на свои акварели и в то же время, максимально увеличив их количество. Вскоре я понял, что на необходимые 100 тыс. франков, не говоря уже о стоимости маленькой научной лаборатории, потребуется три года работы по десять-двенадцать часов в день. Это открытие огорчило
Весь день я рисовал в гондолах или на улочках, а вечером отдыхал, посещая общество. Работа на венецианских улочках — которая скоро станет только воспоминанием — была интересна в высшей степени, и не только из-за живописной архитектуры, но и из-за местных женщин: обычно их можно было видеть у дверей их домов с детьми, игравшими там целыми днями, плачующими и жестикулирующими. Никогда не забуду ответ маленькой девочки лет шести, игравшей в конце улицы, когда ее мать, стоявшая рядом со мной, закричала ей: «Vien qua, presto, curri in sto momento!» («Иди сюда быстро, сей момент!»). «Neanche in un momentin di sto momento non vegno» («He приду даже и в моментик сего момента!»), — ответил ребенок, давясь от смеха.
Первую мою действительно значительную акварель я выполнил в церкви дей Фрари. Я назвал ее «После мессы», и эта работа заняла у меня все три зимних месяца. Меня закрывали внутри церкви с двенадцати до пяти часов, в то время как четверо кустодов[46] сидели у входа, чтобы открывать двери для посетителей, которых они ждали с величайшим нетерпением ради чаевых. Иногда они пререкались между собой, а иногда общались самым дружелюбным образом. Эти кустоды были мне интересны с психологической точки зрения. Вероятно, они были честными людьми, так как духовенство доверяло им ценные предметы, какими обычно обладают католические храмы: надгробия, картины, алый дамаст в изобилии, подсвечники и кружки для сбора в пользу бедных — всё это было в их ведении. Зимой, когда никто не заходил в храмы целыми днями, они часами сидели вместе, выглядя подавленными и полусонными. Однажды я видел, как они с величайшим интересом наблюдали, как восковой фитиль, который они нашли на земле, горел в руках одного из них, и были довольны, как дети, когда их товарищ, наконец, обжег пальцы.
Как-то один художник копировал склеп Антонио Кановы в церкви дей Фрари и привел несколько молодых женщин в качестве моделей, чтобы поставить их на передний план. Женщины были веселыми, и раз я подсмотрел, как они проводили эксперименты в центре церкви, желая увидеть, сколько раз каждая из них могла повернуться на пятке. Их маневры настолько заинтересовали кустодов, что трое из них, хотя и были стариками, начали подражать пируэтам на пятках. Это продолжалось минут двадцать к радости всей компании. Глядя на них, кто-то мог бы предположить, что эти люди недоразвиты.
Удивительным образом всё это мне встречалось во всех церквях, где приходилось работать; кустоды, похоже, принадлежали к одному и тому же глуповатому людскому типу, несмотря на то, что церковные власти, похоже, могли полагаться на их честность. После многолетнего опыта работы с ними в разных храмах я теперь лучше понимаю их характер и часто спрашиваю себя, была ли идиотическая их сторона унаследована с рождения или она происходила от постоянного проживания в ненормальных условиях. Все они страдали от ревматизма, потому что вполне достаточно было провести несколько зимних дней в венецианском храме, чтобы получить эту хворь, а они проводили там всю свою жизнь.
Начинающий гений
Однажды несколько женщин привели мне мальчика лет десяти. «Смотрите, господин художник», — сказали они. «Вот гений, который умеет рисовать всё, что видит. Пожалуйста, помогите ему с его работой, синьор. Вы сделаете хорошее дело, потому что ни ему, ни его родителям нечего есть».
Чтобы угодить этим дамам, я отдал свою тетрадь и карандаш начинающему гению и велел ему идти в конец улицы, чтобы нарисовать лодку, которая стояла на якоре на расстоянии около ста метров, выказывая только корму и несколько мачт, находившихся так близко друг от друга, что нужно было внимательно присмотреться, дабы различить их количество. Мальчик сел за работу, и я со своего места видел его, пристально смотрящего на лодку, а затем наклонявшегося над своей тетрадью, лихорадочно рисующего, иногда стирая линии одолженным мною ластиком.
Не прошло и часа, как женщины, которые оставили меня, чтобы с интересом следить за подвигами своего протеже, вернули его с триумфом.
«Посмотрите, господин художник, посмотрите на лодку, разве она не похожа на себя?»
В самом деле, это была именно та лодка, и ее очертания были нарисованы довольно опытной рукой, но всё в профиль.
«Ты действительно видишь лодку такой?» — спросил я ребенка, который стоял передо мной, гордясь собой.
«Да», — с готовностью ответил он.
«А расстояние между тремя мачтами — ты действительно видишь, что они отстоят так далеко друг от друга?»
«Я знаю, что они далеко друг от друга, — сказал ребенок с довольным видом, — потому что лодка большая».
Не говоря ни слова, я взял мальчика за руку и довел его до конца улицы, где начал рисовать в его присутствии, пытаясь направить его внимание на различные линии лодки, объясняя метод определения длины этих линий, сравнивая их друг с другом, и указывая на основные углы, которые необходимо отметить. Ребенок покраснел и растерялся, повторяя после моих замечаний, производивших на него эффект откровения: «Да, это правда, это правда, это правда!».
Всё это показывало, что способность к прогрессу, приобретенная ребенком в то время, когда он начинает осознавать способ передвижения и движение, мало возрастает в последующие годы. Ребенок проходит через них, не чувствуя необходимости сравнивать или дополнять формулы, которые он для себя подготовил и которые он любит чирикать в своей тетради, чтобы иллюстрировать маленькие выдуманные истории. Из всех законов, данных природой человеку с его раннего детства, наиболее трудным для осуществления является закон двигательной активности. Участие органа зрения в решении этой проблемы очевидно. Без помощи этого фактора ни один ребенок не может научиться, ни измерять расстояния, ни сравнивать их, что является обязательным условием избежать столкновения и неудачи любого рода.
За счет своего тела ребенок учится ходить, выбирать кратчайший путь для достижения своей цели и перепрыгивать через канавы или прыгать с высоты, не ломая шею. От той быстроты, с которой он способен наблюдать и измерять расстояние между собой и своими товарищами, зависит его успех в большинстве игр. Позиция детей в этом отношении часто настолько замечательна, что можно было бы поддаться искушению полагать, что они способны сделать эти выводы непосредственно, как только они смогут оценивать контуры объектов и относительную длину линий и их направление. Но это не так. Всё, что дети рисуют в возрасте от пяти до семи лет, доказывает нам, что они рисуют не то, что видят, а то, что, как они знают, должно существовать, и делают это, преобразуя множество визуальных впечатлений, которые воспринимают в природе, в равное количество графических формул.
Поместите ребенка пяти лет в нескольких метрах от обычного стола и скажите, чтобы он нарисовал для вас стол. Без малейшего колебания он нарисует горизонтальную линию, поддерживаемую четырьмя вертикальными линиями, одинаковой длины. Несомненно то, что ни разу в своей жизни он никогда не видел того, что он нарисовал; ножки стола никогда не могли бы показаться ему имеющими одинаковую длину, но он
Когда ребенок рисует коляску, он довольствуется тем, что рисует одно заднее колесо больше, а одно переднее колесо меньше, но в действительности он никогда не видел такую коляску. Если он рисует дом, это всегда квадратная или прямоугольная фигура. В этот момент такой контур можно увидеть только на огромном расстоянии; тот, в котором ребенок обычно находится, полностью искажает объекты из-за эффекта, вызванного перспективой, не постижимой для ребенка.
Из всех впечатлений, формирующихся у ребенка во время своего роста, самые сильные и уникальные — те, которые в наибольшей степени способствуют развитию аналитической стороны его ума и которые рождены его визуальными впечатлениями.
К сожалению, он скоро перестает смотреть на вещи и сравнивать их и будет довольствоваться своим знанием. Любой метод обучения был бы хорош, если бы он обязывал ребенка воспроизводить точные имитации вещей, избегая при этом преувеличения, поскольку оно исключает возможность сравнения. Я поднял этот вопрос десять лет назад в моей книге под названием «L’à peu près dans la critique et le vrai sens de l’imitation dans l’Art: sculpture, peinture»[47].
Персей становится Меркурием
Несколько лет работы привели меня к формированию суждений, которые я попытался изложить в трактате, напечатанном в Бергамо под названием «L’à peu près dans la critique et le vrai sens de l’imitation dans l’Art: sculpture, peinture» («Приблизительная оценка в критике и истинное значение подражания в искусстве: скульптура, живопись»).
Должен признать, что эта работа вызвала у меня большое беспокойство из-за определенных существующих в ней неточностей: главная из них совсем необъяснима.
Я мог бы даже смириться с ошибками в тексте, потому что в отличной издательской фирме в Бергамо не было ни одного сотрудника, знавшего французский. Но на странице 352 изображен знаменитый Персей Бенвенуто Челлини, держащий в руке голову Медузы. Как, черт возьми, они могли назвать этого Персея «Меркурием», даже если я по оплошности написал так? Это тем более непостижимо, так как на всех фотографиях фирмы Алинари, без исключения, стоит название изображения. Эта ошибка стала для меня еще более раздражающей, так как на самом деле нет статуи, которую я знаю лучше, чем эта статуя Персея. Когда я жил во Флоренции в возрасте тринадцати лет, эта статуя, стоящая в Лоджии [Ланци], привлекала меня каждый раз, когда я проходил через Пьяццу делла Синьория, и я всегда шёл так, чтобы видеть ее. Не то, чтобы я был очарован ей, но я хотел понять, как Медуза, которую Бенвенуто Челлини сделал такой мало ужасающей, могла произвести на людей эффект, описанный в мифах.
Я отправил экземпляр своей книги великому художнику Джону Сардженту, и вот что он написал мне по этому поводу:
Поделиться книгой: