Помоги проекту - поделись книгой:
– Может, тесновата квартира?
– Квартира отличная, просторная.
– Может, дети не устроены?
– Напротив, у них всё хорошо, как у сына, так и у дочери.
– Так чего тебе надо, жидовская морда?!
В случае с СССР эмиграция в основном была еврейская и объяснялась «пятым пунктом» и всем, что было связано с ним. Она легко объяснима. А как объяснить то, что когда отъезд из страны стал доступным для всех, за рубеж рвануло несколько миллионов человек? По-видимому, невмоготу было не только из-за пресловутого «пятого пункта». Написав это, я вдруг подумал, что напрасно использовал прошедшее время.
Иммиграция – явление относительно новое и поначалу исключительно европейское. Хотя и в давние времена люди переезжали с одного места на другое, но до открытия Нового Света массового бегства из одной страны в другую не существовало. Первая волна хлынула из Ирландии, откуда люди бежали, гонимые страшным голодом, беспросветной нищетой и жестокими репрессиями со стороны Англии. Это было в середине XIX века. Вслед за ними покинули свою только что объединившуюся страну итальянцы: за два последних десятилетия XIX века их уехало четыре миллиона человек, около десяти процентов населения тогдашней Италии.
Оставляя для более эрудированных в этом вопросе экспертов историю эмиграции/иммиграции, хотел бы обратить ваше внимание на то, что вплоть до середины XX века эмигранты были, за редким исключением, европейцами. Это были люди, если говорить широко, одной культуры, схожей истории, одной религии. Попав в другую страну, они сталкивались с враждебностью, несправедливостью, образовывали свои этнические анклавы, но через поколение или два ассимилировались, становились полноправными членами общества. Словом, из «чужих» они становились «своими».
Перечисляя причины эмиграции, я не назвал одну, имеющую, на мой взгляд, важнейшее значение: развал империи. В XX веке их развалилось пять: Австро-Венгерская, Российская, Французская, Британская и Советская.
Австро-Венгрия прекратила своё существование из-за поражения в Первой мировой войне. Особой эмиграции это не вызвало, зато появилось несколько искусственно образованных стран – Чехословакия и Югославия, которые впоследствии распались, в случае Чехословакии мирно, в случае Югославии – самым кровавым образом.
Гибель Российской империи ознаменовалась бегством из страны более миллиона человек, но это были – и я не устаю обращать внимание читателя на это – европейцы. Для жителей европейских стран и Америки, куда они эмигрировали, это были иностранцы, но не чужаки.
После Второй мировой войны Франция пыталась удержать свою колониальную империю войной в Индокитае и Северной Африке. В обоих случаях она потерпела поражение. Англия поступила умнее. Будучи банкротом в результате войны и понимая, что она не в силах удержать империю, «над которой не заходило солнце», Англия подарила своим колониям независимость, избежав таким образом кровопролития и неизбежного разгрома.
И вот из бывших колоний в метрополии хлынули сотни тысяч людей. Людей голодных, людей нищих, людей, жаждавших тех же благ, что и их бывшие хозяева.
Но: все эти люди не были европейцами.
Все эти иммигранты из Индокитая, Северной, Западной и Центральной Африки, Карибского бассейна, Индии и Пакистана, все они были чужие: совершенно непонятные языки, вызывающие подозрения религии, другая история, другие культуры, иные традиции, понятия, нормы и, может быть, главное – другой цвет кожи, другой разрез глаз, другой вид волос. Если любой европеец мог и может раствориться в любой европейской стране и в Америке, то эти люди всегда будут «вытарчивать».
Чувство вины, о котором я уже писал, легло в основу не только британской иммиграционной политики, но в еще большей степени – французской. Вместе с тем общество оказалось совершенно не готово к приёму этих людей. Сложилось странное положение, при котором иммигрантам оказывают особое внимание, предоставляют разнообразные льготы, но реальность сопротивляется их вхождению в тело страны.
Вспоминаю встречу, которая состоялась, когда я делал фильм о Франции. Это было в Марселе, городе, в котором больше всего выходцев из Северной Африки. Я брал интервью у семьи из Алжира. Глава семьи, мужчина лет сорока с небольшим, был сыном иммигранта, родился в Марселе, окончил лицей, служил в армии, работал. Француз? Когда я спросил его об этом, он ответил:
– Нет, понимаете, мне не дают почувствовать себя до конца французом.
Может быть, более всего показательно то, что ответил его семилетний сын на замечательный вопрос, который задал ему Ваня Ургант:
– Если будет играть сборная Франции по футболу против сборной Алжира, ты за кого будешь болеть?
Не задумавшись ни на секунду, мальчик ответил:
– За Алжир.
А вот два других случая, с которыми я столкнулся в Англии.
Я обедаю с английской семьёй. Речь заходит об иммиграции, и старший сын, которому лет тридцать, говорит:
– Представляете, тут один представитель арабской общины приходит к нашему мэру с жалобой. Им, видите ли, мешает звон колоколов нашей церкви, когда муэдзин произносит с минарета мечети свою молитву. Это, чёрт возьми, наша страна, у нас своя религия раз вы приехали сюда, будьте любезны жить по нашим правилам! Не нравится – уезжайте, откуда приехали.
Другой случай. Английский чиновник рассказывает мне:
– Приходит ко мне иммигрант из Индии. Крайне возмущён. Говорит, что, согласно их правилам, женщину, которая изменила своему мужу, сжигают заживо, а здесь, в Англии, делать это не дают. Я ему ответил, что, согласно нашим законам, того, кто кого-то сжигает живьём, мы вешаем. Такие у нас правила.
Я преднамеренно не пишу о религиозном экстремизме, об исламском терроризме, поскольку это отдельная тема, которая хотя и связана с иммиграцией, но не является её составной частью.
Скажу лишь, что мечта о мультикультурализме представляется мне не только нереальной, но и основанной на ошибочном представлении о человеческой природе.
Чарльз Бейли
Его родители приехали в Лондон с Ямайки в 1954 году. Сам он успешный музыкант. Сразу повёл меня в свою домашнюю студию и стал сочинять песню “Welcome to the U.K., Mr. Pozner!”[17], музыкальный строй которой дышал Карибами.
Семья успешная. Его мать – социальный работник, которая за свои труды получила орден из рук самой королевы Елизаветы II. Младшая дочь занимается философией, мечтает написать книгу, которая «спасет мир», старшая пишет докторскую диссертацию о ВИЧ/СПИДе. Всё хорошо?
– Знаете, – говорит одна, – всё неплохо, но нам не дают забывать о том, что мы чёрные. Например, в магазине местный охранник с особым вниманием следит за мной, провожает меня вплоть до кассы – как бы я что-нибудь не украла. Чёрная – значит, воровка.
– Или вот ещё, – говорит Бейли, – если ты чёрный и едешь в электричке или в автобусе, с тобой всегда будет свободное место, никто не сядет. Чёрный же. Чёрт его знает, что выкинет. Правда, – добавляет он с усмешкой, – в этом есть плюс: рядом свободное место, можешь положить сумку.
Самым неожиданным для меня был ответ Бейли на мой вопрос, как он относится к иммиграции.
– Отношусь к массовой иммиграции плохо. В основном это люди, которые приезжают сюда, чтобы доить эту страну. Из-за них резко вырос расизм. Когда мы приехали, в середине пятидесятых, расистами были процентов двадцать местного населения, а сейчас их процентов шестьдесят.
Сэр Эндрю Грин
Помню, как я обратился к послу Великобритании в РФ, сэру Тиму Барроу, с просьбой оказать нам помощь в получении интервью у ряда людей в Англии, на что он попросил дать ему поимённый список. Это было сделано без промедлений, и вскоре я получил звонок – уже не помню ни имени, ни должности, но, безусловно, высокопоставленного дипломата, которому Барроу поручил заниматься этим делом. Наша встреча состоялась через несколько дней.
Дипломат был безупречен, приветлив, выказывал все признаки уважения и готовности помочь, хотя время от времени сквозила лёгкая тень обеспокоенности относительно моих намерений: я и в самом деле стремлюсь к созданию объективного фильма об Англии и англичанах? Или?..
Я попытался заверить его в том, что его сомнения в искренности нашего предприятия напрасны, но вряд ли преуспел: дипломатам свойственно недоверие в такой же степени, как лягушкам в брачный период свойственно квакать.
Тем не менее он пообещал всяческую помощь, правда с оговоркой («Вы понимаете, что мы не всесильны…»), вернул мне список и сказал:
– Есть к вам одна просьба.
– Какая? – поинтересовался я.
– Если вас не затруднит, то уберите из списка вот этого человека.
Он кончиком наточенного карандаша притронулся к имени, стоявшему пятнадцатым (почему помню это, понять не могу) в списке: сэр Эндрю Грин. Я вопросительно посмотрел на него.
– Видите ли, – сказал он, – это у нас такая просьба. Но, разумеется, это на ваше усмотрение.
Для меня это никоим образом не представляло затруднения: не ответив ему ни да ни нет, лишь приняв сказанное к сведению, я не брал на себя никаких обязательств, но как журналист я знал, что сделаю всё возможное, чтобы встретиться с сэром Эндрю. Уж коль скоро официальные лица просят меня не встречаться с ним, значит, он чем-то очень интересен.
Встреча состоялась в Лондоне, в уютной квартире сэра Эндрю. К этому времени я начитался о нём, знал, что он основал организацию “МigrationWatch”[18], которая призвана тщательно отслеживать, сколько мигрантов ежегодно приезжает в Великобританию. Впрочем, я не прав: отслеживается не количество (хотя и оно тоже), но состав, общность культуры, религиозных корней, которые имеют эти мигранты, с англичанами. Следует помнить о том, что сэр Эндрю Грин не просто выдающийся арабист, но считается одним из самых блестящих послов её Величества на Ближнем Востоке, в частности в Саудовской Аравии. Он давно на пенсии, но когда я встречался с ним, активно занимался вопросом миграции. Главный его посыл: «Мы совершенно не опасаемся иммигрантов из Восточный Европы, напротив, мы приветствуем их, они – люди общей с нами культуры, истории, общего менталитета, от их приезда наша страна только выигрывает, становится богаче. Но когда на нас накатывает девятый вал, состоящий сугубо из мусульман, из представителей арабского мира, когда за годы пребывания у власти лейбористов во главе с Тони Блэром, за тринадцать лет, их прибыло около четырёх миллионов, это совершенно неприемлемо. Нас чуть больше шестидесяти миллионов, и мы не можем справиться с такой дополнительной нагрузкой».
Это расизм? Уверен, что сэр Эндрю отверг бы это обвинение. Сказал бы, что это здравый смысл.
Закончу вот чем: как оказалось, сэр Эндрю предан теннису, как и я, кроме того, он обожает Роджера Федерера, впрочем, тоже как и я. Восхищаясь им, сэр Эндрю сказал:
– Федерер – настоящий джентльмен.
Потом, подумав секунд пять, добавил:
– Он мог бы быть англичанином.
И слегка улыбнулся.
Потом я спросил его:
– Скажите, сэр Эндрю, между нами, не для фильма, ведь вы, англичане, относитесь ко всем остальным свысока? Ведь так?
Сэр Эндрю помолчал, потом улыбнулся и сказал:
– Раз это не для фильма, то да, это так.
Стивен Гарнетт
Мы встретились в старинном английском городке Челтенхеме, куда меня привело знакомство с журналом “This England”[19]. Журнал был создан в 1968 году и вышел с лозунгом “Fresh As a Pot of Tea”[20]. Как сказал об этом журнале ранее упомянутый мной Джереми Паксман, «взгляд этого журнала обращён исключительно в прошлое».
Я приехал в Челтенхем, чтобы взять интервью у тогдашнего главного редактора журнала, Стивена Гарнетта, – пишу «тогдашнего», потому что не знаю, остаётся ли он по-прежнему в этой должности, да и вообще, жив ли журнал. Меня интересовали взгляды мистера Гарнетта на иммиграцию, так сказать, в какой степени иммиграция соответствовала или, напротив, противоречила идеалам «Этой Англии».
Должен сказать, что мистер Гарнетт был осторожен. Он начал с того, что «знает многих» иммигрантов, которые вполне успешно интегрировались в английское общество, но тут же добавил:
– Есть те, которые не интегрируются, более того, не хотят интегрироваться, даже не желают учить английский язык.
Потом он напомнил мне, что до прихода к власти лейбористов в Англию приезжало столько же народа, сколько уезжало, примерно пятьдесят тысяч. Но когда лейбористская партия широко открыла ворота иммиграции, стало приезжать на двести пятьдесят тысяч больше, чем уезжать, что, сказал он, «совершенное безумие». И, подумав, произнёс слова, которые являются ключевыми для понимания отношения местных жителей к иммигрантам:
– Этим людям дают бесплатные дома, медицину, льготы, дают больше, чем получает всю жизнь работавший для своей страны англичанин, и это возмутительно и ужасно.
Я не противник иммиграции, более того, я её сторонник, но возразить на слова мистера Гарнетта трудно.
Как мне представляется, нужно ставить перед любым человеком, который хочет переехать – неважно, по какой причине, – некоторые условия: он должен за некий срок (скажем, за год) выучить язык. В течение этого времени ему будут предоставлены необходимая жилплощадь и пособие, на которое он будет жить. Кроме того, он должен будет выучить историю страны, в которую он приехал, её конституцию и устройство. Если через год он успешно сдаст экзамены по всем этим предметам, ему предложат работу с оплатой не ниже прожиточного минимума и дадут ещё три месяца на нахождение жилья. Если же он проваливает экзамен – хотя бы один – или, сдав их, не находит себе жилья, его высылают из страны. Сурово? Возможно. Справедливо? Безусловно. Человек, который хочет жить в моём доме, обязан соблюдать все правила, условия и порядки этого дома. Не может? Не хочет? Тогда в моём доме для него нет места.
Джонатан Димблби
Этот известнейший в Великобритании журналист, весьма и весьма публичная фигура, высказал суждение, которое является ключом – по крайней мере, одним из целого набора – к пониманию англичан: «Вторжение в личное пространство воспринимается как страшнейшее оскорбление. Право на личную жизнь для нас очень и очень важно».
Я уже обратил ваше внимание на слово privacy, но позволю себе вернуться к этой теме, поскольку она – одна из основ того, что можно бы назвать «английскостью». К сожалению, слово это не имеет перевода на русский, есть лишь объяснение: личное пространство. Объяснение на самом деле не только неточное, но и запутывающее смысл этого понятия ещё больше.
Я уже рассказал вам о нашем с Иваном пикнике на газоне, который не привлёк внимание ни одного англичанина, несмотря на шедшие в этот момент киносъёмки.
Если развить эту тему на шаг дальше, то неизбежно придём к вопросу отношения к отдельно взятому человеку, к индивидуальности. У англичан индивидуальность важна, и не просто важна, а важнее всего. Я где-то заметил, что англичане – японцы Европы, и это во многом так, но только не в вопросе отношения к индивидууму. Коллектив для японца важнее и ценнее индивидуума. Японская пословица гласит: «Если гвоздь торчит, его надо забить», а гвоздь – это и есть та самая индивидуальность.
Все тоталитарные общества построены на подавлении личности, на учении о превосходстве коллектива. И в таких обществах совершенно отсутствует само понятие privacy.
Сэр Родрик Брейтвейт
Каждый раз, когда мы снимали наши фильмы, случалось так, что я встречал одного или двух – но не больше – людей, которые становились для меня краеугольным камнем фильма. Именно он или они вдруг не только поднимали занавес и открывали сцену, но уводили за кулисы того сложнейшего театра, который называется страной, а в данном случае – Англией.
Этим человеком был сэр Родрик Брейтвейт, не только бывший посол Её Королевского Величества в СССР и РФ, но и бывший директор Британской национальной оперы, но и бывший руководитель Королевской Академии Музыки, но и… и… и… Словом, энциклопедист, то есть человек XVIII века, по счастливой случайности попавший в XX-й и XXI-й.
Эту главку я хотел бы написать не так, как все остальные, потому что сам сэр Родрик не такой, как остальные. Она построена на наиболее запомнившихся и записанных мною его высказываниях и на моих размышлениях и соображениях, с ними связанных.
«Довольно давно элита стала воплощением принципа меритократии».
Это так. В течение веков элитой была аристократия. Аристократ принадлежал к элите автоматически, по рождению, не приложив к этому никаких усилий. Сегодня элитой мы считаем тех, кто в своём деле добился выдающихся результатов, будь то политики, бизнесмены, врачи, учёные, представители творческих профессий. Они добились этого трудом, отдавая своему делу свою жизнь. К сожалению, присвоение понятия элитарности ресторану, клубу и тому подобному – это не только бессмыслица, но и выражение желания присвоить себе и своей деятельности то, что на самом деле не имеет к ним ни малейшего отношения.
«Английское хладнокровие – миф. Он применим к выпускникам Итона, но не все англичане – выпускники Итона. Этот образ уходит в XIX век, и он неверен».
Образ англичанина, который не потеет в жару и не мёрзнет в стужу, который всё принимает как должное, не вздрогнет при выстреле, не бледнеет и не краснеет, никогда не теряет спокойствия духа, относится к мифам, созданным во времена колониального расцвета Англии, который давно потух. Как, впрочем, и сам этот миф.
Поделиться книгой: