Помоги проекту - поделись книгой:
Его не любили. Он отличался надменностью, высокомерием и жестокостью. Росту был совсем маленького – 157,5 см – и потому, возможно, норовил отсечь головы тем, кто был выше него. Особенно тем, кто с ним не соглашался. Из-за него родилось выражение “Stand up and be counted” («Встань, чтобы тебя посчитали»), которое было адресовано членам Парламента при голосовании. До Карла голосовали сидя, простым подниманием рук, но это не позволяло разглядеть, кто именно и как именно голосует. Принцип «Встань, чтобы тебя посчитали» решал этот вопрос, король мог разглядеть и запомнить своих противников. Впрочем, c 1629 по 1640 год Карл управлял страной вовсе без Парламента – уж больно он ему мешал. И когда власть захватил Оливер Кромвель, стало понятно, что дни короля сочтены: он был судим и приговорён к смертной казни.
И вот в этот холодный январский вторник он собирался выйти из башни, в которой содержался, прямо на эшафот. Но перед тем как выйти, он попросил, чтобы ему дали шерстяную кофту. Король якобы сказал:
– От холода я могу начать дрожать, подумают, что от страха, а я не боюсь. Дайте кофту!
В музее города Лондона эта кофта хранится по сей день. Когда её достали и показали мне, я почувствовал сострадание к королю. Я представил себе этого маленького, не в меру горделивого и неприятного человека, думавшего не о скорой смерти, а о том, чтобы не умереть трусом в глазах публики, который твёрдо, не терпящим возражений голосом приказал:
– Дайте мне кофту!
Лорд Падди Клануильям
Помню, когда снимал фильм о Франции, был приглашён на охоту, после которой состоялся ужин в аристократическом кругу. Делились сокровенным, в частности тем, что высшее образование не только не нужно всем, но даже вредно.
– Кто будет убираться, обслуживать, если у всех будет высшее образование? – возмущались потомки людей, некогда управлявших Францией.
А вот что сказал мне насчёт образования (правда, школьного) лорд Падди:
– Вы никогда не сможете дать самое лучшее образование всем. Не люблю слова «низший класс», но он есть. Это те же люди, на которых мы полагались сотни лет в том смысле, что они готовы в любой момент броситься нам на помощь. Они всегда были нашими лучниками, сражались бок о бок с аристократией. Они и есть наш британский бульдог.
Чуть высокомерные и снисходительные слова о бульдогах оставим на совести милорда, но вот к рассуждению о том, что дать всем самое лучшее образование невозможно, стоит присмотреться.
Есть две точки зрения. Одна говорит, что роль школы – создавать элиту.
Она должна работать так, чтобы потенциальные «бульдоги» попадали в соответствующие их умственным и прочим данным учебные заведения, а потенциальная элита имела свои, элитные. Главная, на мой взгляд, слабость заключается в том, что поступление в эти школы связано с деньгами, и немалыми, а вовсе не со способностями будущего ученика. В результате дверь захлопывается перед теми, кто мог стать элитой в лучшем смысле этого слова, а это оборачивается потерей для страны. Нарушается одна из основ демократии: равенство возможностей.
Другая точка зрения, которая получила конкретное воплощение во французской школьной системе, основанной Наполеоном: все школы работают на основе единой национальной программы образования, которая предоставляется всем без исключения бесплатно. Таким образом двери школы широко открыты для всех, что позволяет, хотя бы теоретически, отобрать самых способных и создавать элиты, основываясь на меритократии, когда лучшие заслуженно получают лучшее.
Англия традиционно исповедует первую точку зрения, Франция – вторую. Я имел возможность сравнивать французов с англичанами, поскольку много бывал в обеих странах и со многими знаком. Пришёл я вот к какому выводу: элита и в одной и в другой вполне сравнимая. А вот «бульдогов» во Франции нет. И это, безусловно, заслуга системы образования.
Удивительно, что в стране, произведшей на свет Великую хартию вольностей, народ не просто мирится с положением «их бульдогов», но даже гордится им. Я попробовал представить себе, как отреагировал бы так называемый «простой француз» на то, что его назвали бы «нашим бульдогом» – ну, пусть не бульдогом, они не слишком во Франции популярны, но, скажем, «нашим пуделем».
Замечу мимоходом, что советская система школьного образования была списана с французской и во многом была отличной, если не считать засилья идеологии, которая учила ребёнка не КАК думать, а ЧТО думать.
– Скажите, лорд Клануильям, какова, на ваш взгляд, главная черта англичанина, как лорда, так и рядового члена общества?
Он ответил, не задумываясь ни на секунду:
– Толерантность, благодаря которой мы прославились как нация.
И, знаете, он прав. Я вспомнил, как во время наших съёмок в Лондоне, в прекрасный солнечный день (столица ими не избалована) мы с Иваном устроили пикник. Мы расстелили скатерть на газоне одного из лондонских парков, а их в Лондоне множество и все они совершенно прекрасны, и стали выкладывать из большой соломенной корзины всякого рода еду. Чувствую ваше удивление: «Как это на газоне? Разве можно на газоне устраивать пикники?» Отвечаю: да, можно, на английских газонах можно всё – устраивать пикники, спать, играть в футбол и ходить до одурения. Замечательному чешскому писателю Карелу Чапеку принадлежит рассказ о том, как он, будучи в Лондоне, поразился великолепным газонам, по которым прохаживались гуляющие, и спросил работника парка, в чём их секрет.
– Никакого секрета, сэр, – ответил работник, – нужно стричь-поливать, стричь-поливать, стричь-поливать каждый день, и так триста лет.
Возвращаюсь к нашему пикнику.
Итак, мы всё разложили, операторы расставили камеры, и начались съёмки. Напоминаю, что был прекрасный, тёплый солнечный день, было время обеденного перерыва, кругом сидели, лежали, прохаживались люди. Вы думаете, хоть один человек обратил внимание на киносъёмки? Вы думаете, хотя бы один человек взглянул в нашу сторону? Проявил хоть какое-то любопытство? Ничуть не бывало. У меня просто сложилось такое ощущение, будто мы прозрачны, нас не видно. НО это и было проявлением английской толерантности, и это, скажу вам, совершенно прекрасная черта, которую я не встречал ни у одного другого народа.
Лорд Марк Полтимор
– Что значит «вести себя как лорд»? Это значит, например, не чавкать, не класть локти на стол. Это значит одеваться небрежно, но не броско, говорить негромко, но ясно, это некое поведение, которому обучают каждодневно, а вот описать его очень трудно.
– Скажите мне вот что, милорд, – говорю я в ответ на его слова, – жил-был в России один учёный. Вскоре после большевистской революции его посадили, но, ко всеобщему удивлению, он дождался реабилитации. Звали его Дмитрием Лихачёвым, он был выдающимся ученым-филологом. Однажды я был на его лекции, после которой он отвечал на вопросы аудитории, и я никогда не забуду, как он ответил на вопрос: «Скажите, Дмитрий Сергеевич, почему у нас так не любят интеллигенцию?» «Видите ли, – ответил он, – это объясняется легко: можно притвориться богатым, влиятельным, чемпионом каким-то, но интеллигентом притвориться невозможно. Интеллигента видно сразу, либо он есть, либо его нет. За это и не любят. Завидуют». Скажите, милорд, применимо ли это рассуждение к аристократам?
– Отчасти безусловно. Мы узнаём друг друга на расстоянии, и нас узнают. Но нам не завидуют. Я даже позволил бы себе сказать, что нас любят. Нас считают неотъемлемой частью Англии и совершенно не хотели бы, чтобы мы, например, исчезли.
– Но нет ли во всём этом некоторого лукавства, элемента игры?
Марк смотрит на меня с высоты своего двухметрового роста, хитро улыбается и говорит:
– Больше всего на свете мы, англичане, любим играть.
– А лично вы, лорд Марк Полтимор, что любите больше всего?
– Я больше всего люблю стрелять птиц.
Стифен Фрай
Это совершенно точно самый яркий человек, которого я встретил в Англии – и не только. Я хотел бы привести несколько его высказываний, которые удивительным образом раскрывают не только его, но и Англию. Однако предварю их некоторой информацией:
• Стифен Фрай – блестящий актёр кино и театра;
• Стифен Фрай – талантливейший режиссёр;
• Стифен Фрай – замечательный писатель;
• Стифен Фрай страдает биполярностью, не раз пытался покончить с собой;
• Стифен Фрай бесподобно владеет английским языком, как устным, так и письменным;
• Стифен Фрай обладает изумительным чувством юмора;
• Стифен Фрай – гей, который открыто и жёстко вступает в беспощадные диспуты с гомофобами.
Итак:
«Я очень интересуюсь зоологией. Существует 480 видов животных, которые проявляют признаки гомосексуального поведения, но только один вид на земле, который проявляет гомофобию. Спрашивается, который из них нормален?»
Парадоксально, конечно, но точно. Гомофобия, как многие другие фобии, выработана у человечества в основном религиями, которым представление о терпимости совершенно чуждо.
«Телевидение – в качестве национального камина, сердца и очага страны, сосредоточения нашей коммунальной культурной идентичности, – это телевидение наверняка умерло. Вряд ли оно вернётся когда-либо. Вместо того чтобы быть камином для нации, ТВ стало чем-то вроде центрального отопления. Оно удобно, включено во всех комнатах, оно менее заметно, не центр внимания, больше являясь общей частью атмосферы».
Замечательный и ушедший в вечность образ: ТВ как домашний очаг. А ведь это было, и не так уж давно. Во всяком случае, я хорошо помню, как семьи собирались вечерами у экранов и вместе смотрели любимые программы. В этом смысле телевидение объединяло. Оно было, если можно так выразиться, добрым. А ныне оно стало куда более разъединяющим и злым.
Сегодня модно говорить о том, что Интернет убьёт ТВ. На это хочется ответить: ну, да, точно так же, как ТВ убило кино и театр.
«Я люблю Британию, как большинство британцев, я страшно расстраиваюсь из-за её провалов, когда что-то получается не так. Когда ну совсем-совсем не получается, когда получается дрянь, бездарно, некомпетентно, невежливо, вульгарно, постыдно, когда всё сваливается в национальную спячку либо вскипает, мгновенно превращаясь в постыдную национальную лихорадку. Я могу стонать по поводу сошедших с ума здравоохранения и безопасности, по поводу засыпанных листьями рельсов, наших железных дорог, дерьмового обслуживания, дерьмовой погоды, дерьмовых спортивных достижений, дерьмовых политических деятелей, дерьмовых газет и дерьмового отношения ко всему. Всё это я могу. Более того, это и есть то, что более всего определяет британскость моего характера – жаловаться и заниматься самобичеванием. Но разве это значит, что я не люблю эту чёртову страну? Разве это значит, что у меня не появляются на глазах слёзы, когда я думаю о её истории, народе, природе, богатстве, многообразии, культурной и артистической энергии, доброй воле, толерантности, способности поворачиваться к добру, хоть и до боли медленно? Разве это означает, что я как бы не стою по стойке “смирно”, когда думаю о жертвах наших военных, самоотверженной работе всех тех, кто трудится в больницах, в школах и в службах спасения, о позабытых миллионах добропорядочных и товарищеских поступков, которые совершают каждый день никем не упомянутые герои и героини во всех областях жизни? Конечно же нет, не означает, что я не люблю, не уважаю всё это. Человек придирается и критикует, потому что любит».
Тот, кто по-настоящему любит свою страну, реагирует прежде всего на её недостатки и проблемы. Вспомните моего любимого Лермонтова:
Когда всё хорошо, любящий свою страну не размахивает флагом, не орет «Вперед! Вперед!», а чаще всего принимает это как должное с чувством гордости. А когда не хорошо, тогда ругаются. И есть люди, которые воспринимают это как нелюбовь к стране, как отсутствие патриотизма. Люди ограниченные, тупые, чаще всего путающие любовь с шовинизмом.
«Гибель Дианы открыла миру нашу сентиментальность, которой у нас не должно быть, должна быть жёсткая верхняя губа[14]. В этом есть бессмысленность, помпезность, но если всё это отнять, что мы получим? А так история остаётся живой, есть связь с прошлым. У вас есть Красная площадь, у китайцев есть площадь Тяньаньмэнь, есть много других, но у нас есть Букингемский дворец, мы видим его и ощущаем счастье, хотя понимаем, что всё это смешно».
«Главное в англичанине или англичанке – смущение. Не привлекать к себе внимания – самое сердце, суть характера англичанина. Знаете историю об англичанине, который на верблюде пересекал пустыню? Шёл, шёл и вдруг вдали увидел, что навстречу ему на верблюде едет человек. Он стал мучительно ожидать, когда они поравняются, когда надо будет сказать какие-то слова, и по мере того, как они сближались, он чувствовал себя всё хуже и хуже, но вот они сошлись, и – о счастье! – тот тоже оказался англичанином, и они смогли пройти мимо друг друга, кивнув головой и не сказав ни слова».
Ах, как же это точно! Я замучился, пытаясь определить одним словом, что главное в англичанине, что делает его англичанином, и не смог. А Фрай попал в яблочко: смущение. Оно, это смущение, проявляется в двух крайних выражениях: в молчании, неумении поддерживать социальные контакты или в безобразном пьяном разгуле, который не знает границ.
«Две самые великие фигуры Англии ХХ века – Агата Кристи и Уинстон Черчилль. Оба были только наполовину англичанами»[15].
Интересно…
Джереми Паксман
С тех пор как я интервьюировал Джереми Паксмана, прошло лет восемь, и он ушёл с телевидения. Но тогда он был фигурой номер один на «Би-би-си» – ведущий вечерних новостей, как говорят французы, crème de la crème. Пробиться к нему было невозможно. Его помощница не реагировала ни на какие мои просьбы хотя бы сообщить ему о моём звонке, тем более что у меня с ним была предварительная договорённость о встрече. «К сожалению, Джереми слишком занят». Но я всё-таки сумел найти его мобильный номер и дозвониться, и – что вы думаете? – Паксман тут же, без всяких уговоров, согласился на встречу.
Любопытное наблюдение: взять интервью у великих мира сего не сложно… если сумеете пробиться к ним. Они, как правило, любезны и легко идут навстречу. Но пробиться к ним почти невозможно. Они окружены несколькими оборонительными линиями, состоящими из людей, задача которых и заключается в том, чтобы не допускать никого до «тела».
Именно Паксман был тем человеком, который, услышав, что я пытаюсь докопаться до того, кто такие англичане, чуть насмешливо протянул:
– Ну-у-у, когда докопаетесь, дайте знать.
Потом, чуть подумав, сказал:
– Когда граница вашей страны проходит по земле, вы привыкаете к тому, что надо постоянно учитывать интересы тех, кто живёт по ту сторону этой границы. Нам, англичанам, никогда не приходилось это делать. Нам не свойственно думать о том, как отреагирует на наши действия «сосед». Потому что у нас никогда не было и нет соседа.
Я не то что пропустил эти слова мимо ушей, но не придал им тогда должного значения. И совершенно напрасно. На самом деле, народ, которому незнакомо само понятие «границы», отличается от всех прочих, воспринимает себя иначе, смотрит на мир другими глазами. В этом смысле сходство, которое я нахожу между англичанами и японцами, не случайное: и те и другие – островитяне.
Иммиграция
Это самый большой в мире карнавал. Ему чуть больше шестидесяти лет, и ежегодно он собирает более миллиона людей всех оттенков цвета кожи, от чёрного до белого. История его зарождения нетривиальна.
После окончания Второй мировой войны и развала Британской империи в поисках лучшей жизни и работы в Англию хлынули сотни тысяч иммигрантов из бывших колоний.
Перед ними широко открыли двери. Как сказал мне высокопоставленный представитель английского Форин-офиса[16], из-за чувства вины. Это была, как уточнил он, расплата за колониализм.
Благородно, конечно, но далеко не все англичане испытывали это чувство. Льготы и особые условия, которыми встречали приезжих, вызывали недовольство, раздражение, порой гнев. Приезжим отказывались сдавать квартиры. То и дело в окнах можно было увидеть объявления «Сдаётся. Кроме собак и цветных». К середине пятидесятых годов напряжение в отношениях между иммигрантами и белыми англичанами вылилось в расистские беспорядки и погромы. В ответ на это родился карнавал, придуманный и осуществлённый иммигрантами с Карибских островов, карнавал, призывающий к единству.
Почему человек эмигрирует, бросает страну, в которой он родился и вырос, зачастую оставляя родителей и близких навсегда? Есть очевидные, простые ответы, как то: из-за нищеты, невозможно тяжёлых условий жизни, преследований политических, преследований религиозных, либо, наконец, из-за войны. Но есть ответ куда более сложный: человек обеспечен, живёт в прекрасных условиях, не подвергается никаким преследованиям, время вполне мирное, но он уезжает просто потому, что невмоготу там жить. В связи с этим я вспомнил старый советский анекдот о том, как в райком партии приглашают профессора, доктора наук Гольдберга в связи с тем, что он подал документы на отъезд в Израиль.
Секретарь райкома спрашивает:
– Почему вы решили уехать? Может быть, не устраивают условия работы?
– Нет-нет, условия прекрасные.
– Может, мало платят?
– Ну что вы, платят очень хорошо.
Поделиться книгой: