Noir

И тогда, видимо, понимая, что если не вмешается сейчас, то ему точно крышка, эльф сам ринулся в атаку. Он не стал, подобно глупому гордецу с верхней палубы, призывать слугу с оружием. Вместо этого эльф вытянул правую руку в сторону, и через десяток секунд в подставленную ладонь упал короткий меч с зубцами по всему клинку и вычурно украшенной гардой. Сидхе ринулся в атаку, позабыв о нас, стрелявших в него. Вся его ярость досталась перекрывшему коридор толстяку. Взмахнув рукой с мечом, эльф обрушил клинок на броню полугиганта. И без того испещрённая следами попаданий лучей смерти штурмовая кираса выдержала первую атаку. Стремительным движением эльф буквально прокрутился в воздухе и нанёс новый удар. При этом клинок его меча распался на несколько сегментов и хлестнул противника сверху вниз. Полугигант успел поднять щит, закрывая голову, и вражеское оружие лишь рассекло ему лицо. По лбу и бороде здоровяка обильно потекла кровь из рваной, но неглубокой раны.

Эльф приземлился на палубу с грацией прирождённого танцора. Он глянул в лицо полугиганту, словно оценивая свою работу, и стремительным движением левой руки вогнал ему в бок кинжал. Прямо туда, где не сошлись грудная и спинная пластины. Здоровяк издал полувскрик-полустон, а эльф вырвал оружие из раны — за клинком потянулась нитка крови, — и тут же вонзил оружие снова. Но когда он попытался выдернуть оружие во второй раз, полугигант помешал ему. Он прижал плечо к боку, поймав так в ловушку руку врага. Эльф попытался освободиться, но даже дважды раненый толстяк был сильнее.

Я оказался ближе всех к ним обоим, а потому быстро шагнул вперёд, вскидывая оружие. Я отлично понимал, что счёт идёт на мгновения, но не смог отказать себе в удовольствии и посмотрел, как вытягивается лицо эльфа, когда прямо между глаз ему уставился чёрный зрачок моего пистолета. Я трижды нажал на спусковой крючок, опустошив магазин. Пули разнесли лицо эльфа и вылетели из затылка в брызгах крови, осколках костей и кусках мозга.

С потерей предводителя и без того сильно потрёпанные уродливые солдаты совсем потеряли волю. Они отстреливались, но даже не пытались уклониться от пуль и картечи с белым фосфором из дробовика председателя профсоюза докеров. А тот палил как сумасшедший, впав в состояние, близкое к амоку, выкрикивая ругательства в адрес врагов, большую часть которых заглушали выстрелы. Полуэльф сменил барабанный магазин в своём «Принудителе» и поливал уродливых солдат длинными очередями, не жалея патронов.

Когда же последний из врагов упал на палубу, буквально изрешечённый пулями и в нескольких местах тлеющий после попаданий белого фосфора, председатель профсоюза докеров практически рухнул на колени рядом с умирающим полугигантом.

— Гюннлёйгюр, — осипшим от криков голосом произнёс он во внезапно воцарившейся звенящей тишине. По всей видимости, так звали толстяка, — ну зачем ты так, а? Зачем подставился так по-дурацки, дружище?

— Jävliga… — полупросипел-полупробулькал в ответ тот, — jävliga ремни. Усохли…

Я глянул ему в лицо, и хотя здоровяк ещё мгновение назад был жив, пускай и при смерти, но сейчас я сразу понял — он умер. Председатель профсоюза докеров закрыл ему остекленевшие глаза.

— Они, — удивительно тихим голосом произнёс он, поднимаясь на ноги, — мне за него заплатят. — И принялся уверенными движениями перезаряжать дробовик, добивая его магазин новыми патронами, поданными полуэльфом.

— Будь уверен, — кивнул кавдорский тан, — они заплатят полной мерой.

И первым взялся на запорный штурвал двери, ведущей в особый отсек «Милки».

У боен и полевых госпиталей есть свой особый запах. В нём смешиваются вонь крови, пролитой на пол, открытых ран, спирта, который льётся так же обильно, как и кровь, но главное — это неуловимый запах страха. Скот осознаёт близость смерти, и их страх, животный ужас пропитывает помещение. Люди боятся смерти, увечий, первобытный ужас остаться калекой вытесняет воздух из госпитальных палат, где врачи режут раненых, поступающих прямо из траншей.

Именно этот запах встретил нас в особом отсеке «Милки». Несмотря на то что он поражал своей чистотой — белыми стенами, аккуратно застеленными простынями столами, под которыми бугрились тела, идеально вымытым полом, я всей душой прошедшего войну человека ощущал родство этой проклятой всеми святыми комнаты с полевым госпиталем. Или бойней.

Единственным чёрным пятном в отсеке, заполненном металлическими столами и шкафами с какими-то алхимическими препаратами и хирургическими инструментами, был ещё один эльф, облачённый в похожий на плащ длинный — до пят — халат и перчатки из тонкой кожи. Всё его облачение было полуночного цвета. Он поднял на нас взгляд, как только мы вошли в особый отсек. До того эльф склонялся над столом с откинутой простынёй, работая скальпелем над лежащим там одурманенным человеком.

— Этот ampamaita не сумел остановить вас, — с нескрываемым презрением произнёс сидхе. Он аккуратно положил на стол скальпель. — Но с другой стороны, весьма интересное пополнение для моей коллекции.

Он направился к нам, проходя мимо столов с лежавшими на них под белыми простынями людьми и орками. Я не знаю точно, сколько из них уже подверглись жутким изменениям под скальпелем этого чудовищного хирурга, однако работа его была далека от завершения. Слишком уж много народу оставалось в рабских трюмах проклятого корабля.

— Ты считаешь, что можешь справиться с нами. — Знакомая уже нехорошая улыбка скривила губы кавдорского тана. — Твой приятель с той стороны двери пытался купить нас, потому что был слаб и не уверен в себе…

— Я не опущусь до такой низости, — ответил эльф. — Здесь хватит столов на всех вас.

Тан улыбнулся шире и сделал знак искупителям — оба тут же принялись быстро нараспев читать песнопения, похожие на молитвы, но с совершенно незнакомыми мне словами. Председатель профсоюза докеров и полуэльф открыли огонь, направив на эльфа оружие и поливая его свинцом и белым фосфором. Однако всё это заставило сидхе рассмеяться. Он по-прежнему шагал к нам, не обращая внимания на смертоносные заряды картечи и длинные очереди «Принудителя».

— Глупцы, — произнёс эльф, — и жалкие варвары. Вы уничтожаете мою работу, и за это я накажу. Мой скальпель обратит вас в жалких, бесполезных тварей…

— Turn, hell-hound, turn! — выпалил кавдорский тан. — I have no words: my voice is in my sword: thou bloodier villain than terms can give thee out![4]

— Сильные слова из чужого мира, — признал эльф, чуть замедлив шаг, но не остановившись. — Но они слабы против меня.

Он вскинул руку, меж пальцев сверкнули лезвия скальпелей и ланцетов, и метнул хирургические инструменты в нас. Мгновенно замолчало оружие председателя профсоюза и полуэльфа. Они повалились на палубу — ладони их оказались пришпилены к рукояткам оружия. Бритвенно-острые лезвия попали в нервные центры на руках и ногах, буквально парализовав обоих. Меня спасла нательная броня — вот только батарея перегорела окончательно, оповестив меня об этом волной жара в области поясницы. Я быстро отцепил бесполезную батарею, пока она не начала прожигать одежду, и бросил на пол. Оба искупителя легко перенесли атаку, лишь начали громче читать песнопение. Сам же кавдорский тан бросился на эльфа, продолжая на бегу скандировать стихи на языке из другого мира.

— Yet I will try the last. Before my body I throw my warlike shield. Lay on, Macduff, and damn'd be him that first cries, 'Hold, enough!'[5]

Он налетел на эльфа, нанёс ему несколько стремительных ударов короткими мечами, выхваченными из ножен за спиной. Однако сидхе оказался умелым противником — он отбил все атаки. Когда же кавдорский тан попытался повторить приём с ударом в горло, эльф просто перехватил его руку в локте и сильно сжал длинные пальцы.

— Danna! — выкрикнул эльф, и нам на плечи словно стотонные плиты обрушились.

Меня пригнула к самой палубе невероятная тяжесть. Застонали от боли председатель профсоюза и полуэльф. Оба искупителя замолчали, захлебнувшись словами песнопения. И лишь кавдорский тан пытался противостоять эльфу. Они замерли друг напротив друга, взгляды их скрестились подобно клинкам. Сейчас их битва шла на совсем другом плане, и это давало мне шанс.

— Despair thy charm; and let the angel whom thou still hast served…[6] — едва слышно шептал кавдорский тан. Эльф в ответ лишь натянуто улыбался.

Мне же оставалось только ждать. Ждать, пока заработают улучшения, внесённые в моё тело королевскими алхимиками. Перестроенный под их чутким присмотром мой организм начал менять состав крови, и теперь она разносила по телу вещества, делающие меня временно невосприимчивым к магии. За это придётся платить — и дорогой ценой, однако сейчас именно эти улучшения спасали мне жизнь, медленно убивая тело.

Я сумел нащупать рукоятку «Фромма» и вытянуть пистолет из кобуры. Каждое движение отзывалось жгучей болью, словно по жилам струилась не кровь, а кислота. В определённой степени так оно и было, но я старался не думать о том, какой вред наношу сейчас своему организму. Не поднимаясь с палубы, я перекатился на бок и нацелил оружие на эльфа. В последний миг он понял, откуда грозит опасность, и обернулся ко мне. Лицо его не вытянулось от страха, как у того сидхе, что я пристрелил по ту сторону двери. Он попытался остановить меня, но помешал кавдорский тан. Стоило только эльфу ослабить давление, как правая рука тана подобно атакующей змее выстрелила вперёд и сильные пальцы сжались на горле эльфа. А в следующий миг я нажал на спусковой крючок.

Я выстрелил всего один раз — слишком дорогими были пули, заряженные во «Фромм», да и достать мне их было негде. А вот нужда иногда бывала, и обычно от этого зависела моя жизнь. По той же причине стрелял не в голову, а в грудь. Пуля вошла в тело эльфа рядом с сердцем — я мог заслуженно гордиться этим выстрелом. Внутри же она разлетелась на сотни осколков, выжигающих магию и саму жизнь из эльфа. Особые экспансивные боеприпасы, выданные мне ещё во время войны, которые я «позабыл» сдать после очередного задания отлично подходили для убийства магов — не только эльфийских, а вообще всех. Точно не знаю, чем именно начинены патроны, но любого волшебника они разят наповал. Главное, попасть в корпус или в голову.

Сидхе постоял пару секунд, а после обвис в железной хватке кавдорского тана, будто разом лишился всех костей. Тяжесть, давившая на нас, пропала. Я откинулся на палубу, не забыв сунуть «Фромм» обратно в кобуру — не хватало его ещё тут потерять. Организм перестал насыщать кровь алхимической отравой, противостоящей магии, и боль отпускала, хотя и куда медленнее, чем мне бы хотелось.

«Гром и молнии в порту» гласил заголовок «Розалии сегодня». Я сидел с утренней газетой в любимом кабачке на углу Орудийной и Кота-рыболова. Солнце давно уже скрылось за горизонтом, но внутри это вряд ли кто-то заметил. Безымянный кабачок располагался в полуподвале, а окна его были такими грязными, что тусклые электрические лампы горели с открытия и до закрытия. На сцене полная негритянка тянула унылые напевы родной Афры, вошедшие в моду через пару лет после войны, под аккомпанемент полурасстроенного фортепиано. Рядом скучал как обычно пьяный в стельку пожилой саксофонист. Перманентное опьянение, правда, никак не сказывалось на его мастерстве в обращении с музыкальным инструментом. Газету оставил на барной стойке какой-то студент, накачавшийся пивом до такой степени, что мне вместе с чернокожим здоровяком — мужем певицы и сыном саксофониста, работавшим здесь вышибалой — пришлось вытаскивать перепившего парня на улицу. Я сунул вышибале пятёрку из полученных от Вальдфогеля денег и попросил не бросать студента, посадить его в такси, когда мальчишка проблюётся. Вышибала был удивлён моей неожиданной щедростью, но ничего не сказал.

Я вернулся в кабак, где меня уже ждал долитый до краёв стакан виски, в котором медленно таяли небольшие кубики льда. Вообще, альбийцы очень правильно выбрали название для этого напитка — «вода жизни» как она есть. Вот тогда-то и обнаружил газету, и обратил внимание на заголовок.

Ушлых газетчиков никто не пустил на пирс, да и весь порт перекрыли на пару дней, однако они, как всегда, всё пронюхали очень быстро. Я взял газету и принялся читать статью под броским заголовком.

«Трагедией закончилась рутинная проверка корабля в порту урба Марний. Как сообщают достоверные источники, сухогруз, предположительно под веспанским флагом, оказался захвачен анархистами, желавшими взорвать порт. Другой источник сообщает нашему корреспонденту о возможном следе Северной лиги. В пользу последней версии говорит присутствие в порту не только полиции и жандармерии, но и людей в штатских костюмах, распоряжавшихся, по словам источника, „с хозяйским видом заправских контрразведчиков“.

Достоверно можно сказать следующее: прошлой ночью, когда небо над урбом Марний сверкало молниями и сотрясалось от грома сухой грозы, со стороны порта доносились звуки, заставившие всех жителей окрестных районов вспомнить о войне. Звучали выстрелы из ручного оружия, а также очереди из пулемёта. Спустя час после начала перестрелки порт был закрыт силами полиции урба и жандармерии. До сих пор на его территорию никого из представителей прессы не допустили.

Как сообщили представители полицейского и жандармского управлений урба, в порту проводилась рутинная проверка сухогруза чиновником министерства трудовых резервов и миграции, которая внезапно переросла в потасовку с представителями профсоюза докеров, также присутствовавших при проверке. После чего невыясненными лицами был открыт огонь из огнестрельного оружия. Число пострадавших уточняется. Причины разгоревшегося конфликта остаются неизвестными. Полиция и жандармерия ведут расследование, о результатах которого представители обоих силовых ведомств обещали сообщить прессе. Роль контрразведки, если загадочные люди в штатском и в самом деле были контрразведчиками, остаётся загадкой».

Вот насчёт контрразведки газетчики ошибались. В штатском были люди из надзорной коллегии. Среди них мелькало и знакомое чёрное лицо инспектора Дюрана, однако я не стал тогда обращать на себя его внимание. Тем более что он явно увидел меня, вот только повёл себя так, словно мы не знакомы. Значит, тогда ему было так нужно. Наш разговор состоялся позднее — сегодня днём, и я зашёл в кабак углу Орудийной и Кота-рыболова, чтобы обдумать сделанное мне предложение.

Пока я читал статью, певица закончила одну тягучую композицию и сделала пару затяжек сигаретой, поданной саксофонистом. Она кивнула ему и жестом попросила о перерыве, и тот заиграл сам, наполнив зал кабака звуками печальной мелодии. Певица вступит позднее, когда выкурит сигарету и сделает пару глотков из стакана с кукурузным виски безо льда. А пока саксофонист выводил замысловатые пассажи, наслаждаясь собственной игрой и опьянением.

Кого я не ожидал увидеть сегодня в кабаке, так это моего нанимателя. Инноценз Вальдфогель спустился по короткой лесенке и нашёл меня взглядом. Он подошёл к барной стойке и, щёлкнув по моему стакану, заказал себе то же. Бармен кивнул и налил ему ячменного виски, добавив пару больших кубиков льда.

— Для начала — вот, — протянул мне пухлый конверт Вальдфогель. — Тут немного больше, чем мы договаривались. Премия за риск. Не ожидал увидеть вас на пирсе.

— А я так и не понял, куда вы делись после того, как зазвучали первые выстрелы, — ответил я, пряча конверт во внутренний карман пиджака.

— Умение вовремя уйти с линии огня не раз спасало мне жизнь, — усмехнулся Вальдфогель. И куда только делся тот неуверенный в себе чинуша, что пришёл ко мне в контору всего-то позавчера. Вальдфогель просто лучился самодовольством.

Певица на сцене наконец затянула новую композицию, под которую легко подстроились пианист с саксофонистом.

— Говорите уже, Вальдфогель, — бросил я, делая пару глотков виски и обнаружив, что стакан пуст. Вальдфогель щёлкнул пальцами, велев наполнить мой стакан за его счёт.

— Что именно говорить? — удивился он.

— Зачем пришли сюда, — пожал плечами я и, опережая его возражения, начал перечислять доводы: — Вы нашли меня в баре, хотя могли бы зайти завтра в контору. Дали денег больше, чем мы договаривались, хотя не производите впечатления богатого человека. Не спросили отчёта о накладных расходах. Да и кроме того, достаточно взглянуть вам в лицо, чтобы понять — вы пришли ко мне не только чтобы расплатиться. Так что выкладывайте, с чем пришли. Если честно, у меня большие планы на сегодняшний вечер.

Тут я не кривил душой. Я был при деньгах, а значит, мог позволить себе произвести впечатление на одну особу, к которой собирался заглянуть, как только соберусь с духом.

— Я и в самом деле хочу предложить вам кое-что, — кивнул Вальдфогель, — но не от своего лица. Дело в том, что в этом деле я выступаю как проводник чужой воли — воли некой организации отставных офицеров, раскиданных по разным министерствам и ведомствам королевства. Вы сами видели, чем занимались проклятые эльфы на борту «Милки», надеюсь, вы поняли, что они творят.

— Обычная для этих существ вивисекция, — не стал вдаваться в подробности я. — Тащить толпы народа за Завесу, отгораживающую их земли от остального мира, сложно, вот и нанимают беспринципных капитанов, чтобы проводить опыты на борту их кораблей.

— А вот тут вы ошибаетесь, — торжествующим тоном заявил Вальдфогель. — Тела людей и орков, над которыми проводили опыты на «Милке», уже вскрыли, и результаты показывают, что это — закладки. Их бы нашли в порту выброшенными на берег (кто придаёт таким вещам значение?) и зарыли в общей могиле. А во время войны — вы же понимаете, что новая война не за горами — они бы восстали по приказу эльфийских магов. Да не простой нежитью, а могучими тварями со встроенным в тело оружием. Прямо у нас в тылу, по эту сторону крепостных стен. Вы понимаете, что это значит.

Я лишь сделал глоток виски и покачал головой.

— Я не лезу в политику, Вальдфогель.

— Эльфы готовятся к войне, — вспылил тот, — а что делаем мы? Сидим на месте. Ищем деньги на армию и флот. Сокращаем бюджет городов-крепостей. Даже этот акт неприкрытой агрессии решили замолчать. А почему? Потому что обнародуй его — и это равносильно объявлению войны. К которой, по мнению правительства, наше королевство и весь Священный Альянс сейчас не готовы. А когда будут готовы, я спрашиваю? Когда наши урбы заполнят вот такие закладки?

Он, как и все ему подобные, смотрел не туда и не видел главной проблемы. Его интересовали закладки, а надо бы подумать о железном прикрытии «Милки» на самом верху. Вот Дюран подумал и сделал мне интересное предложение.

— К слову, установлены личности всех погибших эльфов, — продолжил Вальдфогель. — Два вам ничего не скажут, вот руководил ими один из младших князей Багровой листвы.

— Знаете, я тут подумал, Вальдфогель, — невпопад ответил я, — мы живём во времена посредственностей. Я помню, что творили на фронте эльфийские князья, а теперь с одним из них справились несколько человек. Раньше для этого нужна была рота штурмовиков и пяток наших магов минимум. Видимо, правду говорят, что лучшие остались в траншеях, а выжили посредственности вроде нас.

— Может быть, потому, что мы лучше умеем приспосабливаться, — поддержал меня Вальдфогель.

— Может быть, — кивнул я, — может быть.

Певица на сцене принялась притопывать, отбивая каблуком ритм, под который подстроился пианист. Саксофонист же отложил инструмент и приложился к стакану.

— Если вы пришли меня вербовать в «Союз фронтовиков» или как бы ни называлась ваша организация, то зря потратили время. Я простой частный детектив — и не желаю впутываться ни в какие заговоры.

— Вы читали статью на второй странице? — спросил у меня Вальдфогель.

Я глянул на заголовок, и мне всё стало ясно: «Северная лига вооружается. Новая война не за горами?». Читать саму статью смысла не было.

— Ваши люди есть и в «Розалии сегодня». — Я отложил газету. — Что ж, не самая неожиданная новость. Но скажите, Вальдфогель, отчего вы не пошли к людям из вашей организации, когда вам запретили проверять «Милку»?

— Это должно было стать проверкой для вас, — неуклюже солгал Вальдфогель. — К вам давно присматриваются — с самого Отравилля.

— Долго же присматривались, — усмехнулся я, поднимаясь. — Передайте, что я провалил проверку. Мне с вами не по пути.

Я одним глотком допил виски и толкнул стакан бармену, чтобы тот рассчитал меня. Тот положил передо мной бумажку с суммой, которую я оплатил и направился к уборной. Вальдфогель проводил меня недоумевающим взглядом — по всей видимости, он не ожидал такого исхода, считая, что я с радостью ухвачусь за его предложение.

По пути в уборную я завернул в закуток с телефонным аппаратом и, кинув присматривавшему за ним парню пару монет из сдачи, полученной от бармена, быстро набрал номер надзорной коллегии. Назвав добавочный номер Дюрана, я услышал его голос в трубке.

— Считай, уговорил меня, — сказал я. — Заключай договор с «Континенталем» — я весь твой.

Я не был глупцом и понимал — новая война неизбежна, однако приближать её я не собирался.

Интерлюдия I

Руфус Дюкетт мог считать себя счастливым человеком. Он был из тех, кто родился с серебряной ложкой во рту. Однако с самой юности решил каждый день доказывать, что способен всего добиться сам. Он поступил в столичный университет, хотя обучение там оплачивалось из особого фонда, спонсируемого отцом Руфуса. Вот только и без этой помощи он легко получил бы королевскую стипендию. Завершив обучение, Руфус среди двух десятков других лучших выпускников университета был представлен молодой королеве Анне, лично вручившей ему диплом и квадратную шапку магистра естественных наук.

Получив диплом, Руфус, конечно же, вернулся в компанию отца, но для работы выбрал себе должность инженера в лаборатории перспективных разработок. Как бы ни шептались о нём, неизменно произнося слово «синекура», лёгкой работа в этой лаборатории точно не была. Руководил ею пожилой веспанец Хосе Карлос, специалист настолько высокого класса, что в его монастырь никто со своим уставом никогда не пытался лезть. А если у кого-то возникало желание, Карлос просто открывал ящик, где лежали самые свежие предложения сменить работу, причём с гарантией решения всех финансовых вопросов с нынешним работодателем и полной свободой на новом месте. Желание даже у самых ретивых тут же пропадало. Поэтому лабораторию перспективных разработок, где не первый год трудился Руфус, все давно уже называли «лабораторией Хосе» или просто «у Хосе», как какое-нибудь питейное заведение.

Руфус был на хорошем счету у самого Хосе, причём вовсе не из-за того, кем был отец Руфуса. Не раз он вместе с самим хозяином лаборатории и ещё парочкой перспективных сотрудников допоздна засиживался на работе, решая особенно сложные задачи. Задачи эти, как правило, ставил отец Руфуса, и были они из разряда невозможных или почти невозможных.

Однако именно в тот раз Хосе был отчего-то мрачен, когда попросил Руфуса остаться в лаборатории после работы. У молодого человека, конечно, были свои планы на вечер, включавшие посещение дорогого ресторана в компании восходящей звезды лаборатории Максима Пятницкого, эмигранта из далёкой и загадочной Руславии. Парень был, безусловно, одарённый, однако его наглость и развесёлый характер куда больше привлекали в нём Руфуса. Отказать Хосе Руфус, естественно, не мог, а потому, когда подошёл час окончания рабочего дня, попрощался с помрачневшим Пятницким и направился в кабинет хозяина лаборатории. Денег на ресторан у эмигранта, само собой, не было, хотя платили в лаборатории Хосе очень и очень неплохо.

Но не успел Руфус дойти до кабинета веспанца, а невесёлый руслав — до выхода из лаборатории, как дверь кабинета распахнулась и Хосе широким жестом пригласил Пятницкого войти.

— Извини, Пьят, — он назвал юношу обычным сокращением от его сложной для веспанца фамилии, — забыл тебе сказать, что ты сегодня тоже нужен мне.

Ничего удивительного ни в том, что Пятницкий понадобился Хосе вместе с Руфусом, ни в показной забывчивости хозяина лаборатории не было. Они втроём нередко работали над самыми сложными задачами, поставленными отцом Руфуса, и Максима Хосе почти всегда звал в последний момент. Дело в том, что Пятницкий как раз терпеть не мог задерживаться после работы и, если знал заранее о такой задержке, старался сбежать из лаборатории пораньше под благовидным предлогом. Кого другого Хосе бы уже погнал поганой метлой, но Пятницкий был слишком одарённым инженером — такими не разбрасываются.

Странная атмосфера царила в кабинете хозяина лаборатории. Обычно стол в центре его был завален чертежами и спецификациями, но сейчас он был девственно пуст. Хосе пригласил обоих молодых людей присесть и подождать.

— А чего ждать? — тут же спросил неугомонный Пятницкий.

— Если будешь вести себя как обычно, — невесело усмехнулся Хосе, — то неприятностей. Гости скоро будут, и при них, будь добр, открывай рот поменьше. Они могут не проявить той же снисходительности, что я.

— Зачем же нужны такие неприятные гости? — задал скорее риторический вопрос Пятницкий, скорее для того, чтобы хоть что-то сказать.

— Бывают такие гости, — всё же ответил ему Хосе, — от визита которых никак не отвертишься.

И в самом деле, вышедшие через пять минут господа были из тех людей, от чьих визитов не отказываются. Хотя видеть их на своём пороге желают немногие. И если пара зеленокожих амбалов в белой форме Иностранного легиона с коронованной гренадой на петлице особого внимания не заслуживала, то вошедший перед ними улыбчивый человек с приятным, хотя и грубоватым лицом настораживал куда сильнее. В конце концов, королевских гренадеров из легиона в лаборатории видели частенько, они охраняли и чиновников разных министерств, что захаживали к Хосе, и промышленных магнатов, которых приглашал на экскурсии по своим предприятиям отец Руфуса. А вот одетый в хороший костюм человек носил на лацкане пиджака золотую розу с кронциркулем — значок индустриальной разведки. Занимавшихся воровством чужих секретов господ Хосе, как и большинство учёных, недолюбливал, хотя плодами их деятельности, конечно же, пользовался.

— Жосслен Бомон, — представился разведчик, без церемоний садясь на стул, — шпионаж для её величества. С вами, мсье, я знаком заочно, представляться нужды нет. Мои зелёные друзья подождут снаружи и никак нас не побеспокоят.

И в самом деле, оба орка не переступили порог кабинета, наоборот, один из них плотно закрыл дверь.

— Выпить, как я понимаю, мне здесь не предложат.

— Пьят, — махнул рукой Максиму Хосе, — достань стаканы и налей нам всем чего покрепче.

Пятницкий был самым молодым и присутствующих и не стал спорить. Разговаривать с разведчиками не родного ему государства он не имел никакого желания, а потому старался вести себя как можно незаметнее.

— Другое дело, — улыбнулся ещё шире Жосслен Бомон. — Не стоит так смотреть на меня, господа. Я не кусаюсь, право слово.

— Зато забираете двух лучших моих людей, как обычно, без объяснения причин, — мрачно заметил Хосе, принимая из рук Максима стакан с бренди.

— Знаете, вот честное слово, надо было не идти против Оже — пусть бы пришёл он сам, в сопровождении пары громил из контрразведки. Вы ему бы вы обрадовались ничуть не больше, чем мне, зато мне не пришлось бы не смотреть на ваши кислые физиономии.

— Мы рады, что нами занялись вы, мсье Бомон, а не комиссар Оже, — с натянутой, но всё же вежливой улыбкой ответил Хосе.

— О, вы знакомы с Оже, — напускное удивление Бомона было сродни вежливости Хосе, — хотя странно было бы, не знай вы своего куратора из контрразведки.

— Быть может, перейдём к делу, мсье Бомон, — впервые заговорил Руфус. — У нас с моим другом заказаны столики в «Буйон Шартье», и не хотелось бы из-за вас потерять их.

— Всё же я позволю себе зайти издалека, господа, — развёл руками Бомон. — Что вам известно об урбе Марний?

— Портовый город-крепость, — быстро ответил Руфус, как будто и в самом деле спешил в «Буйон Шартье». — В последнее время там как-то неспокойно. На передовицах «Розалии сегодня» мне попалось сообщение о перестрелке в тамошнем порту, а после о взрыве, в результате которого погиб инспектор надзорной коллегии, правда, имени его я не запомнил. Убийство до сих пор не раскрыто.

— Как вы любите говорить о наших промахах и забывать об удачах, — вздохнул Бомон. — Вы ни словом не упомянули о трагической смерти астрийского атташе, чьё убийство было раскрыто меньше чем за сутки.

— Вы хотите, чтобы кто-то поверил в то, что атташе Астрийской империи убил банальный грабитель? — Теперь пришёл черёд Руфуса улыбаться. Искренне, но весьма ехидно.