Помоги проекту - поделись книгой:
В. В. Хапаев, А. М. Глушич
Традиции античного агона на Константинопольском Ипподроме
«
Античные Олимпийские игры были запрещены около полутора тысяч лет назад (Гвоздева, Зверев 2012: 251; Schrodt 1981: 54–57); чуть позже окончательно прекратились гладиаторские бои на аренах западноримских амфитеатров (Феодорит. Церк. ист. 26). Олимпийский спорт в его современном понимании, считающий себя преемником античного агона, существует чуть более ста лет. Неужели связь времен между двумя эпохами олимпийского спорта была разорвана полностью? Мог ли в жителях Европы исчезнуть дух спортивного соперничества, могла ли уйти любовь к зрелищам? Мы знаем о рыцарских турнирах, правила и эстетика которых сложились в эпоху Крестовых походов в XII–XIII вв., – элитарном соревновании, на которое простой люд допускался только в качестве зрителей и прислуги, и то лишь в ограниченном числе (Руа, Мишо 2007: 76–78). Знаем и о ярмарочных забавах, содержавших соревновательный элемент – они были распространены в Средние века практически по всему миру и стали частью многих культур.
Однако ни в рыцарском турнире, ни в кулачном бою посреди торжища невозможно разглядеть прямой преемственности с античной соревновательной практикой: еe культом победителя, системой подготовки профессиональных спортсменов, капитальными спортивными сооружениями и мощным влиянием спорта на политику. Только одно государство Cредневековья на протяжении 800 лет – с V и до начала XIII в. – бережно хранило наследие античного спорта, трансформируя и приумножая его традиции. Это Восточная Римская империя, названная немецким историком XVI в. Иеронимом Вольфом Византией[38] лишь для того, чтобы подчеркнуть исключительное право Священной Римской Империи Германской Нации, подданным которой он был, на наследие Древнего Рима.
Историография, посвященная истории византийского спорта, довольно немногочисленна, и большая часть опубликованных работ, как в нашей стране, так и за рубежом, посвящена спортивной и околоспортивной жизни одного сооружения – константинопольского Ипподрома. Причем с точки зрения интересующей авторов хронологии исследования распределены крайне неравномерно: основное внимание уделено спортивной жизни Ранневизантийского периода (конец IV – начало VII в.), а к соревновательной практике Средневизантийского времени (середина VII в. – 1204 г.) привлекается несравненно меньше внимания. Поздневизантийское время и вовсе выпадает из поля зрения исследователей.
Последнее объяснимо: после захвата Константинополя крестоносцами и венецианцами в 1204 г. Ипподром подвергся тотальному разграблению и начал разрушаться, а после восстановления контроля Ромейской империи над столицей в 1261 г. сил и средств на возрождение грандиозного сооружения и дорогостоящих соревнований у государства уже не было. Авторы древнерусских Хожений, побывавшие в XIV – начале XV в. в Константинополе, упоминают Ипподром лишь вскользь, называя его, как правило, «Царским Игрищем», и описывают сохранившиеся на нем и возле него скульптурные памятники, но ни словом не упоминают о самих играх: «А на запад от царева двора, вблизи его, находится Игрище. Это Игрище было многими чудесами украшено, и еще много признаков былого здесь сохранилось» (Книга Хожений 1984: 263). Эти «признаки былого», в основном скульптурные украшения Спины (барьера, разделявшего беговые дорожки), упоминали с восхищением и митрополит Киевский и Всея Руси Пимен (Книга Хожений 1984: 290), и член его делегации дьякон Игнатий Смольянин в 1389 г. (Книга Хожений 1984: 278), и монах Троице-Сергиева монастыря Зосима, посетивший византийскую столицу около 1420 г. последним из авторов русских Хожений, видевших Константинополь еще не захваченным турками. Все они деликатно умалчивали о том, что от былого величия этого сооружения после крестоносного погрома и полувековой латинской оккупации почти ничего не осталось. Лишь анонимный новгородский путешественник рубежа XIII–XIV вв. сказал об этом честно и скорбно: «Ныне же все это уничтожено» (Книга Хожений 1984: 263). Поэтому неудивительно, что для другого новгородца, Стефана, посетившего Константинополь в 1348 или 1349 г., Ипподром был всего лишь географическим ориентиром, от которого он строил маршрут осмотра христианских святынь (Книга Хожений 1984: 270).
Пристальное внимание отечественных и зарубежных историков к Ипподрому времен Юстиниана I Великого (527–565 гг.) и его непосредственных предшественников понятно и объяснимо: этот период хорошо обеспечен источниками, «Игрище» описано и как сооружение, и с точки зрения организации соревнований. К этому же времени относятся знаменитые консульские диптихи – «программки» соревнований из слоновой кости, на внешних сторонах которых изображались не только скачки, но и другие виды состязаний, проводившихся на Ипподроме, а на внутренних указывалось расписание заездов (Dalton 1911: 196–197). Немногочисленные барельефы и скульптуры Ипподрома, дошедшие до наших дней, также в основном относятся к ранневизантийскому периоду, в том числе и важнейший памятник – мраморный постамент обелиска Тутмоса III, стоящего на Спине и сейчас. На всех четырех сторонах постамента изображены сцены, связанные с Ипподромом.
Информация о ранневизантийском Ипподроме содержит гораздо больше сведений о спортивной жизни на этом сооружении. Более поздние ромейские и иностранные авторы чаще (хотя и не всегда) упоминают его в связи с политическими событиями. Примечательно, что дискуссии в историографии, в основном, ведутся не вокруг тем, непосредственно связанных со спортивной функцией Ипподрома, а опять-таки вокруг его политического значения. Самой обсуждаемой и в отечественной, и в зарубежной литературе стала проблема политической роли цирковых партий, именовавшихся димами, или факциями. В западной историографии доминирует мнение о том, что факции были чисто спортивными объединениями или клубами (Cameron 1976; Schrodt 1981: 40–41). В отечественной литературе, как дореволюционной, так и советской, подчеркивается их политическая роль и влияние на религиозное противостояние в империи (Успенский 1894: 1–17; Дьяконов 1945: 144–227; Левченко 1947: 164–183; Пигулевская 1952: 216–222; Чекалова 1982: 37–53). Схожую с российской и советской точку зрения высказывал сербский византинист А. Манойлович (Manojlovic 1936: 617–716), однако она не стала доминирующей в западной историографии.
В результате в нашей стране об общественно-политической роли Ипподрома известно гораздо больше, чем об основной – спортивной. На Западе – наоборот. Основной вклад в изучение спортивной жизни ромеев внесли в XIX в. французские исследователи А. Рамбо (Rambaud 1870) и Ш. Диль (Диль 1908: 448–475), в ХХ в. – ученик Ш. Диля Р. Гийян (Guilland 1967: 262–277), его младшие современники А. Фогт (Vogt 1935: 482–488) и Ж. Дагрон (Dagron 2011), их британский коллега А. Кэмерон (Cameron 1973; 1976) и канадская исследовательница Б. Шродт (Schrodt 1981). В текущем столетии о византийском спорте за рубежом был издан небольшой тезисный труд исследовательниц Тани Карр, Карен Шепард и Анджелы Велч (Carr, Sheppard, Welch 2010) и статья испанского историка Хуана Антонио Хименеса Санчеса «Символы власти на Ипподроме Константинополя» (Sánchez 2004), а в нашей стране – статья одного из авторов этого текста, не касающаяся непосредственно Ипподрома (Хапаев 2015).
Таким образом, перед нами стоит задача заполнить пробел в отечественной историографии и подробнее изучить спортивную жизнь Византии в ее центре – на константинопольском Ипподроме, который был крупнейшим, но не единственным подобным сооружением в империи.
Крупнейшим ипподромом античного мира был римский Циркус Максимус (Circus Maximus), располагавшийся в долине между холмами Авентином и Палатином. Согласно римской традиции, соревнования там проводились с VI в. до н. э. и были тесно связаны с римскими языческими верованиями. Римский ипподром непрерывно расширялся и украшался, достигнув расцвета ко времени правления Траяна (98– 117 гг.). Он вмещал 150 тысяч зрителей, насчитывал 621 метр в длину и 118 метров в ширину (Humphrey 1986: 126). Упадок Рима привел и к упадку его Цирка. Последнее зафиксированное в источниках состязание там провел король остготов Тотила в 549 г. (Procop. BG. III. 37).
Остальные ипподромы в империи возводились по образу и подобию главной римской арены. Строительство цирка для конных ристаний в Визàнтии (еще не Константинополе) началось в 196 г. по приказу императора Септимия Севѐра после полного разрушения города. Этим жестом Север возвращал долг жителям Византия за его разорение в ходе разгрома армии Песценния Нигера. Сам император завершения работ не увидел, т. к. в 202 г. спешно вернулся в Рим, а строительство было завершено годом позже. Разумеется, не только Ипподром был построен, но и город, находившийся в стратегически важном месте – у входа в Босфор – также был восстановлен (Sánchez 2004: 109–132).
В пределах будущей Восточной Римской империи во II–IV вв. были также построены цирки в Фессалонике (действовал предположительно до 610 г.) (Humphrey 1986: 631), Никомедии (построен Диоклетианом в 304 г.) и Антиохии (построен во II в.) (Humphrey 1986: 580, fig. 272; 631). В начале V в. ипподром возвели и в Равенне, которая с 540 по 751 г. была центром византийских владений в Италии (Humphrey 1986: 631).
Расширение константинопольского Ипподрома, который после упадка и закрытия Большого Цирка в Риме стал крупнейшим в мире, было осуществлено в правление Константина Великого в период с 324 по 330 г. (Malalas. Chron. XIII.8). 11 мая 330 г. по указу императора на Ипподроме впервые торжественными церемониями и скачками был отмечен день завершения строительства города, который с тех пор праздновался ежегодно. Вот что писал об этом византийский историк VI в. Иоанн Малала: «В тот же день 11-го мая он приказал, чтобы общественные бани Зевксиппа были открыты возле ипподрома, Регия и дворца. Была сделана и другая его статуя из позолоченного дерева, державшая в правой руке Тихе (богиню удачи. –
Что же представлял собой константинопольский Ипподром? Мнения исследователей о размерах арены, ее вместимости и конструктивных особенностях расходятся. Обычно называются цифры от 370 до 470 метров в длину и от 117 до 180 метров в ширину (Брабич, Плетнева 1960: 20). Как видим, Ипподром в Новом Риме был значительно короче, чем в Ветхом[39]. Это объяснялось, в первую очередь, рельефом местности: в юго-восточной части холма, на котором стояло сооружение, склон резко уходит вниз. Чтобы построить закругленную часть Ипподрома – Сфенду – пришлось возводить мощные многоярусные арочные субструкции, сохранившиеся по сей день и выдерживающие тяжесть стоящего на них современного здания. Увеличить строение еще больше не получалось. Соответственно, меньше, чем у Большого Цирка, была и вместимость: зрительские трибуны могли вмещать от 40 до 80 тысяч зрителей в разные периоды функционирования Ипподрома (Schrodt 1981: 43).
Длина беговой дорожки в форме сильно вытянутого эллипса составляла около 1000 футов (300 метров). Трибуны были отделены от нее каналом с водой, который назывался «эврипус». Некогда аналогичный канал был и в римском Цирке, но затем его засыпали для расширения беговых дорожек. Для обозначения количества пройденных кругов по углам, в подражание римскому прототипу, были установлены подвижные (опрокидывающиеся) статуи дельфинов. На северо-восточной стороне арены находились въездные ворота для колесниц (карцеры), увенчанные знаменитой бронзовой квадригой предположительно работы Лисиппа (Ps.-Codinos. Patria. 75), которая в 1204 г. была распилена на части и вывезена в Венецию для украшения собора св. Марка.
На восточной трибуне Ипподрома находилось место, откуда за заездами и празднествами наблюдал император. Императорская трибуна называлась «кафизма». Это был поистине неприступный оборонительный пункт, позволявший правителю общаться с народом и при этом надежно ограждавший его от опасности в случае волнений. К кафизме не было подхода со стороны трибун, а император попадал на свое место прямо из Большого дворца через специальный проход (Schrodt 1981: 44). Лестница, которая вела от дворца к ристалищу, называлась «кохлий» (Malalas. Chron. XIII.7).
Наиболее знаменитой и потрясающей воображение современников частью Ипподрома была Спина, своеобразный «хребет» арены.
Она была копией разделительного барьера в Большом Цирке, который появился там во II в. до н. э. после строительства под ареной водопровода (по другим данным – канализации, или, по мнению Л. Ричардсона, из-за стремления спрятать под землю протекавший там ручей), что вынудило римлян приподнять середину арены. Это привело к изменению правил соревнований: до появления Спины скачки в Риме проводились от одного конца арены до другого, затем возничие разворачивали коней и скакали в обратном направлении. С появлением Спины соревнования стали проводиться по кольцу (точнее, по сильно вытянутому эллипсу), против часовой стрелки[40]. В Константинополь это правило пришло уже устоявшимся.
По свидетельству крестоносца Робера де Клари[41], бывшего свидетелем и участником разграбления Константинополя в 1204 г., Спина константинопольского Ипподрома возвышалась над ареной на высоту около 15 футов (4,5 метра). Еще со времен Константина Великого Спина по примеру римского Цирка стала превращаться в настоящий музей. На ней были выставлены лучшие образцы античной скульптуры, подлинные шедевры античного мира. Здесь, в частности, находились две статуи Геракла: одна иллюстрировала его борьбу с Немейским львом, другая – отдых после очищения Авгиевых конюшен. Вторая статуя, по свидетельству Никиты Хониата, была столь огромна, что «шнурок, обертывающий большой палец ее руки, достаточен был на пояс обыкновенному человеку, а обертывающий голень ноги – был в рост человека» (Nic. Choniat. Hist. II.433. Здесь и далее цит. в пер. под ред. проф. И. В. Чельцова).
Кроме того, отмечают наличие механических статуй, настоящих чудес по тем временам. К ним относятся, например, статуя слона, которая могла двигаться, а также орла, в бронзовых крыльях которого были проделаны отверстия, так что статуя могла выполнять функцию солнечных часов (Guilland 1948: 680). Заслуживает внимания упоминавшаяся выше статуя Константина и богини удачи Тихе (лат. Fortuna), венчающей императора венком (или, что более вероятно, ее копия). На Спине находилась и знаменитая Капитолийская волчица, по легенде, вскормившая Ромула и Рема. Эти статуи были вывезены или уничтожены крестоносцами в 1204 г. во время разграбления Константинополя. Вот что пишет об этом Никита Хониат: «Не ценя изящества, варвары не пощадили также статуй и разного рода других дивных произведений искусства, стоявших в Ипподроме. Наравне с упомянутыми они перелили их в монету, обменяв, таким образом, крупные вещи на мелочь и то, что в свое время стоило величайших издержек, променяв на несколько ничтожных кусков меди. Так ниспровергнута была огромная статуя Геркулеса Тригеспера, покоившаяся на такой же огромной корзине» (Nic. Choniat. Hist. II.431–432).
Никита Хониат упоминает еще одну любопытную статую, стоявшую на одном из поворотов Ипподрома. Он называет ее «инструкцией» для колесничего при проезде через этот поворот: «Позади этой статуи, подле восточного, так называемого рузийского поворота бегового круга, стояла на пьедестале статуя Возниц – образчик кучерской ловкости. Медные наездники позою своих рук только что не вслух учили состязавшихся живых соперников, что, подъезжая к оборотному столпу, надобно не распускать вожжи, но круче поворачивать лошадей и дружно, сильнее погонять, чтобы, проехав ближе к черте поворота, заставить своего противника сделать объезд и таким образом прийти после, хотя бы его лошади были быстрее и он был мастер кучерского искусства» (Nic. Choniat. Hist. II.439–440).
Некоторые из украшений Спины, несмотря на столетия разграбления, сохранились in situ на современной стамбульской площади Султанахмет, под которой на глубине 3–5 метров покоятся руины «Царского Игрища». Наиболее впечатляющим из них является обелиск Тутмоса III, привезенный Феодосием I Великим из Александрии, куда он был доставлен еще при Константине I Великом (306–337 гг.) или Констанции II (337–361 гг.) из фиванского храма Амона (совр. Луксор), и установленный на Спине в 390 г. Обелиск украшен иероглифами, восхваляющими деяния фараона Тутмоса III, однако в нижней части они обрываются, т. к. при перевозке на специальном судне (navis lapidaria) или при подъеме из константинопольской гавани в гору гранитный монолит дал трещину, и из первоначальных 38 метров памятника над Ипподромом возвышаются только 19,6 метра (The Oxford Dictionary… 1991: 1509). Нижняя часть обелиска (около 10 метров) стояла в Константинополе в стороне от Ипподрома даже в раннеосманское время, а куда делась потом, неизвестно (Иванов 2011: 222).
В контексте византийской истории более интересен пьедестал, на котором был установлен обелиск. На всех четырех его гранях изображены характерные эпизоды из жизни столицы: состязания колесниц, подчинение варваров, изображение императора и его двора, а также выступление артистов цирка. На восточной и западной сторонах монумента можно прочесть надписи (одну на латыни, другую на греческом), сделанные как бы «от имени» обелиска: 1). «Тяжелый, некогда приказ я получил явиться перед светлейшими императорами и нести [их] пальмовую ветвь после низвержения тиранов. Все уступает Феодосию и [его] вечной династии. Так побежденный и укрощенный за тридцать дней, при префекте Прокле я поднят был на воздух»[42] (
Еще один обелиск высотой 32 метра был отремонтирован в середине Х в. по приказу Константина VII Багрянородного в память о деде – основателе Македонской династии Василии I. Сложенный из каменных блоков, обелиск был обшит при Константине VII золоченой бронзой, на которой были изображены (вероятно, в виде барельефов) воинские подвиги Василия, а на цоколе красовалась надпись: «Это четырехугольное чудо света, разрушенное временем, теперь заново создал Константин… и сделал так, что он выглядит лучше, чем раньше.
Ведь раньше чудом света был Колосс на Родосе, а теперь медный, что стоит здесь» (цит. по: Иванов 2011: 232). Венчал обелиск большой медный шар. После взятия города крестоносцами обшивка была содрана и перелита в монету (Sánchez 2004: 120–121, n. 38). Возводился обелиск, видимо, в IV в. – в период от Константина I до Феодосия I и явно в пару обелиску Тутмоса III, т. к. его высота равна полной высоте египетского собрата, какой она была до разлома гранитного колосса пополам. Два обелиска на Спине – явное подражание римскому прототипу, т. к. в Большом Цирке тоже стояло два подобных монумента[44].
Последней сохранившейся скульптурной композицией Ипподрома является Змеиная колонна – основание треножника, отлитого эллинами в 479 г. до н. э. из оружия погибших в битве при Платеях персов. На колонне высечены названия всех тридцати шести греческих полисов, чьи граждане участвовали в сражении (Диль 1908: 448–449).
Таким образом, все на Ипподроме, от его конструкции до украшений, призвано было напоминать: Новый Рим – это преемник Ветхого. И все здесь делается как в старину, как завещали предки.
Скачки, которые устраивались до 66 раз за год, обычно организовывались в честь каких-либо годовщин и празднеств. Главных было два. Во-первых, это – т. н. «Мясной ипподром», проводившийся в последний день перед Великим Постом, своеобразное прощание с мясной пищей. Этот праздник также знаменовал начало весны и сопровождался как заездами колесниц, так и народными гуляниями с хоровым пением, музыкой и танцами. Вероятно, он стал реминисценцией Великих Дионисий – древнегреческого праздника весны, отмечавшегося в последнюю неделю марта, т. е. близко ко времени начала Великого Поста.
Другим важнейшим праздником была годовщина основания Константинополя 11 мая. Традиционно с 330 г. основным местом празднования был Ипподром. В противовес «Мясному ипподрому» этот день назывался в цирке «Овощным ипподромом»: вероятно, в нем можно проследить память о древнеримском празднике весны – Флоралиях, который отмечался с 28 апреля по 3 мая. Кроме традиционных видов развлечений (заездов, творческих выступлений и гуляний), практиковалась и древнеримская «annona civica»: император вместе с патриархом организовывали массовые раздачи хлеба, фруктов, овощей и рыбы беднякам.
Сигнал к началу заездов давал император, восседавший на кафизме. Благодаря специальному механизму (гиспрексу)[45] створки всех ворот открывались одновременно, и скачки начинались.
В заезде обычно участвовали 4 колесницы, раскрашенные в цвета четырех партий Цирка, именовавшихся димами (δήμοι), мирами (μοῖραι) или факциями (factiones). Традиционное деление болельщиков, а в Византии с V в. и населения городов на цирковые партии восходит к древнеримской традиции. Первое упоминание о партиях Цирка встречаем у Плиния Старшего. Оно датируется 70 г. (Cameron 1976: 7). Иоанн Малала в VI в. возводил создание цирковых партий ко временам Ромула (Malalas VII. ed. Bonn: 175–176). Две из этих партий – Красные (русии) и Белые (левки) – были чисто спортивными и не играли заметной политической роли ни в ранневизантийский период, ни позднее, вплоть до XI в. Об этом свидетельствуют схожие пассажи Иоанна Малалы и автора рубежа XI–XII вв. Георгия Кедрина, утверждавших, что русии и левки изначально имели подчиненное положение, а Голубые (венеты) и Зеленые (прасины), напротив, доминировали (Malalas VII. ed. Bonn: 175–176; Cedrenus. I: 258.22). Это, однако, не означает, что представители «младших» партий никогда не побеждали в заездах и что у них не было влиятельных болельщиков.
По свидетельству Иоанна Малалы, болельщиком Красных был император Анастасий I Дикор (491–518 гг.): «Этот император поддерживал факцию Красных в Константинополе и принимал меры против Зеленых и Голубых всюду, когда они устраивали беспорядки» (Malalas. Chron. XVI.2). Прасинов Анастасий и вовсе притеснял, за что однажды его забросали камнями: «Во время его правления сторонники зеленых в Константинополе обратились к императору в то время, когда происходили заезды колесниц, прося освободить некоторых людей, которые были арестованы префектом города за метание камней. Император не уступил им, но рассердился и приказал войскам напасть на них, вследствие чего произошло большое расстройство. Сторонники [задержанных] выступили против экскувиторов, приблизились к кафизме и стали бросать камни в императора Анастасия» (Malalas. Chron. XVI.4).
Каждая из четырех колесниц была запряжена четверкой лошадей и украшена цветами той партии, которую она представляла. Порядок заездов заранее определялся жребием: из специального сосуда, напоминающего те, что используются в современной лотерее, доставались шары с номерами. Затем колесницы совершали семь кругов вокруг Спины, по итогам которых и определялся победитель заезда (Κουκουλές 1948: 180). Количество заездов варьировалось на протяжении всего периода существования гонок. На пике популярности конных ристаний в VI в. могло проводиться по двадцать пять заездов в день, в периоды кризисов империи это число сокращалось до восьми. Однако были случаи, когда количество заездов многократно увеличивалось. Известен, например, возница Константин, невероятно успешный спортсмен, который, как утверждается в эпиграмме, посвященной ему, однажды смог выиграть все двадцать пять заездов утром и двадцать один из двадцати пяти вечерних (Κουκουλές 1948: 180). Однако этот случай, как отмечает Б. Шродт, был уникальным. Беспрецедентное количество заездов было организовано, скорее всего, в честь выдающегося спортсмена, чтобы показать его умения и превосходство во всей красе, а длительность заездов, вероятно, было сокращена для экономии времени (Schrodt 1981: 42).
Византийцы внесли в древнеримскую соревновательную практику интересное новшество – «диверсиум». Смысл его был в том, чтобы еще вернее проверить качества победителя. Делалось это так: победитель утренних заездов на время вечерних гонок менялся лошадьми и колесницей с проигравшим. Таким образом, спортсмен мог доказать соперникам и зрителям, что его первые победы стали возможны не благодаря везению или лучшему снаряжению, а лишь благодаря его умениям и навыкам езды. Победа в диверсиуме делала еще больше чести победителю, который доказывал свое безоговорочное превосходство над всеми соперниками (Чекалова, Поляковская 1989: 113).
Бешеная скачка шестнадцати разгоряченных коней, тянущих четыре утлые колесницы, не могла обходиться без столкновений и гибели возниц, особенно на крутом и узком повороте возле Сфенды. Об одном из таких случаев сообщает Иоанн Малала: «В январе месяце 11-го индикта 563 г., когда проводились ристания, возничий Юлианик, упав, умер в Ипподроме» (Malalas. Chron. XVIII.144). Однако сообщения такого рода в византийских источниках – редкость. Видимо, смерти во время ристаний все же не были частым явлением.
В Византии сохранился древнегреческий обычай делить спортсменов на возрастные категории. Их было три: мальчики (до семнадцати лет), юноши (от семнадцати до двадцати лет) и мужчины (от двадцати лет). Таким образом, начинающие возницы могли постепенно совершенствовать свое мастерство в заездах с равными и по мере взросления, а также обретения знаний и опыта встречаться, соответственно, с более искушенными соперниками (Schrodt 1981: 42).
Прославленные колесничие удостаивались почестей, которые порой были более пышными, чем хвалы, возносившиеся выдающимся полководцам во время их триумфов. Восхищение ими напоминало одновременно и древнегреческое преклонение перед олимпиониками, и славу лучших гладиаторов Рима. Великие спортсмены становились всеобщими любимцами, их буквально осыпали богатствами. Император награждал их венками, украшениями и роскошной одеждой: давал право носить особую, вышитую серебром шапку, выдавал победителю шарф, окрашенный в цвет команды, которую представлял победитель, и грамоту о присвоении ему звания почетного возничего. Примечательно, что узнаем мы об этом из Гомилии LV епископа Нового Рима Иоанна Златоуста, одного из Отцов Церкви, жившего на рубеже IV–V вв. и осуждавшего спортивный азарт (Patrologia Graeca 58: 539). Эта традиция удивительным образом перекликается и с современностью: с клубными шарфами в футболе («розами»), советскими и постсоветскими званиями вроде «заслуженный мастер спорта».
Наиболее ярким показателем всеобщей любви к возницам были статуи, которые воздвигались в их честь. И это тоже явное подражание античной традиции. Правда, в отличие от статуй олимпиоников, которые водружались в их родных городах сразу после победы на Играх, герои Ипподрома удостаивались статуй по завершении карьеры. Исключения делались лишь для наиболее выдающихся. Самым молодым «обладателем» собственной статуи стал, пожалуй, наиболее знаменитый возница за всю историю византийского спорта – Порфирий, чья карьера пришлась на рубеж V–VI вв., время правления Анастасия I. И поскольку он продолжал побеждать и дальше, множилось количество посвящаемых ему статуй.
На постаменте одной из них выбит следующий текст: «Для других поводом к возведению статуй в их честь является их возраст, но тем, кого оценивают по их победам, нужны не седые волосы, а доблесть, за которой следует слава; доблесть, благодаря коей Порфирий дважды выиграл великолепный приз (т. е. статую. –
К концу карьеры количество статуй Порфирия достигло семи, и все они были выставлены на Ипподроме. Карьера этого атлета, достаточно хорошо отраженная в источниках, позволяет нам сделать важное наблюдение: возницы не принадлежали своим партиям безраздельно, они могли переходить из одной команды в другую. Об этом свидетельствует тот факт, что статуи Порфирию воздвигали и прасины, и венеты. Разумеется, происходило это тогда, когда выдающийся чемпион с успехом защищал цвета их партии (Cameron 1973: 118). Постаменты двух статуй Порфирия выставлены сейчас во втором зале первого этажа Стамбульского археологического музея. Они украшены барельефами, изображающими триумфы великого чемпиона (над его головой неизменно парит богиня удачи Тихе), посвятительными надписями от прасинов (на одном постаменте) и венетов (на другом), а также граффити, прочерченными экзальтированными болельщиками.
За время карьеры возницы успевали выступить в разных городах. Порфирию, например, рукоплескали на только Константинополь, но и Александрия и Антиохия. Антиохийская история Порфирия очень напоминает практику трансферов в современном футболе. В 507 г. антиохийские прасины пригласили столичную знаменитость, чтобы он помог им одолеть местных венетов, которые долгое время оставались непобедимыми. Порфирий с легкостью справился с этой задачей, а раздосадованные болельщики венетов устроили потасовки с «хитрыми» прасинами, переросшие в массовые погромы, подавить которые удалось только с привлечением армейских частей. На карьеру Порфирия этот инцидент никак не повлиял (Bennett 1997: 47–48). В его честь сочинялись оды. Приведем одну из них: «Когда природа, наконец, породила Порфирия, она дала клятву и устами, которые никогда не лгут, она сказала: кончено, я более не буду производить на свет, так как всю прелесть, какую имела, я отдала Порфирию» (цит. по: Диль 1908: 455). Младшим современником и также легендой Ипподрома был возница Ураний. В его честь была отлита золотая статуя, в то время как памятник императору Анастасию отлили из железа, а Юстиниану Великому – из бронзы (Чекалова, Поляковская 1989: 114).
Почти так же, как возницы, популярны были и беговые лошади. Легендарных спортсменов не только изображали, как правило, с квадригой, но и на памятниках возницам зачастую высекались имена лошадей, а преданные болельщики знали их родословные наизусть (Чекалова, Поляковская 1989: 114). Например, на одном из постаментов статуй Порфирия выбиты имена лошадей его квадриги: Аристид, Палестинарх, Пирр, Эвтиник, а ниже красуется надпись: «Блестящий Порфирий, он единственный, кто сумел победить всех там и всех здесь (т. е. в составе команд двух партий. –
Простые жители Константинополя были готовы пожертвовать многим, чтобы попасть на важнейшие состязания. Например, при строительстве нового храма св. Софии после сожжения прежнего в ходе восстания «Ника» в 532 г. один из горожан никак не соглашался продать свой дом на месте будущей застройки[46]. Ему предлагали за него тройную цену, после отказа заточили в тюрьму, морили голодом, но никак не могли сломить его волю. И только когда ему объявили о том, что он не сможет увидеть грандиозные гонки, которые пройдут в ближайшее время на Ипподроме, домовладелец сдался и согласился продать свое жилище, причем за цену много меньшую, чем та, которую предлагали ему прежде. А некий сапожник Ксенофонт сразу согласился продать свою лачугу, оказавшуюся в зоне строительства храма, но с условием, что на скачках ему будут оказываться почести, равные императорским. Юстиниан I согласился с условием, что все почести будут отдаваться сапожнику за его спиной (Ps.-Codinos. De Sancta Sophia. 133–134).
Показательно, что обе эти городские легенды включены поздневизантийским писателем Псевдо-Кодином (куропалатом Георгием Кодином (?)) в трактат «Писатели о рождении Константинополя» (Πάτρια Κωνσταντινουπόλεως, Scriptores originum Constantinopolitarum), в ту его часть, которая повествует о строительстве и святынях храма св. Софии. Источник информации Псевдо-Кодина о строительстве храма св. Софии Юстинианом традиционно датируется IX в. (The Oxford Dictionary… 1991: 1598). Т. е. легенды о «фанатизме» болельщиков былых времен оказались очень устойчивыми и пережили века.
В средневизантийский период (вторая половина VII в. – 1204 г.) некоторые императоры, вероятно, начитавшись рассказов о цирковых «подвигах» одиозных римских принцепсов Нерона и Коммода, стали сами выходить на беговую дорожку в качестве возниц. Одним из них был незадачливый отпрыск великого Феофила (829–842 гг.), Михаил III Пьяница (842–867 гг.). Вот что пишет об этом анонимный византийский историк Х в., известный как Продолжатель Феофана: «… Был он возничим и управлял колесницей, на которой восседал в платье возничего, состязался с соперниками в двойном забеге и в царственном городе, и во дворце, и за их пределами в царском обиталище мученика Мамы… потратил на это громадные деньги, расходовал на зрелища войсковые средства… утекало ромейское богатство от воинских полков на театральные игрища и болтовню» (Theoph. Cont. V.21. Пер. Я. Н. Любарского).
Через полтора столетия, на рубеже X–XI вв., ситуация повторилась: на арену стал выходить император Константин VIII (976–1028 гг.), соправитель Василия II Болгаробойцы, при жизни брата отстранившийся от государственных дел и предававшийся развлечениям. Историк и царедворец XI в. Михаил Пселл писал об этом так: «Особенно самозабвенно любил он зрелища и ристания, всерьез занимался ими, менял и по-разному сочетал коней в упряжи, думал о заездах, а также восстановил и ввел в театре давно забытые состязания босиком и не наблюдал за ними, как подобает царю, а сам вступал в борьбу с соперниками, требуя при этом, чтобы противники не поддавались ему как императору, но упорно сопротивлялись и давали ему возможность одержать над ними еще более доблестную победу. Он также любил разглагольствовать о состязаниях и приноравливался к нравам простых горожан» (Psell. Chron. Const. VIII.8. Пер. Я. Н. Любарского).
Император Исаак II Ангел (1185–1195, 1203–1204 гг.) увлекался зрелищами Ипподрома настолько, что готов был бросить ради этого воюющую армию: «…Царь отложил дело до появления весны и войску приказал в течение зимы стоять в тамошней области лагерем, а сам поспешил в столицу потешиться конскими скачками и насладиться театром. С началом весны он снова выступил в поход и пошел на мизийцев; но и опять, потратив целых три месяца и употребив множество усилий на взятие крепости Ловица, оставил свое предприятие недоконченным, снял лагерь и отправился в столичный город. Так прелести Пропонтиды, ее увеселительные дворцы, охота, скачки, как бы приковывая к себе наших императоров, не давали им долго оставаться в поле и, как трусов каких-нибудь, манили их дезертировать в свои объятия», – с горечью писал современник Никита Хониат (Nic. Choniat. Hist. II.57–58).
Императрицам, согласно правилам этикета, запрещалось посещать гонки. Однако известно, что жена Юстиниана I Феодора, которая была страстной поклонницей цирковых представлений (а в юности и их активной участницей), не могла упустить возможности наблюдать за празднествами: она вместе со свитой взирала на действо с высоких галерей в церкви св. Стефана, откуда открывался прекрасный вид на арену (Диль 1908: 460). Даже представители духовенства, которые хоть и осуждали спортивный азарт своей паствы, тем не менее, и сами порой были к нему неравнодушны. Об этом с горечью писал Иоанн Златоуст: «Опять бега, и опять наше собрание стало меньше» (Patrologia Graeca 48: 756).
С веками ситуация существенно не изменилась. В «Житии св. Лазаря Галесийского» (XI в.) приведен рассказ о том, как в Константинополь прибыли по делам два монаха из провинции и один из них пошел на Игрище: «В тот день, когда на Ипподроме проводились бега, младший из иноков, Иоанникий, без ведома старшего отправился туда. По возвращении он на расспросы старца тотчас сознался, где был. Когда тот начал сокрушаться и говорить: “Ты нехорошо поступил, отправившись на это сатанинское зрелище”, – тот, вместо того чтобы принести покаяние и попросить прощения, принялся спорить: “Что сатанинского в том, чтобы смотреть, как бегают люди и лошади?”» (цит. по: Иванов 2011: 220).
Притягательность и обаяние Ипподрома были столь сильны, что перед ними не могли устоять и иностранцы, представители совсем иных культур. Приведем лишь два из множества примеров.
По свидетельству Прокопия Кесарийского, когда персидский шах Хосров I Ануширван (531–579 гг.) захватил в 541 г. ромейский город Апамею, то решил продемонстрировать свое превосходство над Юстинианом I следующим оригинальным способом: «…Он приказал народу собраться на ипподроме, а возницам – проводить свои обычные состязания. И сам он явился туда, горя желанием посмотреть, как это делается. Поскольку он давно слышал, что василевс Юстиниан очень любит цвет венетов, он и здесь, желая идти против него, решил предоставить победу прасинам. Возницы, начав от барьера, приступили к состязаниям, и по какой-то случайности одетому в цвет венетов удалось, проскользнув, несколько выдвинуться вперед. Сразу за ним, колесо в колесо, следовал одетый в цвет прасинов. Посчитав, что это сделано нарочно, Хосров разгневался и, угрожая, закричал, что нельзя, чтобы кесарь опередил других; он приказал оказавшимся впереди сдержать лошадей и держаться позади до конца состязания. Когда было сделано, как он повелел, то победа с виду как бы досталась Хосрову и партии прасинов» (Procop. BP. II.11.31–36. Пер. А. А. Чекаловой).
Спустя шесть веков, в 1161 г., в Константинополь для подписания мирного договора прибыл султан сельджукского Румского султаната Кылыч Арслан II (1156–1188 гг.). Визит затянулся на полгода, и за это время турецкий правитель неоднократно посещал Ипподром. Чтобы прославить своего повелителя, один из присутствовавших в ромейской столице турок решился на отчаянный поступок: «…Один из потомков Агари… вызвался перелететь с находящейся в цирке башни все пространство ристалища. Поднявшись на эту башню, он стал на ней как бы за барьером, из-за которого выходят состязающиеся. Он был одет в весьма длинный и широкий хитон белого цвета, кругом перетянутый обручами, отчего в этой одежде образовалось много широких складок. Агарянин рассчитывал, что, как корабль летит на парусах, так он полетит при пособии своей одежды, коль скоро ветер надует ее складки… Глаза всех устремились на него, в театре поднялся смех, и зрители беспрерывно кричали: “Лети, лети; долго ли, сарацин, ты будешь томить души наши, взвешивая ветер с башни?” Между тем царь (Мануил I Комнин. –
Как показывает история с турецким Икаром, Ипподром жил не только скачками. Иные виды состязаний и зрелищ заполняли время между заездами возниц. И программа эта была весьма насыщенной. Среди них были не только спортивные, но и артистические состязания. Античные театры, как и языческие святилища, перестали использоваться в Византии по прямому назначению, т. е. для постановок пьес, гладиаторских боев и травли диких зверей: на Востоке Римской империи отдельных амфитеатров для жестоких забав, как правило, не строили (Schrodt 1981: 50). Большой театр Константинополя, именовавшийся Кинегием (в период поздней античности в Новом Риме был еще и Малый театр), превратился в Собачий рынок, на котором время от времени проводились казни, в том числе (видимо, по старой памяти) в виде травли приговоренного дикими зверями (Феофан Византиец 1884: 275, 321, 324). Однако театральное искусство не умерло окончательно, и одним из мест, где оно продолжало развиваться, был Ипподром, который примерно с VII в. все чаще упоминается в источниках под именем Театр.
Этому средневековому ромейскому театру, как писал Ш. Диль, «нужны были поэты для сочинения стихов, которые в известные дни пелись в честь императора, мелисты, чтобы класть их на музыку, капельмейстеры – для их исполнения, органисты, чтобы аккомпанировать им… затем для интермедии – танцовщики, мимы, акробаты, паяцы» (Диль 1908: 457). Упомянутые французским историком органисты требовались, потому что на Ипподроме стояло два огромных органа: один принадлежал прасинам, другой – венетам. Они использовались для аккламаций и аккомпанемента при танцах и чтении стихов. Позже, в Х в., их задействовали в императорской литургии (Schrodt 1981: 44).
Особо важную роль в каждой цирковой партии играли танцоры – эммалы. Из-за того, кому какой танцор достанется, разгорались нешуточные страсти. Вот лишь два свидетельства из хроники Иоанна Малалы.
Брат императора Зенона (474–491 гг.) Лонгин в 486 г. «для четырех факций Константинополя … предоставил четырех молодых танцоров эммалов, потому что прежние танцоры в Константинополе, хотя они были известны, были старыми. Он заставил их уйти после того, как подарил им много подарков. Зеленым он дал эммала Автокия, по прозвищу Карамалл, из Александрии Великой, а факции Голубых он дал Рода, по прозвищу Хрисомалл, также александрийца, и Элладия из города Эмеса, факции Красных он также дал танцора по имени Маргарит Катцам из Кизика, пообещав его Белым» (Malalas. Chron. XV.12).
Когда на Ипподром пришел однажды император Юстин I (518–527 гг.), который из-за преклонных лет появлялся там нечасто, «факции скандировали запросы на танцоров. Зеленые призывали Карамалла, Голубые – некоего Порфирия из Александрии, а Красные и Белые – своих любимцев. Император предоставил каждой факции, что она просила. После этого они бросились со своими плащами через город и Ипподром и маршировали в праздновании почти через весь город. Члены факций объединились и таскали некоторых из сброда и бросали их в море» (Malalas. Chron. XVII.7).
Весьма популярными артистическими жанрами были пантомима и клоунада. Очень часто актеры этих жанров входили в состав цирковых партий (так называемые клакеры). Они заводили толпу аплодисментами и криками во время гонок, а в перерывах разыгрывали интермедии и сценки преимущественно сатирического характера. Основными источниками наших сведений о мимах Ипподрома являются изображения на вышеупомянутых консульских диптихах (Диль 1908: 461–462, рис. 150, 151).
Еще одной формой развлечения публики между заездами были выступления акробатов. Наиболее экстремальными были трюки, которые выполнялись ими на тросах, натянутых над ареной, трибунами и беговыми дорожками. Вот что писал об увеселениях подобного рода в правление Андроника I Комнина (1183–1185 гг.) Никита Хониат: «…Андроник занялся зрелищами и конскими скачками, так как время было летнее. Однажды обрушились некоторые из смежных с царским седалищем перил и задавили около шести человек. Бывший в театре народ пришел по этому случаю в страшное смятение. Андроник… еще немного помедлил и дождался окончания конской скачки и гимнастической борьбы, но решительно отказался от дальнейших представлений, когда зрителей забавляли удальцы, взбиравшиеся вверх по веревкам и плясавшие на высоко протянутом, небольшом и тонком канате…» (Nic. Choniat. Hist. I.368–369).
Однажды попытка потешить толпу на Ипподроме демонстрацией военных учений окончилась трагично. Это произошло в правление воинственного императора Никифора I Фоки (963–969 гг.): «…Сам [Никифор] отправился в театр и сел наблюдать за проводимыми конскими ристаниями. Он приказал бывшим при нем воинам сойти на арену, разбиться на противостоящие отряды, обнажить мечи и шутя наступать друг на друга, упражняясь таким образом в военном искусстве. Но жители Византия были незнакомы с военным делом. Их ослепил блеск мечей, напугал лязгающий натиск устремившихся друг на друга воинов; пораженные необычным зрелищем, они ринулись из театра и побежали по домам. Вследствие давки и беспорядочного бегства немало их погибло, многие были жалким образом растоптаны и задушены» (Leo Diacon. Hist. IV.6. Пер. М. М. Копыленко).
В 498 г. император Анастасий I запретил бои с дикими животными (Византийский словарь 2011: 82–83), которые часто приводили к смерти и животного, и человека, с ним сражавшегося. Однако отказаться от зрелищ с участием зверей публика была не готова.
Армянский историк VII в. Себеос донес до нас историю о том, как древнеримская казнь в виде травли дикими зверями безоружного человека была применена на арене Кинегия спустя почти столетие после указа Анастасия – в 584 г. За мятеж против императора Маврикия (582–602 гг.) и тайные сношения с персами (злейшими врагами империи) к этому виду казни был приговорен знаменитый армянский полководец Смбат Багратуни и семь его сторонников. Далее предоставим слово хронисту: «Его (Смбата. –
Однако такого рода эксцессы были все-таки редкостью. Поэтому вернемся на Ипподром. Видимо, в правление Юстина I (преемника Анастасия, запретившего бои со зверями), который, как показано выше, относился к запросам цирковых партий с пониманием, была придумана новая забава, не смертельная для животного и человека. Ключевое различие между боями с животными в Риме Старом и Риме Новом заключается в следующем: если в Риме боец – это экипированный воин, целью которого является победа над животным, то в Византии – это скорее акробат, ловкач, который с помощью своих умений и особых инженерных устройств имеет целью не попасться в лапы животного и повеселить публику.
Изображения на диптихах позволяют понять, как спортсмен избегал смертельного контакта с животным. Во-первых, двери по бокам арены были всегда открыты, дабы дать акробату возможность быстрого побега при крайней необходимости. Обычно использовалась также высокая узкая платформа, состоящая из двух опор и двух перекладин, на которые могли карабкаться люди. Как правило, в представлении участвовало два человека. Один из них мог быть защищен щитом или импровизированным подвижным барьером, а у второго был шест, именуемый контоболом (Jennison 1937: 180), с помощью которого спортсмен совершал прыжки над животным. По очереди отвлекая зверя на себя, бойцы старались избежать излишне близкого контакта с хищником и в то же время сделать зрелище увлекательным.
Существовали и иные способы раздразнить зверя. Два человека могли сидеть в больших корзинах наверху вышеупомянутого помоста.
В руках у них был трос, которым они регулировали высоту корзины. Таким образом, они поочередно опускали корзины на арену, а затем, когда зверь подходил близко, резко поднимали ее. В завершение представления спортсмены могли устроить гонки с животным, стремясь добраться до выхода раньше него, а персонал цирка был наготове, сразу же закрывая ворота за смельчаком (Schrodt 1981: 51).
Еще один диптих демонстрирует, пожалуй, самое необычное устройство для боев с животными. Это была яйцевидная конструкция, в которую целиком залезал человек. В ней имелись отверстия, через которые спортсмен мог просунуть руку, чтобы дразнить животное. Такая конструкция называлась «канистерий». Животное начинало катать канистерий по всей арене, что вызывало смех у публики. Как указывает Дж. Дженнисон, смех становился еще громче, когда человек в сфере начинал катить ее обратно на животное, что вызывало у зверя страх и растерянность (Jennison 1937: 180). Это устройство все же полностью не защищало человека внутри «яйца» от ранений, однако вероятность смертельного исхода была невелика.
На диптихе 517 г. мы видим людей, которые сражаются с животными с помощью решетчатых барьеров, кнутов и веревок. И, несмотря на все эти меры предосторожности, на диптихе видно, что один из участников представления был сильно укушен животным за ногу, из чего следует, что этот спорт оставался занятием для настоящих смельчаков. Интересен диптих 507 г., на котором изображены четыре воина с копьями, в шлемах и наплечниках, которые в «классическом» римском стиле убивают диких животных, стоя, однако, близко к выходу, на случай, если что-то пойдет не так. Мы можем лишь предполагать, является ли это изображение демонстрацией того, что действительно временами происходило на Ипподроме (и если да, то насколько часто), либо же это просто изображение прежних игр, какими они запомнились многим поколениям зрителей (Schrodt 1981: 51–52).
Как свидетельствуют источники, животные веками оставались одним из важнейших способов развлечь публику на Ипподроме. Историк рубежа VII–VIII вв. Феофан Исповедник упоминает, что в 551 г. (по хронологии автора – в первый год патриаршества св. Аполлинария Александрийского) «в октябре во время конских ристаний посол индийский пришел в Константинополь со слоном, которого и ввел на Ипподром» (Феофан Византиец 1884: 174). Видимо, слоны были столь большой редкостью, что сам их показ привлекал публику.
Традиция демонстрировать на Игрище экзотических животных и даже стравливать их между собой сохранялась до самого конца активной эксплуатации Ипподрома. Побывавший в Новом Риме в середине XII в. раввин из Испании Вениамин Тудельский свидетельствовал: «В городе есть место царского увеселения, вблизи стен дворца, называемое Ипподромом, где ежегодно, в день рождества Иисуса Назарянина, царь устраивает большое зрелище; там, в присутствии царя и царицы, представляются, посредством магии, изображения всех живущих на земле племен и народов. Туда же выпускают на травлю зверей, как то: львов, медведей, леопардов и диких ослов, также и различных птиц. Подобного увеселительного зрелища нет во всем мире» (Книга странствий… 2004: 88–89). Как свидетельствует Никита Хониат, в конце XII в. для развлечения публики использовались не только вышеупомянутые животные, но также зайцы и охотничьи собаки (Nic. Choniat. Hist. I.369).
Для потехи публики использовались собаки не только охотничьи, но и выдрессированные специально для увеселения зрителей. Например, во времена Юстиниана I всеобщей любимицей была собака, которая, несмотря на неказистый вид, отличалась завидным для животного умом. Вот что пишет о ней Иоанн Малала: «В то же время пришел из Италии какой-то бродячий артист. Он обходил деревни вместе с желтой собакой, которая по приказанию своего хозяина делала всякие удивительные вещи. Когда ее хозяин стал на площади, а вокруг собралась толпа, чтобы посмотреть представление, он незаметно от собаки взял у присутствующих по кольцу, положил их [кольца] на землю и засыпал. [Затем] он приказал собаке взять и отдать каждому его [кольцо]. Собака, отыскав его, относила в пасти каждому свое. Эта же собака из большой груды монет различных императоров выбирала монету определенного императора по его имени и возвращала ее. В стоящей вокруг толпе мужчин и женщин собака, когда ее спрашивали, указывала женщин, ожидающих детей, сводников, развратников, скупых и великодушных. И все оказывалось верным. Поэтому многие говорили, что у нее душа Пифона» (Malalas. Chron. XVIII.51).
Таким образом, дух и практика античного агона продолжали жить в ромеях на протяжении многих веков. В их конкретных проявлениях мы можем разглядеть и традиции древнегреческого олимпизма, и древнеримскую соревновательную практику. Ни внешним врагам, ни Церкви не удавалось уничтожить страсть византийцев к конным ристаниям, акробатике, борьбе и другим традиционным для античного мира видам спорта. Лишь после того как пришедшие с Запада крестоносцы уничтожили (пусть и не навсегда) саму Ромейскую империю, что было воспринято ее населением как грандиозная и непоправимая катастрофа, ромеям стало не до агонов: все их мысли и поступки были направлены на то, чтобы возродить утраченное Отечество.
Византийский словарь. Т. 1. СПб., 2011.
Книга странствий раби Вениамина // Три еврейских путешественника. М.-Иерусалим, 2004. С. 57–256.
Книга Хожений. М., 1984.
Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. М., 1884.
Поделиться книгой: