Помоги проекту - поделись книгой:
Даже относительно богатые землевладельцы подвергались риску в случае сильных дождей и засух, но, как и крестьяне, они оставили совсем мало записей о своей повседневной жизни. В середине XVI века, спустя век после окончания Столетней войны, Жиль де Губервиль, «псевдокрестьянин, хозяин небольшого поместья Ле Мениль-о-Валь в часе ходьбы от Шербура в Нормандии», оставил нам свои записи[93]. Губервиль был типичным для своего времени человеком, за исключением того, что в течение двух с лишним десятилетий вел дневник, в котором отразил захватывающую картину жизни в обширном имении, обеспечивавшем себя необходимым пропитанием. Он и его крестьяне пользовались простейшими технологиями, и им приходилось постоянно оплачивать услуги кузнеца, поскольку хрупкие сошники плугов ломались о каменистую почву. Губервиль был довольно успешным и прагматичным фермером, не слишком полагавшимся на суеверия. Например, он не сеял зерно в полнолуние, как это делали многие фермеры. В 1557 году его увлекло учение Нострадамуса о сроках высаживания растений, но урожай 1558 года оказался весьма посредственным, и книга Нострадамуса была отправлена на полку. А сам Губервиль переключился с зерна на другую продукцию.
Как и все прочие, Губервиль чередовал на своих полях злаки, разнотравье и пар, а также сеял горох, чтобы восстановить плодородие почвы. Он пытался использовать различные удобрения, но это не помогло повысить урожайность. Весь хлеб, выращенный с помощью почти дармовой рабочей силы, съедал или он сам с семьей и работниками – или грызуны в его амбарах. Прибыль Губервиль получал от разведения животных, особенно крупного рогатого скота, лошадей и свиней. Его скот свободно бродил по ближайшим лесам, свиньи питались желудями. Кроме того, он за большие деньги продавал право выпаса скотины в лесу своим крестьянам. Губервиль не был изобретателем сидра, но знал секреты производства и употребления разных сортов. «Сидр восстанавливает жизненные соки и влагу», – писал ученый XVII века, который высоко ценил способность напитка сохранять живот «мягким и расслабленным, благодаря добротности паров»[94]. Помимо этих целебных свойств, сидр держал людей в «скромности» и «умеренности». Губервиль тщательно ухаживал за 14 сортами яблок в своих садах, поскольку сидр в сравнении с загрязненными водами сельской местности был почти стерильным и потому гораздо менее опасным напитком. Сидр спасал от болезней и смерти. Губервиль знал: когда местный сидр заметно дорожал, крестьяне переходили на воду, и смертность сразу возрастала.
Архаичный мир Жиля де Губервиля был во многом автономным, а его идентичность была тесно связана не с благородными предками, а с землей, на которой он жил вместе с крестьянами. Своих прародителей он чтил лишь по одной причине: они оставили ему в наследство налоговые льготы. Учитывая постоянную угрозу болезней, голода и смерти, неудивительно, что жизнь по большей части вращалась вокруг обильной еды и питья. Пузатый, с грубым красным лицом, Губервиль, как и его современники-дворяне, потреблял неимоверное количество пищи. В его дневниковой записи от 18 сентября 1544 года говорится об ужине на троих, в который входили две нашпигованные курицы, две куропатки, заяц и пирог с олениной. Но большинство его поденщиков и пахарей жили в нищете и едва не умирали с голоду, когда случался неурожай, ведь зерно было их основной пищей. (За те 20 лет, на протяжении которых Губервиль вел дневник, такой катастрофический недород отмечался лишь однажды.)
Жиль де Губервиль и ему подобные спасали себя и своих людей, диверсифицируя хозяйство. Многие европейские общины того времени, особенно возделывавшие бедные почвы в таких местах как предгорья Альп и Пиренеев, не имели такой возможности. Подобно льдам Исландии и Норвегии, европейские Альпы представляют собой своеобразные индикаторы климатических изменений. Альпийские ледники постоянно движутся в сложном танце, от десятилетия к десятилетию наступая и отступая, бросая вызов историкам и гляциологам, пытающимся расшифровать их узоры. Мы знаем, что после 1560 года, когда в Европу пришли холода и сырые летние сезоны, горные ледяные щиты продвинулись гораздо дальше своих нынешних границ[95]. После 1560-х участившиеся низкие индексы САО сформировали устойчивые антициклоны над Северным морем и Скандинавией.
Жизнь в Альпах всегда была нелегкой: там было «множество бедных людей, все они грубы и невежественны». Путники избегали мест, где «лед и мороз обычны с момента сотворения мира». Случайный путешественник, рискнувший отправиться в горы, видел нищету и страдания тех, кто жил на скудных землях в тени ледников.
Четвертого августа 1546 года космограф Себастьян Мюнстер ехал по правому берегу Роны к перевалу Фурка в Альпах, где хотел изучить проход через горы. Внезапно Мюнстер наткнулся на «огромный массив льда»: «Насколько я мог судить, он был толщиной в две или три пики, а ширина его была сравнима с дальностью полета стрелы из хорошего лука. В длину он тянулся далеко вверх, так что конца его не было видно. Это зрелище напугало бы любого, особенно жуткими были две глыбы размером с дом, отделившиеся от основного массива». Вода, вытекавшая из ледника, была кипенно-белой, и в ней было так много осколков льда, что лошадь не смогла преодолеть поток. Мюнстер добавляет: «Этот ручей знаменует начало реки Роны». Он переправился по мосту, построенному прямо над ее истоком.
Регион альпийских ледников.
В 1546 году Ронеглетчер (Ронский ледник) представлял собой огромное скопление льда, фронт которого имел высоту 10–15 м и ширину не менее 200 м. В наши дни язык ледника очень тонок, его высота и ширина намного меньше, чем во времена Мюнстера. Теперь ледяной щит начинается высоко в горах, а поток, который превращается в Рону, течет через узкое ущелье и несколько водопадов. Мюнстер подъехал к леднику верхом, а сегодня до него нужно долго карабкаться в гору. С XVI века ландшафт полностью изменился, но даже на фотографиях, сделанных всего сто лет назад, ледник выглядит гораздо больше нынешнего, несмотря на его постоянное медленное отступление. В разгар малого ледникового периода, между 1590 и 1850 годами, Ронский ледник представлял собой еще более внушительный массив льда, до которого легко можно было добраться на лошади и который заканчивался огромным языком, растянувшимся по равнине.
Шамони, ныне роскошный курорт в долине реки Арв с видом на Монблан, в XVI веке был безвестным нищим приходом в «бедной стране бесплодных гор, где всегда льды и морозы… полгода там нет солнца… зерно собирают в снегу… и оно такое заплесневелое, что его нужно прожаривать на печи». Поговаривали, что даже животные отказывались от хлеба из местной пшеницы. Община была настолько бедна, что «стряпчих или юристов не было и в помине». Из-за низких температур и глубокого снега постоянную угрозу представляли лавины. Зимой 1575/76 года погодные условия были настолько плохими, что заезжий батрак описывал деревню как «место, покрытое льдом… многие поля полностью сметены, а пшеницу сдуло в леса и на ледники». Льды подошли так близко к полям, что представляли угрозу для урожая и время от времени вызывали наводнения. Сегодня местные земельные угодья отделены от сильно уменьшившегося ледника барьером из скал. Высокие пики и горные снега представляли собой великолепное зрелище. Путешественник Бернар Комбе, проходя через Шамони в 1580 году, писал, что горы «белы от величественных ледников, которые по меньшей мере в трех местах тянутся почти до равнины».
Другой путешественник, Бенинь Пуассено, 24 июня 1584 года пил охлажденное льдом вино в Безансоне в горах Юра. Ему сказали, что лед поступает из естественного «холодильника» неподалеку – пещеры Фруадьер-де-Шо. Пуассено, «сгорающего от желания увидеть это место, наполненное льдом в разгар лета», повели через лес по узкой тропинке к огромному темному проему в скале. Он выхватил шпагу и двинулся вглубь пещеры, «длинной и широкой, как большая комната, полностью покрытой льдом, с кристально чистой водой… она стекала несколькими небольшими ручьями, образуя маленькие прозрачные ключики, из которых я жадно пил и умывался». Посмотрев вверх, он увидел свисающие с потолка огромные ледяные сталактиты, которые грозили раздавить его в любой момент. Пещера была очень оживленным местом. Каждую ночь сюда приезжали крестьяне с повозками, чтобы собрать глыбы льда для винных погребов Безансона. Век спустя другой путешественник, побывавший там летом, наблюдал, как целая вереница запряженных мулами телег выстроилась в очередь за льдом для соседних городков. Даже в XIX веке Фруадьер-де-Шо все еще эксплуатировалась в промышленных масштабах. Сообщалось, что в 1901 году из нее было извлечено целых 192 тонны льда. Но после сильного наводнения в 1910 году ледяной покров уже не восстановился: потепление заставило ледник отступить. Сегодня ледяные сталактиты больше не свисают с потолка пещеры.
Наступление ледников продолжалось. В 1589 году ледник Аллалин к востоку от города Фисп спустился так низко, что перегородил долину Засталь, сформировав там озеро. Через несколько месяцев морена обрушилась и каскады воды хлынули в речное русло под ледником, которое впоследствии пришлось восстанавливать с немалыми затратами. Семь лет спустя, в июне 1595 года, ледник Гьетро в Пеннинских Альпах безжалостно перекрыл русло реки Дранс. При наводнении в городе Мартиньи тогда погибло 70 человек. В 1926 году на стропилах одного из домов в соседнем городе Бань была обнаружена надпись: «Морис Олье построил этот дом в 1595 году, когда Бань был затоплен ледником Гьетро».
К 1594–1598 годам ледник Рютор в Итальянских Альпах продвинулся более чем на километр дальше своих границ конца XX века и образовал озеро у подножия горы. Летом подледная река вызвала катастрофические наводнения в долинах ниже по течению. После четырех летних паводков местные жители призвали на помощь опытных инженеров, которые предложили две рискованные идеи: либо отводить лишнюю воду из озера через прорубленный в скале туннель, либо за очень большие деньги перекрыть подледное русло деревом и камнем. Был объявлен тендер, но желающих, конечно, не нашлось.
В 1599–1600 годах альпийские ледники продвинулись вниз по склонам сильнее, чем когда-либо прежде или после. В одном только Шамони «ледники Арва и других рек разорили и испортили сто девяносто пять моргов[96] земли в разных районах». В соседних коммунах наступающий лед разрушил дома: «…деревня Ле-Буа была заброшена из-за ледников». Если верить записям современников, ледник продвигался ежедневно.
Возле Ле-Буа ледник Мер-де-Глас перевалил через невысокие холмы, которые защищали близлежащие деревни, и навис над склонами. Деревни Ле-Тин и Ле-Шатлар находились под постоянной угрозой со стороны сераков (ледяных пиков), и лето за летом их заливали талые ледниковые воды. Десять-пятнадцать лет спустя правительственный чиновник Николя де Кран посетил деревню, «где до сих пор стоит около шести домов, все необитаемы, кроме двух, в которых живут какие-то несчастные женщины и дети… Над самой деревней расположен огромный и ужасный ледник невероятного размера, не сулящий ничего, кроме уничтожения домов и земель, которые еще остались». В конце концов деревня была окончательно покинута.
Наступление продолжалось. В 1616 году де Кран инспектировал селение Ла-Розьер, которому угрожал «огромный и мрачный ледник», швырявший огромные валуны вниз на поля. «Гигантский ледник Ла-Розьер то и дело рушится, раскалывается или ползет вниз… Там уничтожено сорок три морга [земли], где не осталось ничего, кроме камней и небольшого количества деревьев; восемь домов, семь хлевов и пять небольших амбаров были полностью разрушены». Ледники Мер-де-Глас и Аржантьер (последний соседствовал с Ла-Розьер) в 1600 году были по меньшей мере на километр длиннее, чем в наши дни.
По сравнению с XX веком 1560–1600-е на всей территории Европы были холоднее и неспокойнее. Они ознаменовались сильными ветрами и поздним сбором урожаев винограда. Изменения климата заметно повлияли на колебания цен на продовольствие. Между 1580 и 1600 годами в Швейцарии, Нижней Венгрии и некоторых частях Австрии резко сократилось производство вина. Из-за холодной погоды австрийские вина имели низкое содержание сахара и дорого стоили, поэтому значительная часть населения перешла на пиво. Это весьма негативно сказалось на экономике Габсбургов. Количество убитых мышей и кротов, которых люди сдавали за вознаграждение, резко упало после 1560 года и не росло вновь вплоть до XVII века. Преподобный Даниель Шаллер, пастор из Штендаля (125 км к западу от Берлина) писал: «Нет больше настоящего света солнца, нет ни устойчивой зимы, ни устойчивого лета; земные плоды и посевы не вызревают, они уже не так жизнеспособны, как в былые годы. Плодовитость всех тварей и всего мира убывает; сады и пашни устали приносить урожаи и даже начали чахнуть, из-за чего растут цены и наступает голод. Стоны и плач слышны среди крестьян в деревнях и селах»[97].
Когда климат ухудшился, на растущее население Европы обрушилась волна смертоносных бедствий. Посевы не давали урожая, а скот погибал от болезней, вызванных аномальной погодой. Один голод сменялся другим, сопровождаясь эпидемиями, хлебными бунтами и полным хаосом, порождающим страх и недоверие. Резко возросло количество обвинений в колдовстве: люди подозревали соседей в умышленной порче погоды. Лютеранская церковь объявила морозы и обильные снегопады 1562 года в Лейпциге Божьей карой за человеческие грехи – но даже церковь не могла защитить обвиненных в чародействе, когда климатические изменения привели к неурожаям, нехватке еды и болезням скота. Пока велись активные дискуссии о божественной власти над погодой, в 1563 году в немецком городке Визенштайге по обвинению в колдовстве были сожжены заживо 63 женщины. Охота на ведьм периодически вспыхивала и после 1560-х. С 1580 по 1620 год только в кантоне Берн за колдовство было сожжено более тысячи человек. Обвинения в черной магии достигли апогея в Англии и Франции в 1587–1588 годах, когда погода была особенно суровой. Жестокие судебные процессы почти всегда совпадали по времени с самыми тяжелыми и холодными годами малого ледникового периода. В такие времена народ требовал уничтожения ведьм, которых считал виновными в своих несчастьях. Когда ученые начали искать естественные объяснения климатическим явлениям, люди стали постепенно забывать о колдовстве. За погоду отвечали лишь природа и Бог, которого могли сильно прогневить людские пороки. Если говорить о нынешних изменениях климата, то наши экологические прегрешения, судя по всему, превзошли наши духовные грехи[98].
Во второй половине XVI века штормовая активность возросла на 85 %, особенно в наиболее холодные зимы. Число сильных бурь увеличилось в 5 раз. С 11 по 22 ноября 1570 года чудовищный ураган двигался через Северное море с юго-запада на северо-восток со скоростью около пяти узлов. Стихийное бедствие, которое многие поколения помнили как Наводнение Всех святых, совпало с необычайно высокими приливами при полной луне. С продвижением шторма на северо-восток дожди заливали прибрежные низменности. После прохождения атмосферного фронта ветер сменился на северо-западный. Гигантские морские волны обрушивались на берег, прорывая дамбы и разрушая береговые укрепления. На острове Валхерен в исторических Нидерландах (юг современных Нидерландов) дамбы не выдержали напора в сумерках, между 16 и 17 часами 21 ноября. Ближе к ночи под водой оказалась бóльшая часть Роттердама. Соленые морские воды ворвались в Амстердам, Дордрехт и другие города, утопив по меньшей мере 100 тысяч человек. Уровень реки Эмс поднялся на 4,5 м выше ординара.
Штормовая погода сохранялась на всем протяжении 1580-х, к несчастью испанской Непобедимой армады, которая в августе 1588 года попала в «очень сильный юго-западный шторм» у восточного побережья Шотландии: «…мы пережили шквалистый ветер, дожди и туманы в бурном море, и было невозможно отличить один корабль от другого». Сэр Фрэнсис Дрейк сообщал, что в тот же день на юге Северного моря разразился «чрезвычайно сильный для этого времени года шторм». Месяц спустя мощный циклон переместился из района Азорских островов на северо-восток, возможно – как отголосок тропического урагана по другую сторону Атлантики. Головные корабли отступающей Армады попали в шторм в Бискайском заливе 18 сентября. Три дня спустя та же самая буря яростно бушевала у западных берегов Ирландии, где отставшие корабли огромного флота оказались у опасного подветренного берега. «С траверза налетел столь сильный штормовой ветер, что волны вздымались до небес, канаты не выдерживали, а паруса стали бесполезны, и все три наших корабля были выброшены на берег, покрытый мелким песком и огражденный с двух сторон большими скалами». В тот раз из-за непогоды Армада потеряла больше судов, чем в любой из битв с англичанами[99].
18 сентября 1588 года
Записи о погоде в вахтенных журналах капитанов Армады стали объектом тщательного метеорологического анализа. По современным оценкам, максимальные порывы ветра достигали 40–60 узлов, приближаясь к ураганным. В ряде случаев скорость ветров в струйном течении с июля по сентябрь превышала максимумы, зафиксированные в течение соответствующих месяцев 1961–1970 годов, а возможно, и более длительного периода XX века. Необычайно ветреная и ненастная погода совпала с высоким градиентом температур, вызванным активным продвижением полярных льдов на юг от Исландии, Восточной Гренландии и мыса Фарвель. В 1586–1587 годах английский мореплаватель Джон Дейвис, искавший Северо-Западный проход, обнаружил, что моря между Исландией и Гренландией скованы льдом. Та же ледовая обстановка, вероятно, сохранялась и в 1588 году.
Циклоны, от которых пострадала Непобедимая армада. Данные взяты из книги Хьюберта Лэмба и Кнуда Фриденталя «Historic Storms of the North Sea, British Isles and Northwestern Europe» (Cambridge: Cambridge University Press, 1991).
Общие характеристики погоды в июле 1596 года.
Самым холодным десятилетием XVI века были 1590-е. Через три года после триумфального разгрома Непобедимой армады плохие урожаи 1591–1597 годов сильно ударили по Англии. Очевидец писал: «Каждый сетует на скудость этого времени». Во многих графствах вспыхивали продовольственные бунты: бедняки протестовали против огораживания общинных земель ради создания более крупных и производительных хозяйств. Хуже всего пришлось городским жителям. В Барнстапле (графство Девон) некто Филип Вайот писал в 1596 году: «За весь этот май не было сухого дня или ночи… На рынок привозят небольшое количество зерна, [и] у горожан нет на него денег. За те крохи, что поступают на рынок, возникают толчея и схватки и такой крик, подобного которому никогда не слыхали»[100]. В таких городах как Пенрит на северо-востоке страны, смертность от голода выросла почти в 4 раза.
Английские монархи династии Тюдоров правили тремя с лишним миллионами подданных, и их постоянно беспокоила угроза дефицита хлеба и голода. Англия была страной земледельцев, еле сводящих концы с концами, чьи орудия и способы обработки почвы мало изменились со времен Средневековья[101]. У властей было достаточно причин для беспокойства, поскольку урожайность была низкой. Даже на лучших землях два бушеля посеянной пшеницы, по объективным оценкам, должны были приносить от 8 до 10 бушелей урожая, что обеспечивало слишком небольшой запас прочности на случай недорода. «Хорошие» урожаи фермеры собирали примерно в 40 % случаев. Обычно за тремя-четырьмя благополучными годами следовали четыре плохих, пока погодные условия не менялись и не наступало улучшение[102]. Соответственно колебались и цены на еду. Подорожание сильнее всего било по бедноте и порождало в среде растущего городского населения глубокое недоверие к селянам. Во времена неурожаев и нехватки зерна ширились подозрения в сокрытии запасов. Проповедники со своих кафедр обличали спекулянтов словами из Книги Притчей Соломоновых: «Кто удерживает у себя хлеб, того клянет народ», – но без особого эффекта[103]. Англия, как и вся остальная Европа, по-прежнему не имела масштабной инфраструктуры для перевозки зерна из деревни в город или из одного региона в другой, чтобы решать локальные проблемы с продовольствием. Даже после окончания последнего массового голода на юге Англии в 1623 году угроза нехватки еды всегда маячила где-то рядом.
Места первых поселений европейцев в Северной Америке.
В молодых европейских колониях Северной Америки земледелие было столь же непростым занятием. Годичные кольца болотных кипарисов, растущих вдоль рек Блэк-уотер и Ноттоуэй на юго-востоке Вирджинии, помогают объяснить, почему большинство людей здесь говорят по-английски, а не по-испански[104]. Кипарисы хранят память о нескольких периодах сильных засух между 1560 и 1612 годами, когда европейцы селились вдоль побережья на территории Вирджинии и Каролины.
В 1565 году, в разгар чрезвычайно засушливого десятилетия, испанские колонисты обосновались в Санта-Элене на побережье Южной Каролины. Поселенцы с самого начала сталкивались с трудностями, а впоследствии не выдержали еще более сильной засухи 1587–1589 годов. Столица испанской Флориды была перенесена в Сент-Огастин. Эвакуация началась в то же время, когда британские переселенцы пытались основать колонию на острове Роанок в Северной Каролине. В последний раз британцы видели поселенцев Роанока 22 августа 1587 года, в разгар самого засушливого сезона за последние 800 лет. Уже тогда соседи поселенцев, коренные американцы, были обеспокоены плохим состоянием посевов. Засуха продолжалась еще два года и вызвала продовольственный кризис как среди местных индейцев-кроатоанов, так и среди колонистов. Поскольку последние в значительной степени зависели от кроатоанов, это должно было усугубить и без того серьезную нехватку пищи. Многие историки критикуют жителей Роанока за неумение планировать и недостаточное понимание того, как они собирались выживать при явном отсутствии интереса к ним со стороны Англии. Но засуха 1587–1589 годов разрушила бы любые, даже самые лучшие планы.
Еще севернее, в Джеймстауне, колонистов угораздило приплыть на континент в самое засушливое семилетие за 770 лет. Из 104 первых поселенцев, прибывших в 1607 году, спустя год остались в живых всего 38. Не менее 4 800 человек из 6000, приехавших в период между 1607 и 1625 годами, погибли, причем многие из них умерли от истощения в первые годы существования поселения. Как и их предшественники в Роаноке, колонисты должны были выживать за счет земледелия, а также торговли с индейцами и их подношений. Такой образ жизни делал колонии чрезвычайно уязвимыми в годы небывалой засухи. Люди также страдали от нехватки воды, когда резко снизился уровень рек. В архивных документах Джеймстауна можно найти множество упоминаний о грязной питьевой воде и болезнях, вызванных ее употреблением, особенно до 1613 года, когда засуха закончилась.
В 1600 году голод все еще был привычной угрозой для любого земледельца, будь то европейский крестьянин или английский колонист на побережье Северной Америки. Но аграрная революция уже делала свои первые шаги, подгоняемая взрывным ростом городов.
Часть третья
Конец «изобильного мира»
Они состоят из множества небольших конечных морен, расположенных друг против друга и друг на друге, как это четко видно в тех случаях, когда отдельные морены лежат рядами одна за другой, с концентрически изогнутыми гребнями. В них зафиксировано множество цикличных продвижений каждого ледника, все примерно одинаковой величины. Трудно сказать, сколько веков ледниковых осцилляций представлено этими скоплениями морен.
Крупные исторические и климатические события с 1500 года до наших дней.
Глава 6
Призрак голода
Виноградники выглядят так, словно они выжжены огнем. Бедняки вынуждены выпекать хлеб из овса. Этой зимой им придется питаться овсом, ячменем, горохом и овощами.
Я всегда буду помнить картины, запахи и звуки натурального сельского хозяйства Африки: шеренги женщин, рыхлящих мотыгами недавно расчищенную от леса землю; аромат древесного дыма и белесого, пропитанного пеплом осеннего неба; мерный стук деревянных пестиков, которыми толкут зерно для вечерней трапезы. Я вспоминаю неспешные беседы у костра или в тени хижины, разговоры о дожде и бескормице, о скудных годах и временах изобилия, когда закрома ломились от кукурузы и проса. Самые яркие воспоминания – октябрьские: сельский ландшафт, мерцающий под жестоким усиливающимся зноем, огромные тучи, сгущающиеся на вечернем горизонте; женщины, с надеждой ожидающие дождя, который, казалось, не начнется никогда. Как только пришли наконец первые ливни с их восхитительным, терпким запахом влажной земли, люди высадили кукурузу и стали ждать новых гроз. Несколько лет дождей не было вплоть до декабря, и посевы на полях засыхали. Запасы зерна кончились в начале лета, и люди столкнулись с нуждой. Призрак голода постоянно витал в воздухе, не позволяя забыть о себе. Я из первых рук получил знания о суровых реалиях натурального хозяйства, о беспощадной связи между климатическими сдвигами и выживанием.
На удивление немногие историки и археологи наблюдали натуральное хозяйство своими глазами. Это весьма печально, ведь они не всегда понимают, насколько губительными бывают периоды засухи или проливных дождей, аномального холода или жары. Подобно средневековым крестьянам, многие нынешние земледельцы, ведущие хозяйство в Африке и других местах, практически никак не застрахованы от голода. Они живут в постоянном и часто неосознаваемом напряжении из-за капризов природы. То же самое происходило в Европе конца XVI века, где более 80 % населения жило натуральным хозяйством, то есть существовало на грани выживания и пребывало во власти краткосрочных климатических изменений. Именно такие изменения определяли пять столетий малого ледникового периода: короткие периоды относительно стабильных температур постоянно сменялись значительно более холодными или влажными циклами, которые сопровождались штормами, убийственными морозами, усилением непогоды и чередой неурожаев. Стоило европейским фермерам расслабиться в благополучные годы, как внезапные перемены наносили страшный удар по сельским общинам и растущим городам, экономика которых и в лучшие времена была неустойчива. А потрясения экономические неизбежно вели к политическим и социальным.
До недавнего времени историки редко рассматривали краткосрочные климатические изменения как фактор развития доиндустриальной европейской цивилизации – отчасти потому, что у нас не было инструментов для изучения годовых или хотя бы десятилетних колебаний климата. Французский ученый Ле Руа Ладюри считал, что узкий диапазон температурных колебаний и автономность совпадающих с ними во времени исторических событий не позволяют установить между ними никакой причинно-следственной связи. Он выражал общепринятую точку зрения, которую оспаривали лишь немногие. Среди этих немногих был английский климатолог Хьюберт Лэмб, который считал, что климат и человеческая деятельность взаимосвязаны, и подвергался за это резкой критике[107]. Химеры экологического детерминизма – дискредитировавшей себя три четверти века назад гипотезы о том, что климатические сдвиги были первопричиной возникновения земледелия, зарождения первых мировых цивилизаций и других важнейших событий, – до сих пор преследуют ученых. Легко списать все на экологический детерминизм, если не знать о скрытых последствиях изменений климата.
Сегодня никто не утверждает всерьез, что эти сдвиги сами по себе вызвали столь радикальные перемены в жизни людей, как появление сельского хозяйства. Никто не говорит, что климатические колебания малого ледникового периода в ответе за Великую французскую революцию, промышленную революцию или ирландский картофельный голод 1840-х. Однако впечатляющие достижения палеоклиматологии позволяют нам сегодня рассматривать краткосрочные климатические сдвиги с точки зрения масштабной реакции общества на потрясения, как это делают археологи, изучая гораздо более древние сообщества. Непостоянство климата, приводящее к неурожаям, – это лишь одна из причин напряженности, наряду с войнами и эпидемиями; но было бы ошибкой думать, что оно не входит в число важнейших факторов, особенно в обществе, подобном доиндустриальной Европе, которое четыре пятых своих усилий тратило на то, чтобы прокормиться.
Непосредственное наблюдение за натуральным хозяйством – отрезвляющий опыт, особенно если вы всю жизнь покупали еду в супермаркете. Вы быстро понимаете, насколько люди изобретательны и способны к адаптации, когда от этого зависит их выживание. Они разрабатывают сложную систему социальных механизмов и обязательств для совместного использования продуктов и семян. Они разнообразят посевы, чтобы снизить риски, и перегоняют скот к живущим в отдалении родственникам для борьбы с моровыми поветриями. Именно способность к адаптации и прагматизм вышли на первый план в Европе XVI–XVIII веков, когда своевременные поставки продовольствия в условиях изменчивой погоды стали насущной необходимостью. Результатом был постепенный переворот в сельском хозяйстве.
Аграрная революция началась в исторических Нидерландах и к XVII–XVIII векам пустила корни в Англии, а позже и во Франции. В Ирландии она обрела рискованную форму возделывания монокультуры – картофеля[108]. Исторические последствия были судьбоносными. В Англии в эпоху промышленной революции увеличилось производство продуктов для растущего населения; наряду с этим наблюдалось повсеместное разложение общества и хаос. Во Франции постепенно падал уровень жизни крестьян, что вызывало всеобщий страх и недовольство во времена политической и социальной нестабильности. В Ирландии начался катастрофический голод, унесший более миллиона жизней, когда фитофтороз уничтожил урожаи картофеля, а Великобритания пренебрегла своей социальной ответственностью.
Суровая погода 1590-х ознаменовала начало апогея малого ледникового периода – режима экстремальных климатических условий, который длился более двух столетий. Периоды небывалой жары сменялись рекордными холодами, как, например, зимой 1607 года, когда от лютых морозов в Англии раскалывались стволы больших деревьев. Атмосферная обстановка также менялась, поскольку полярные льды расширялись, на севере устанавливались антициклоны, а области низкого давления с мягкими западными ветрами смещались на юг. Из-за антициклонов многие недели дули северо-восточные ветры – вместо преобладавших в прежние столетия юго-западных. Англо-голландский писатель Ричард Верстеган в 1605 году описывал воспоминания бывших капитанов из Нидерландов: «Они часто отмечали, что путь из Голландии в Испанию был на полтора дня короче, чем путь из Испании в Голландию»[109]. В следующем веке глубокие изменения в жизни Европы были отчасти вызваны самой холодной за последние 700 лет погодой.
Начало XVII века было в буквальном смысле громким. Между 16 февраля и 5 марта 1600 года произошло грандиозное извержение 4 850-метрового вулкана Уайнапутина в 70 км к востоку от Арекипы на юге Перу[110]. Уайнапутина выбросила высоко в воздух массивные камни и клубы пепла. Вулканический пепел выпал на площади не менее 300 000 км2, засыпав Лиму, Ла-Пас, Арику и даже корабль, плывший в Тихом океане в 1000 км к западу. Только за первые сутки в Арекипе выпало более 20 см вулканического песка, что привело к обрушению крыш. Пепел кружил в воздухе десять дней, превращая дневной свет во тьму. Погибла по меньшей мере тысяча человек, 200 из которых жили в небольших селениях вблизи вулкана. Лава, валуны и песок образовали гигантские запруды на реке Тамбо. Вода прорвалась и затопила тысячи гектаров сельскохозяйственных угодий, опустошив их и сделав бесплодными. Многие ранчо лишились всего крупного рогатого скота и овец. Местное виноделие было уничтожено.
По масштабу извержение Уайнапутины сопоставимо с извержением Кракатау в 1883 году и пробуждением вулкана Пинатубо на Филиппинах в 1991-м. В верхние слои атмосферы было выброшено не менее 19,2 км3 мелких частиц. Пыль на несколько месяцев затмила солнце и луну и распространилась так далеко, что выпала в Гренландии и на Южном полюсе. К радости климатологов, мелкие частицы вулканического стекла из Уайнапутины хорошо различимы и легко идентифицируются в ледяных кернах. Они были найдены на Южном полюсе в верхних слоях льда, датируемых 1599–1604 годами. Эти следы также присутствуют, хотя и менее отчетливо, в гренландских ледяных кернах. По уровню сульфатов можно определить, что объем выбросов в стратосферу был вдвое больше, чем у Пинатубо, и лишь на четверть меньше, чем при извержении вулкана Тамбора в 1815 году, вероятно, крупнейшем в малом ледниковом периоде по выработке соединений серы.
Пепел Уайнапутины внес сумятицу в климат планеты[111]. Лето 1601 года было самым холодным во всем Северном полушарии с 1400 года и одним из самых холодных за последние 1600 лет в Скандинавии, где солнце померкло из-за постоянной дымки. В Исландии солнечный свет летом был таким тусклым, что предметы почти не отбрасывали тени. В Центральной Европе солнце и луна выглядели «красноватыми, бледными и лишенными сияния». Запад Северной Америки пережил самое холодное лето за последние 400 лет, причем во многих районах в сезон роста кукурузы температура опускалась ниже нуля. В Китае солнце было красным и мутным, в крупных пятнах.
Вулканическая активность вызвала еще как минимум четыре резких похолодания в XVII веке, который ознаменовался по меньшей мере шестью извержениями, повлиявшими на климат[112]. Ни одно из них не могло сравниться с событиями лета 1601-го, но в 1641–1643, 1666–1669, 1675 и 1698–1699 годах отмечались заметные пики похолодания, связанные с вулканической активностью. Идентифицировать эти извержения не удается, за исключением того, что произошло 4 января 1641 года, когда вулкан Паркер на филиппинском острове Минданао взорвался «с грохотом канонады». Анонимный испанский очевидец писал: «К полудню мы увидели, что с юга надвигается великая мгла, которая постепенно накрыла весь небосвод… К часу дня мы очутились в ночной темноте, а к двум часам – в таком глубоком мраке, что не видели своих рук, вытянутых перед глазами»[113]. Матросы стоявшей неподалеку испанской флотилии в середине дня зажгли огни и лихорадочно сгребали пепел с палуб, страшась из-за тьмы, что «близится Судный день». Вулканическая пыль повлияла на температуру по всему миру.
Регион вулкана Уайнапутина, Перу.
Большинство европейских фермеров по-прежнему практиковали архаичные методы земледелия, которые были известны их предкам задолго до начала Средних веков. Но уже происходили перемены, подстегиваемые ростом выгодных рынков в развивающихся городах и все большей рискованностью натурального хозяйства. Медленно, но верно, сражаясь с непредсказуемой и штормовой погодой, безымянные крестьяне внедряли новые аграрные методы. Они приспосабливались к новому климатическому режиму, когда экстремальные холода, жара и осадки стали обычным явлением, а с ними возросла угроза нехватки продовольствия.
Англичане не были первыми новаторами. Еще в XIV–XV веках во Фландрии и Нидерландах началась низкотехнологичная сельскохозяйственная революция. Крестьяне все еще повсеместно использовали косы для срезания колосьев, а также легкие плуги, которые тянули животные. Фермеры строили примитивные ветряные насосы, чтобы осушать или увлажнять землю. Неграмотные, не знающие о сельскохозяйственных новшествах в других странах, но имеющие огромный опыт работы в сложных условиях, фламандские и голландские фермеры экспериментировали с травопольной системой и целенаправленным выращиванием трав и кормовых растений для скота. Вместо того чтобы оставлять ценные гектары под паром, они сажали полевой горох, бобы и особенно богатый азотом клевер, а также гречиху, дрок и кормовую репу. Все это давало пищу людям и животным. Количество залежных земель значительно сократилось, а потом они и вовсе практически исчезли.
Эти инновации развивались во Фландрии в позднем Средневековье, когда, несмотря на высокую плотность населения, число ее жителей росло довольно медленно. Благодаря изобилию кормов все большее значение обретало животноводство. По мере того как обновленное сельское хозяйство разрывало порочный круг чрезмерной зависимости от хлеба, на рынок поступало все больше навоза, мяса, шерсти и кожи. В это же время крестьяне стали выделять участки поля, которые сначала отводили под злаки, а потом засевали травой, а в XVI–XVII веках – клевером. Пять или более лет на лугу пасся скот, после чего хорошо удобренную почву распахивали и вновь засеивали зерновыми. Такие самоподдерживающиеся циклы значительно повысили продуктивность земель, особенно в сочетании с посадкой и быстрой уборкой репы непосредственно после сбора ржи или льна. Кроме того, фермеры начали выращивать и технические культуры, такие как лен, горчица и хмель, используемый в пивоварении.
Революция в земледелии произошла в то время, когда местное производство зерна было подорвано массовым импортом из балтийских портов. Фермеры по необходимости и из соображений выгоды постепенно отказывались от натурального хозяйства. В условиях диверсифицированной сельской экономики и свободного доступа к импортному хлебу и водным путям для его доставки людям было достаточно легко приспособиться к периодам холодов и чрезмерных осадков. Наибольшей проблемой было повышение уровня моря. В низменных прибрежных районах общины принимали регулярные меры для защиты деревень при помощи земляных дамб, которые перекрывали естественные бухты и ограждали жителей от высоких приливов и штормовых волн. Появление водяных насосов, приводимых в действие силой ветра, позволило полностью откачивать воду с отгороженных полей, а затем добывать там торф и продавать его в качестве топлива.
Технологии осушения земель стали важнейшим достижением голландцев и позволили преобразить страну. С конца XVI до начала XIX века локальные меры постепенно сменялись возведением профессионально спроектированных береговых укреплений, и площадь сельскохозяйственных угодий Голландии выросла на треть – примерно на 100 000 га. Бóльшая часть этой территории была отвоевана у моря между 1600 и 1650 годами. Голландцы обладали необходимыми техническими навыками и достаточно гибкой социальной структурой, чтобы смягчить наихудшие последствия краткосрочных климатических изменений. Возможно, малый ледниковый период принес им больше пользы, нежели вреда. Широкомасштабная мелиорация земель превратила пассивы в ценные активы, которые помогли голландцам создать первую в Европе экономику современного типа[114].
Сельскохозяйственная революция в исторических Нидерландах сопровождалась быстрым сокращением площадей частных земельных владений по мере повышения урожайности культур и роста погектарного дохода. Эти факторы способствовали эффективности небольших фермерских хозяйств, расположенных вблизи торговых городов. Профессионализм и конкурентные преимущества голландских и фламандских фермеров были уникальны для Европы того времени. Их методы распространились в Англии лишь в XVII–XVIII веках, а во Франции еще позднее. Внедрению новшеств препятствовали обычаи и предрассудки многих поколений.
К 1600 году влияние Голландии и Фландрии уже ощущалось в окрестностях Лондона, где в огородах выращивали «белокочанную и цветную капусту, репу, морковь, пастернак и горох»[115]. В течение столетия сельское хозяйство становилось все более специализированным, а рынки укрупнялись и приспосабливались к узкопрофильному коммерческому земледелию. Но более полной специализации и коммерциализации мешали интересы мелких помещиков и арендаторов, а также жителей общинных земель, продолжавших практиковать натуральное хозяйство. Многие писатели и публицисты, освещавшие аграрные темы, призывали землевладельцев совершенствовать свои методы. Из них наиболее известен Уолтер Блит, выступавший за использование заливных лугов, дренирование влажных почв, огораживание для интенсификации производства и применение удобрений. Он нападал на селянина, влачащего жалкое существование: «Вместе с семьей будет он тщетно трудиться в поте лица на общей пашне все дни свои, рано вставать и поздно ложиться, гнуть спину и надрываться, истощая себя и свою семью»[116]. Блит и его современники внимательно следили за развитием сельского хозяйства по другую сторону Северного моря, но мы не знаем, насколько велико было влияние их трудов. В большинстве случаев фермеры, вероятно, перенимали новые методы у своих соседей или землевладельцев.
Так или иначе эксперименты и новшества окупились. Спустя сто лет после правления королевы Елизаветы I население Англии составляло почти 7 миллионов человек, что значительно превышало 4 миллиона времен Черной смерти; при этом зерна теперь хватало на всех. Страна самостоятельно обеспечивала себя всеми злаками, кроме овса, который завозился из Ирландии. Цены на продовольствие сместились в умеренный диапазон. Британия экспортировала зерно «всех сортов в Африку, на Канары, в Данию и Норвегию, Ирландию, Италию, Мадейру, Ньюфаундленд, Португалию, Россию, Шотландию, Швецию, Венецию, на Гернси и в английские колонии»[117]. Объемы экспорта были незначительными по нынешним меркам, но существенно стимулировали внутреннее производство. По словам Даниеля Дефо, Британия стала «страной хлебов», не знающей массового голода. Интенсивное развитие сельского хозяйства и разнообразие зерновых культур защищали ее от плохих урожаев.
Причинами перемен были прежде всего стремление фермеров совершенствовать свои методы, а также попытки частных землевладельцев приспособиться к холодной погоде, более сложным условиям земледелия и новым возможностям рынка. К 1660 году голландские иммигранты уже завезли более холодостойкую репу в Восточную Англию, где ее высаживали в сентябре, после сбора урожая, на земле, которая должна была стать залежью. Этой репой кормили дойных коров, а также бычков для продажи в Лондоне. Фермеры с энтузиазмом принялись выращивать репу из-за прохладной и сухой погоды. Весенние засухи часто приводили к неурожаю сена, а зеленая ботва репы отлично его заменяла. В 1661 году церковный староста из Хингема в графстве Норфолк жаловался на сушь и недостаточное количество заготовленного на зиму сена. К счастью, в июле шли дожди и «потребность в сене была удовлетворена за счет выращивания репы»[118]. В Уилтшире фермеры разводили овец на заливных лугах, а их навозом удобряли пашни на возвышенностях. Тысяча овец за одну ночь могла унавозить полгектара. Наиболее впечатляющие перемены произошли в Восточной Англии, где заболоченные низменности были населены пастухами, птицеловами и рыбаками, испытывавшими глубокое недоверие к чужакам. В XVII веке голландский инженер Корнелиус Вермюйден, работая на государство и крупных феодалов, осушил более 155 000 га болот, создав одни из самых богатых пахотных земель в Британии. Торфяники засеивались в основном овсом и кормовой сурепицей (последнюю тоже завезли из Голландии) и вскоре стали высокопродуктивными территориями выращивания пищевых и технических культур. Прибрежные болота вдоль побережья Линкольншира дренировались и использовались в качестве овечьих пастбищ. Английские фермеры постепенно освобождались от тирании злаков, которая во Франции продержалась еще два столетия.
Новые культуры, новые методы сельского хозяйства, широкое использование удобрений и совершенствование дренажа – все эти улучшения происходили прежде всего в восточных и западных регионах. На плодородных землях Центральной Англии все еще практиковалась архаичная система открытых полей, где крестьяне обрабатывали пашню, разделенную на узкие полосы. Такое общинное земледелие не располагало к экспериментам и частным инициативам. Но даже в самом сердце натурального сельского хозяйства происходили перемены, поскольку общины занимали прежде бесплодные участки, обносили их изгородью и использовали как отдельные поля. Бóльшая часть этих земель тщательно осушалась, обрабатывалась новейшими методами и зачастую засеивалась репой и другими корнеплодами. Многие фермеры, верные старым обычаям, видели преимущества новых методов земледелия. Но эти методы нельзя было внедрить в полной мере без огораживания больших земельных участков.
В целом огораживание означало прекращение общественных прав на сельские и приходские земли[119]. Раздробленные участки на открытых полях объединялись в единые владения. Обычно они обносились забором или изгородью и становились «обособленным имуществом» – иными словами, оставались в исключительном пользовании частных собственников или их арендаторов. Огораживание началось еще в Средние века с создания обширных монастырских поместий и постепенного превращения многополосных полей и общинных земель в более крупные и эффективные хозяйства, в основном для увеличения производства шерсти. По большей части этот процесс происходил за счет неформальных переговоров между семьями и частными лицами, собственниками и арендаторами с очевидной целью наиболее рационально скомпоновать сельскохозяйственные угодья. К 1650 году большинство крестьян поняли, что огораживание – единственный способ вырваться из порочного круга существования от урожая к урожаю под постоянной угрозой голода. Общинное хозяйство не было выходом, поскольку земля не могла приносить больше без надлежащего дренажа и удобрения. Для унавоживания полей нужно было много скота, что в свою очередь требовало солидного запаса кормов в эпоху частых холодных зим. Огораживание позволяло фермерам совмещать выращивание зерновых культур с разведением животных. Вместо вспашки земли под пар можно было выращивать клевер и другие кормовые культуры, которые обогащали почву азотом и восстанавливали ее плодородие. Новый цикл осушения и подготовки почвы, выпаса скота и севооборота помогал удвоить продуктивность.
После 1660 года процессы огораживания ускорились, во многом благодаря общественным переговорам и соглашениям. Время от времени мелкие землевладельцы и лишившиеся наделов крестьяне протестовали против поглощения их хозяйств. Они разрушали новые плотины, а голландских инженеров бросали в болота и забивали шестами. Но непреодолимая сила экономического прогресса, усилившееся похолодание и законы истории были против мелких землевладельцев со скромным капиталом и фермеров с их претензиями на землю. В сельском хозяйстве наступали новые времена лендлордов и арендаторов, и права отдельных крестьян уже не имели особого значения. Поначалу возникали серьезные трудности, и социальная напряженность нарастала. Зато в долгосрочной перспективе колоссальный рост благосостояния вывел Британию из череды продовольственных кризисов, охвативших ее соседей по другую сторону Ла-Манша.
Британские фермеры XVII века с пренебрежением относились к импортируемому из Америки картофелю, клубни которого считались пригодными разве что для животных. В итоге, однако, это растение принесло больше прибыли, чем все американское золото и серебро. В наши дни мировой урожай картофеля за год оценивается более чем в 100 миллиардов долларов.
Первую картофелину привез в Европу испанец, вернувшийся из Южной Америки примерно в 1570 году[120]. Возможно, путешественник в последний момент решил захватить с собой этот невзрачный бугристый корнеплод, чтобы дома показать родным иноземную диковинку. Картофель не был для конкистадоров чем-то новым. Повсюду в Андах, часто даже на высокогорных склонах, индейские земледельцы выращивали множество разновидностей этой культуры. Клубни казались бесформенными и даже уродливыми, но они были богаты важными питательными веществами, их можно было высушивать и долго хранить.
Картофель защищает от цинги и представляет собой простую и дешевую еду для сельскохозяйственных рабочих и их семей. Для его посадки и уборки требуются лишь самые незамысловатые орудия. В сочетании с молоком и молочными продуктами он составляет гораздо более полноценный рацион, чем был у европейцев XVI века, основой питания которых были хлеб и крупы. Казалось, жители Европы должны были встретить такую культуру с распростертыми объятиями, но этого не произошло.
Конкистадоры презирали картофель, как и индейцев Анд, которые его выращивали. Он считался пищей бедняков, гораздо хуже хлеба. Хотя небольшое его количество попало в Европу, употребление этого продукта сопровождалось стойкими социальными предрассудками. Но если в 1573 году картофелем кормили пациентов больницы для бедных в Севилье, то вскоре он стал ботанической редкостью и даже роскошью, а не едой для неимущих.
Новое растение распространялось от огорода к огороду усилиями ботаников-энтузиастов и их богатых покровителей. Картофель появился на страницах травников, из которых читатели узнали, что итальянцы едят его «так же, как и трюфели»[121]. В 1620 году английский врач Тобиас Веннер расхваливал картофель в своей книге «Via Recta ad Vitam Longam» («Верный путь к долгой жизни») как «хотя и вызывающий иногда ветры, но очень питательный, полезный и восстанавливающий силы». Веннер советовал поджаривать его на углях, а затем обмакивать в вино. В то же время вареный картофель «очень приятен на вкус, прекрасно успокаивает, насыщает и укрепляет плоть». Веннер прописывал картофель пожилым, отмечая, что тот «побуждает к Венере»[122]. Несмотря на такие хвалебные отзывы, многие считали это растение чуждым и ядовитым. Картофель – корнеплод, а не зелень, которая могла бы украсить жареное мясо или придать ему аромат. Он изредка появлялся в меню королей в качестве сезонного блюда и дорогого деликатеса. Англичане, еще не ставшие нацией мяса и картошки, считали эти клубни почти неприличной пищей, которой не место в рационе джентльмена XVII века.
В 1662 году некий мистер Бакленд, землевладелец из Сомерсета, прислал в Лондонское королевское общество письмо, в котором утверждал, что картофель способен защитить страну от голода. Сельскохозяйственный комитет Общества сразу согласился и призвал входящих в Общество землевладельцев сажать эту культуру. Джон Ивлин, эксперт Общества по садоводству, писал, что картофель был бы неплохой страховкой на случай неурожая: им по крайней мере можно было бы кормить слуг. В 1664 году публицист Джон Форстер писал в брошюре, озаглавленной «Англии привалило счастье: простое и надежное средство от следующих голодных лет», что картофель решит проблему нехватки продовольствия, особенно в сочетании с пшеничной мукой. Глубоко укоренившиеся среди политической и научной элиты социальные предрассудки мешали ей подавать пример в употреблении блюд из картофеля. Что же касается бедняков, то многие из них считали, что лучше голодать, чем предать свой хлеб.
Французские крестьяне поколениями отказывались от картофеля. В плохие годы они обходились некачественным или заплесневелым зерном, страдали от растущих цен, голодали и нередко участвовали в хлебных бунтах. В 1750 году картофель еще был во Франции экзотикой, и даже тогда его сторонилось большинство гурманов. Бургундским фермерам было запрещено сажать картофель: поговаривали, что он вызывает проказу, поскольку бледные узловатые клубни напоминали изуродованные руки и ноги прокаженных. Дени Дидро писал в своей знаменитой «Энциклопедии» (1751–1776): «Этот корень, как его ни готовь, безвкусен и крахмалист… Картофель винят, и не без оснований, в том, что он вызывает метеоризм; но разве это проблема для крепкого организма крестьянина или рабочего?»[123]
В Англии картофель выращивали как корм для животных, а затем как пищу для бедняков, и к 1700 году картофельные рынки развивались в городах вроде Уигана на севере страны. Ирландцы же сразу увидели в картофеле нечто большее, чем просто добавку к пище. Это было потенциальное решение продовольственной проблемы. Помимо всего прочего, картофель был гораздо выгоднее овса, особенно для бедняков, не имевших денег, чтобы заплатить мельнику за помол зерна. Вскоре ирландская беднота уже полностью зависела от картофеля, практически отказавшись от всех прочих культур, и эта зависимость стала причиной будущей катастрофы.
Глава 7
Война с ледниками
Солнце – лишь одна из множества звезд, отдельная звезда среди миллионов, и тысячи звезд, скорее всего, превосходят его по яркости. Это только один солдат в небесном воинстве. Но лишь Солнце… достаточно близко к нам, чтобы ощутимо влиять на земные дела, и его влияние на них… больше, чем просто контроль и господство.
Между 1680 и 1730 годами, в самый холодный цикл малого ледникового периода, температуры резко снизились, а период вегетации в Англии был на пять недель короче, чем в самые теплые десятилетия ХХ века. В Британии и Нидерландах снег зимой лежал 20–30 дней, а не 2–10, как на протяжении большей части XX столетия[125]. Зима 1683/84 года выдалась настолько холодной, что в некоторых районах на юго-западе Англии земля промерзла на глубину более метра, а вдоль юго-восточного побережья Англии и у северных берегов Франции появились полосы морского льда. Льды также лежали в 30–40 км от голландского побережья. Многие гавани были настолько забиты льдом, что судоходство по всему Северному морю прекратилось.
Зимы 1683/84 и 1684/85 годов. Данные взяты из работ Хьюберта Лэмба «Climate Present, Past, and Future» (2 vols. London: Methuen, 1977) и «Climate, History and the Modern World» (London: Methuen, 1982).
Погода в окрестностях Исландии теперь была исключительно суровой. Морские льды часто блокировали Датский пролив даже летом. На протяжении большей части 1695 года льды сковывали все исландское побережье, полностью остановив движение судов. Прибрежный промысел трески прекратился: рыба могла уйти в более теплые воды, а островитяне располагали лишь открытыми лодками и пользовались примитивными способами лова. Несколько раз в период между 1695 и 1728 годами жители Оркнейских островов у берегов Северной Шотландии с удивлением наблюдали плывущих на каяках инуитов. В один памятный день человек на каяке, продвигаясь к югу, добрался до реки Дон близ Абердина. Эти одинокие полярные охотники, вероятно, проводили по нескольку недель на больших льдинах. Еще в 1756 году льды окружали значительную часть Исландии на протяжении 30 недель в году.
Холод гнал огромные стаи сельди от норвежских берегов на юг, в Северное море, поскольку эта рыба предпочитает температуру воды между 3 и 13 °C. Пока норвежцы несли убытки, от наплыва сельди выиграли английские и голландские рыбаки. Эта рыба не впервые приходила на юг. В 1588 году, во время предыдущего похолодания, британский географ Уильям Кемден отмечал, что «эта сельдь, которая во времена наших дедов кишела только возле Норвегии, теперь… каждый год собирается большими косяками у наших берегов»[126]. Возрождение рыболовства, как и изобретение простых ветряных насосов для осушения низменностей, во многом обеспечило успех Голландии в борьбе за независимость. Но из-за частых штормов и подъема уровня моря многие береговые укрепления были разрушены, а сельскохозяйственные угодья затоплены. В Норвегии вегетационный период сократился еще сильнее, чем на юге, и повсюду наступали горные ледники. Однако норвежцы сумели извлечь выгоду из похолодания. Жители многих прибрежных деревень покинули свои поля и начали строить корабли, чтобы экспортировать древесину из близлежащих лесов. Между 1680 и 1720 годами Норвегия создала большой коммерческий флот, специализирующийся на торговле лесом, что изменило экономику южной части страны.
Поделиться книгой: