Помоги проекту - поделись книгой:
Даты сбора урожаев винограда, полученные из документов городских властей и записей об уплате десятины, а также из архивов винодельческих хозяйств, дают общее представление о годах с прохладными или теплыми летними месяцами, причем наилучшие результаты дает сопоставление такой информации с анализом годичных колец деревьев и сведениями из других научных источников. Историк климата Кристиан Пфистер сосредоточил внимание на двух ключевых месяцах, которые выделяются в более холодные периоды: это холодный март и прохладный и сырой июль. Такие условия отмечались в 1570–1600-х, в 1690-х и в 1810-х. Судя по всему, это были самые холодные десятилетия малого ледникового периода[56].
Историки климата – находчивые исследователи. Например, им известно, что Компания Гудзонова залива требовала от своих капитанов и управляющих в Канадской Арктике ежедневно вести учет погоды даже в самых отдаленных местах. Поскольку люди обычно работали на компанию в течение долгого времени, записи о ледовых условиях, первых оттепелях и снегопадах, сделанные одними и теми же сотрудниками, удивительно точны для конца XVIII – начала XIX века: по ним можно с точностью до недели или нескольких дней проследить, как год от года, на протяжении многих лет, менялись даты первых снегопадов и весенних оттепелей. Испанские ученые используют исторические записи о проведении молебнов о дожде или прекращении ливней. Богослужебные ритуалы строго контролировались церковью и проводились в разных формах и масштабах. В кризисные годы учащались крестные ходы и паломничества. Таким образом, записи об этих событиях тоже помогают ученым составить картину климатических колебаний.
Подобные исторические документы позволяют выявить небольшие погодные колебания от десятилетия к десятилетию, но как эти колебания связаны с общим изменением климата – вопрос для будущих исследований. В последние годы для сопоставления показателей, рассчитанных на основе исторических источников, с результатами анализа годичных колец деревьев и другими научными данными используются статистические методы. Благодаря этому мы знаем, например, что в XVI веке в Центральной Европе все времена года были холоднее, чем в период с 1901 по 1960 год, при этом зимы и весны были холоднее примерно на 0,5 °C, а в осенние месяцы выпадало примерно на 5 % больше осадков. С 1586 по 1595 год в этом регионе установилась почти непрерывная череда холодных зим, когда температура воздуха была примерно на 2 °C ниже средних значений начала XX века. Те же данные свидетельствуют о том, что в Швейцарии десятилетия с 1691 по 1700 год и с 1886 по 1895 год были самыми холодными за последние пять веков.
При всем богатстве и разнообразии архивных материалов нам приходится во многом полагаться на научные данные для получения информации о климате малого ледникового периода во все годы. Эту информацию частично дают ледяные керны, добываемые из глубины гренландских льдов, антарктического ледяного щита (включая керны с Южного полюса) и горных ледников вроде ледника Куэлкайя в Перуанских Андах. Изучение ледяных кернов сопряжено с серьезными техническими трудностями. Дело в том, что под воздействием сложных процессов годовые снежные пласты погружаются все глубже и глубже в ледник, пока наконец не спрессовываются в лед. Ученым приходится изучать различные текстуры, характерные для летнего и зимнего льда, чтобы восстановить историю осадков в далеком прошлом. Изменения количества выпадавшего снега особенно важны, поскольку они дают ключевую информацию о скорости потепления или похолодания во время внезапных климатических сдвигов.
Два керна из гренландского ледяного щита, известные как GISP-1 и GISP-2, представляют особый интерес для исследователей малого ледникового периода. Годовые слои керна GISP-2 соотносятся с календарными годами с погрешностью ±1 %, что делает его исключительно полезным для датировки изменений температуры, которые, в свою очередь, выявляются изотопным методом – по изменению относительного содержания во льду дейтерия (D) от года к году или даже от сезона к сезону. Его понижения свидетельствуют о низких температурах – наподобие таких, какие установились в XIV веке в Гренландии, когда там выдались самые холодные зимы за последние 700 лет. Реконструкция климата при помощи ледяных кернов открывает широкие перспективы для изучения кратковременных циклов потеплений и похолоданий, повлиявших на средневековые поселения норвежцев в Гренландии.
До 1960-х исследования годичных колец деревьев проводились в основном на юго-западе США. Астроном Эндрю Дуглас вписал свое имя в историю науки, определив возраст древних поселений индейцев по годичным кольцам в высохших потолочных балках. С тех пор с юго-запада США были получены тысячи образцов годичных колец, так что сегодня ученые могут проследить распространение сильных засух по всему региону год за годом в течение тысячи лет. Поначалу методы датировки по годичным кольцам применялись только в районах с выраженными сезонами осадков, но теперь они настолько совершенны, что у нас есть высокоточные схемы колец немецких и ирландских дубов по меньшей мере за 8000 лет.
В настоящее время реконструкция климата по годичным кольцам деревьев ведется более чем в 380 местах по всему Северному полушарию. У нас уже есть первые графики температурных колебаний по годам и десятилетиям вплоть до 1400 года и ранее, с весьма надежными показателями после 1600 года[57]. Оценки температур, полученные путем статистического регрессионного анализа показаний современных приборов, а также выведенные из исторических и прочих источников, крайне важны для выяснения того, насколько теплым был конец ХХ века по сравнению с более ранними временами.
Крупные извержения вулканов, подобные тому, что разрушило древние города Геркуланум и Помпеи в 79 году н. э., – это впечатляющие и зачастую катастрофические события. О крупнейших из них можно узнать по структуре годичных колец деревьев и мелкой пыли в ледяных кернах. Извержения вулканов приводят к серьезным климатическим последствиям из-за выбросов мелких частиц пепла, которые годами остаются в атмосфере. Гипотезы о связи извержений с погодой существуют уже давно. Бенджамин Франклин предложил теорию, согласно которой из-за вулканического пепла температура на Земле может понижаться. В 1913 году ученый из Бюро погоды США Уильям Хамфрис использовал данные наблюдений за грандиозным извержением Кракатау в Юго-Восточной Азии в 1883 году, чтобы установить корреляцию между извержениями вулканов в прошлом и глобальными изменениями температуры. Вулканический пепел примерно в 30 раз эффективнее заслоняет Землю от солнечной радиации, чем препятствует потере ею тепла. За три года, пока оседает пепел от крупного извержения, средняя температура на значительной части земного шара может снизиться на целый градус или даже больше. Наиболее сильно эти последствия проявляются в течение следующего лета после извержения.
На предварительных температурных кривых для малого ледникового периода можно увидеть заметные пиковые отклонения книзу, когда отдельные годы выдавались аномально холодными. Эти аномалии почти всегда связаны с крупными извержениями, такими как извержение вулкана Тамбора в Юго-Восточной Азии в 1815 году – одно из самых грандиозных за последние 15 тысяч лет. В течение нескольких лет пепел Тамборы перемещался в атмосфере, заслоняя Солнце. На температурных диаграммах климатологов на 1816 год приходится пик холода. Это был «год без лета»: в июне в Новой Англии выпал снег, а уже в сентябре европейцы дрожали от стужи. Крупные извержения вулканов почти всегда приводили к холодным летам и плохим урожаям – природным явлениям, не связанным с бесконечными пертурбациями малого ледникового периода. На протяжении XVII века необычная вулканическая активность вносила свой вклад в непостоянство климатических колебаний.
Чем был вызван малый ледниковый период? Может быть, на температуру в мире на протяжении пяти веков влияли небольшие смещения земной оси? Или к похолоданию привели циклические флуктуации солнечного излучения? Ответ до сих пор ускользает от нас, главным образом потому, что мы только начинаем понимать глобальную климатическую систему и управляющие ею взаимодействия атмосферы и океана. Здесь мало о чем можно говорить с уверенностью. Но нам известно, что мы продолжаем жить в ледниковом периоде, где-то посреди межледниковья, одного из многих, случившихся за последние 750 тысяч лет. Со временем – по некоторым оценкам, в ближайшие 23 тысячи лет – мир, скорее всего, вернется к очередному ледниковому циклу, с такими же экстремальными температурами, как и 18 тысяч лет назад, когда значительная часть Европы по-настоящему глубоко промерзла.
В течение последних 730 тысяч лет медленные циклические изменения эксцентриситета земной орбиты, наклона и ориентации ее оси вращения постоянно меняли характер испарения и выпадения осадков, а также выраженность смены времен года. В результате на планете непрерывно чередовались экстремально холодные и короткие теплые периоды. Геохимик Уоллес Брокер считает, что под влиянием этих изменений вся система взаимодействий океана и атмосферы резко переключалась из одного режима во время эпизодов оледенения в совершенно другой в более теплые периоды. По его словам, каждый щелчок «выключателя» приводил к серьезным изменениям в циркуляции океанических течений, так что тепло переносилось по планете по-разному. Иными словами, климатические закономерности ледникового периода сильно отличались от тех, что действуют в последние 10 тысяч лет[58].
Если Брокер прав, то нынешний климатический режим – результат работы того, что он называет «великим океанским конвейером»[59][60]. Течения, подобно гигантскому транспортеру, обеспечивают циркуляцию воды в Мировом океане. В Атлантике теплые поверхностные воды текут на север почти до самой Гренландии. Охлажденные арктическим воздухом, эти воды опускаются вниз и образуют течение, которое на большой глубине покрывает огромные расстояния – на юг Атлантического океана, до Антарктиды, а оттуда в Индийский и Тихий океаны. В этих океанах поверхностные воды перемещаются на юг, тогда как холодные придонные течения движутся на север. В Атлантике северное течение поглощается более быстрой встречной «конвейерной лентой», которую подпитывает плотная соленая вода, опускающаяся с поверхности в северных морях. По своей мощности поток, циркулирующий в Атлантическом океане, эквивалентен сотне таких рек, как Амазонка. Огромное количество тепла переносится на север и с арктическими воздушными массами поднимается над Северной Атлантикой. Именно этим теплообменом объясняется относительно мягкий морской климат Европы, который с некоторыми вариациями сохраняется на протяжении десяти тысячелетий голоцена.
Великий океанский конвейер переносит соленую воду глубоко под поверхностью Мирового океана. Важное место в этом процессе занимает нисходящий поток соленой воды в Северной Атлантике.
Мы знаем о работе великого океанского конвейера лишь в самых общих чертах, но этого достаточно для понимания того, что изменения в циркуляции поверхностных вод существенно влияют на климатические явления глобального масштаба, такие как Эль-Ниньо. Нам также известно, что хаотичные взаимодействия атмосферы и океана мощно влияют на вихревые атмосферные потоки, опускание поверхностных вод и направления течений в Северной Атлантике. Недавно Брокер и другие ученые обратили внимание на океанические глубины и на изменения в термохалинной циркуляции (циркуляции, вызываемой перепадами температур и солености морской воды)[61].
С тех пор как в 1980-х был открыт океанский конвейер, принято считать, что он работал бесперебойно на протяжении всего голоцена. Согласно этому сценарию, в Северной Атлантике и по периметру Антарктиды образуются примерно равные по объему глубоководные океанические течения, которые полностью смешиваются, двигаясь навстречу друг другу. Смешение происходит, когда поверхностные воды под воздействием атмосферных газов опускаются вглубь океана. Эта устоявшаяся гипотеза может оказаться неверной, поскольку теперь мы знаем, что сегодня в Южном океане происходит нечто иное. В море Уэдделла у берегов Антарктиды образуется гораздо меньше смешанной придонной воды, чем считалось в ходе десятилетий научных наблюдений. В то же время в Северной Атлантике глубинные воды сегодня формируются с той скоростью, которая необходима для поддержания естественного уровня изотопа углерода-14 (С14). Брокер предполагает, что в малый ледниковый период в Южном океане формировалось гораздо больше придонной воды, чем сейчас. То же самое происходило во время максимума последнего оледенения и в течение непродолжительного и холодного позднего дриаса 11,5 тысяч лет назад.
Возможно, формирование глубинных антарктических вод усилилось около 800 лет назад, когда Европа переживала первое значительное похолодание, а затем ослабло после 1850 года, когда климат снова стал мягче. Конец малого ледникового периода ознаменовался двумя фазами потепления: с конца XIX века примерно до 1945 года и с 1975 года по настоящее время. Научные наблюдения последней четверти века не выявили никаких признаков формирования больших объемов придонной воды, так что, судя по всему, оно замедлилось задолго до 1940-х.
Простых ответов на вопросы, связанные с малым ледниковым периодом, не существует, но можно не сомневаться, что подобные ему небольшие «ледниковые периоды» ранее уже неоднократно происходили в голоцене, даже если у нас пока нет инструментов для их выявления. Логично было бы ожидать, что очередной подобный эпизод начнется на Земле в результате естественной смены климатического цикла, если бы не все более убедительные доказательства того, что люди необратимо изменили климатический баланс из-за повсеместного использования ископаемого топлива со времен промышленной революции. Возможно, на наших глазах начинается совершенно новая эра глобального климата; если так, то осмысление малого ледникового периода должно стать одним из главных научных приоритетов.
Климат никогда не был модной темой в исторических кругах, главным образом потому, что до недавнего времени палеоклиматология была незрелой молодой наукой. Лишь немногие исследователи, среди которых французский ученый Ле Руа Ладюри, швейцарский историк климата Кристиан Пфистер и покойный британский климатолог Хьюберт Лэмб, уделяли пристальное внимание социальным последствиям климатических изменений малого ледникового периода. Большинство историков недооценивают роль климата в развитии событий недавнего прошлого, совершенно справедливо возражая против концепции климатических сдвигов как простого первичного триггера масштабных исторических процессов. Сегодня никто не станет утверждать, что изменение климата вызвало Великую французскую революцию, или что сильные морозы в Гренландии в XII веке заставили норвежцев покинуть самые северные из своих поселений. Эта форма экологического детерминизма с его простыми причинно-следственными доводами давно перестала обсуждаться всерьез, и на то имелись все основания.
Осторожность историков была абсолютно уместна в те времена, когда еще не существовало способов изучения годичных колец деревьев и ледяных кернов, а также современных статистических методов анализа исторических данных. Сегодня воссозданная климатологами картина годовых флуктуаций малого ледникового периода выглядит как частый гребень – график острых пиков похолоданий и оттепелей, циклов прохладных и теплых погодных условий, которые взлетают выше или опускаются ниже уровня нынешней климатической нормы. Кривая не выравнивается, а скачет вверх и вниз, иногда резко и внезапно, иногда чуть более плавно; это как если бы мы плыли по климатическому морю, а оно швыряло бы нас из стороны в сторону с самого начала нашего путешествия во времени. Лишь изредка нам доводилось бы ощутить стабильность – десятилетие установившейся теплой или холодной погоды. Обычная же реальность малого ледникового периода – непредсказуемые перемены, движимые сложными взаимодействиями атмосферы и океана и перепадами атмосферного давления на другом краю света.
Мы впервые накладываем подробный график климатических изменений на важные исторические события малого ледникового периода – и не в качестве бледного фона, а как важную и недооцененную переменную в сложном уравнении урожаев, продовольственных кризисов, экономических, политических и социальных потрясений. Мы видим, как периоды холода или аномальных осадков прокатывались по Европе, по-разному затрагивая монархов, аристократов и простолюдинов, меняя ход войн, препятствуя рыбной ловле и поощряя сельскохозяйственные инновации. Изменение климата было не причиной, а скрытым катализатором глубоких преобразований в европейском обществе, где все жили в полной зависимости от натурального хозяйства и где последствия плохих урожаев винограда сказывались на экономическом благополучии Габсбургской империи. Малый ледниковый период – это история борьбы европейцев с главной проблемой человечества.
Глава 4
Штормы, треска и доггеры
Сразу за великим океаном на море имеется такое огромное изобилие льда, что ничего подобного ему не видано больше нигде в целом мире, и лежит оно так далеко от суши, что до него никак не менее или даже более четырех дней пути по льду.
Моряки на северных рубежах средневекового мира ощутили похолодание за столетие до Великого голода 1315–1321 годов. Оно началось на северо-востоке, в районе Шпицбергена и Земли Франца-Иосифа, а затем распространилось на запад через Арктику. На протяжении многих зим толстые паковые льды продвигались на юг дальше, чем в предыдущие столетия, а затем задерживались в бурных водах между Исландией и Гренландией до начала лета, затрудняя и без того сложные океанские плавания. Не каждая зима была экстремально холодной, но суровые условия, поздние весенние заморозки и устойчивые паковые льды все чаще усугубляли тяготы мореплавателей.
Во времена Эрика Рыжего норвежские торговые суда (
К 1250 году в норвежские колонии стало отправляться гораздо меньше судов, чем ранее. Те, кто все же отваживался на эти путешествия, ходили гораздо более опасным путем – вдали от суши, в открытой Атлантике. В течение дня и ночи капитан держал курс строго на запад от Исландии, а затем сворачивал к юго-западу, чтобы не натолкнуться на паковые льды у юго-восточного побережья Гренландии. Новый маршрут по большей части пролегал вне видимости берегов, и мореходы рисковали погибнуть в беспощадных западных штормах, которые свирепствуют в северной части Атлантического океана даже в разгар лета. Гренландия неотвратимо отдалялась от Норвегии и Исландии. Два с половиной века спустя, в 1492 году, папа римский Александр VI заметил в письме, что «плавания в эту страну [Гренландию] весьма нечасты из-за обширного замерзания вод – считается, что уже восемьдесят лет ни один корабль не подходил к берегу»[64]. Он полагал, что путешествия могут быть возможны в августе. Политические связи между Норвегией и ее западными колониями ослабли, а в случае с Гренландией практически прекратились. Однако папа заблуждался. Там, куда больше не заплывали норвежцы, теперь появились другие мореходы, в том числе баски и англичане на судах нового типа, приспособленных к самой суровой зимней погоде. По иронии судьбы они стали плавать в Исландию, Гренландию и даже дальше, потому что церковь разрешила есть рыбу в дни поста.
В конце XIII века в Северо-Западной Европе мало кто обращал внимание на участившиеся холода и бури. Те, кто страдал из-за морозных зим и частых наводнений, обычно считали такие стихийные бедствия Божьей карой. Оглядываясь на 800 лет назад, мы видим картину иначе и понимаем, что это были первые признаки ухудшения климата. Так, зима 1215 года в Восточной Европе выдалась исключительно холодной, став причиной массового голода. Тысячи голодных польских крестьян устремились к балтийскому побережью в тщетной надежде найти там рыбу. И хотя на западе голод был еще довольно редким явлением, качели Североатлантической осцилляции уже набирали скорость и размах.
Подходы к восточному побережью Северного моря всегда опасны, особенно в узких местах вблизи Ла-Манша. Постоянно смещающиеся песчаные отмели преграждают путь к низменному берегу с бесконечными пляжами и тесными бухтами. Даже в хорошую погоду, при легком бризе, моряки приближаются к нему осторожно, с картой в руках, вглядываясь в однообразный пейзаж в поисках каких-нибудь заметных ориентиров вроде высокого церковного шпиля или маяка. Мели обычно находятся на некотором отдалении от берега, и судно рискует лишиться киля после разрушительных ударов коротких, но крутых волн. И да помогут Небеса шкиперу, оказавшемуся близко к суше, когда ревущий норд-вест делает подветренный берег особенно опасным! Он изо всех сил пытается вырваться в открытое море, лавируя против ветра и разрезая носом корабля крутые волны, пока желудок скручивает от качки и от ужаса. Веками в этих безжалостных водах гибли тысячи мореплавателей.
Десять тысяч лет назад южная часть Северного моря представляла собой болотистую равнину, где бродили лоси и олени, а люди каменного века охотились и ловили рыбу. Британия была частью континента вплоть до 6000 года до н. э., когда из-за потепления после ледникового периода поднялся уровень Северного моря. К 3000 году до н. э. уровень океана был близок к современному. Он постоянно колебался в течение позднего доисторического периода и античных времен, но значительно вырос после 1000 года н. э. В следующие два столетия уровень Северного моря в исторических Нидерландах был на 40–50 см выше, чем сегодня, а затем медленно опускался по мере постепенного похолодания на севере. В самые спокойные дни Северное море было наполнено «до краев». Когда особенно высокие приливы совпадали с ураганными ветрами, бушующие воды в считаные часы затапливали тысячи гектаров прибрежных сельскохозяйственных угодий. В XIV и XV веках такие катастрофы случались необычайно часто.
Семь веков назад береговые линии Северного моря сильно отличались от современных. Например, вглубь Восточной Англии вклинивался ныне исчезнувший мелководный эстуарий, а города Или и Норидж на его берегах были важными портами. Бесчисленные узкие заливы и протоки извивались в глубине сельских районов, давая приют тысячам небольших торговых и рыболовецких судов. Неповоротливые грузовые корабли хорошо вооружались, чтобы отражать нападения пиратов, скрывавшихся в топях прибрежных болот и на песчаных островках вдоль низких берегов от Балтийского моря до Ла-Манша. Все те же многочисленные узкие заливы делали прибрежные низменности уязвимыми для непредсказуемых штормовых приливов, которые проносились по теснинам и заливали землю с разных сторон, вынуждая жителей деревень покидать свои жилища или внезапно затапливая дома и не оставляя людям шансов на спасение. Можно представить себе эту сцену, повторявшуюся неоднократно на глазах многих поколений. Огромные мутные валы обрушиваются на берег, водяная пыль взметается вверх в туманной мгле, окутывающей землю. Безжалостный океан низвергается на пляжи и тесные гавани, сметая все на своем пути. В волнах кувыркается крытая соломой хижина; свиней и коров швыряет по затопленным полям, как игральные кости. Промокшие до нитки люди прижимаются друг к другу, цепляясь за деревья и крыши домов, пока бурлящий поток не уносит их прочь. Пронзительный вой ветра заглушает скрежет гравия, отчаянные крики тонущих и треск ветвей, ломаемых бурей. Когда небо проясняется, солнце освещает огромное грязное озеро, раскинувшееся во все стороны, – пустынный ландшафт без признаков человеческой жизни.
Ничто не могло устоять под натиском бушующего Северного моря, которое с легкостью разбрасывало примитивные земляные дамбы тех времен. Люди еще не обладали гидрологическими и техническими знаниями, необходимыми для возведения прочных береговых укреплений. Первые серьезные и долговременные сооружения такого рода появились после 1500 года, но даже они зачастую не могли сдержать постоянных жестоких штормов. Неудивительно, что властям было тяжело убедить крестьян селиться на легко затопляемых землях.
Не менее 100 тысяч человек погибло на побережье Голландии и Германии за четыре периода особенно свирепых ураганов – примерно в 1200, 1212–1219, 1287 и 1362 годах. Эти давно забытые катастрофы не уступают худшим из тех, что прокатывались по Бангладеш в наши дни. Залив Зёйдерзе в Северных Нидерландах возник в XIV веке, когда штормы образовали огромное внутреннее море на месте бывших сельскохозяйственных угодий, которые были восстановлены лишь в XX веке. Сильнейший ураган XIV столетия, разразившийся в январе 1362 года, вошел в историю как Грёте-Мандренке – «Великое утопление»[65]. Жестокий юго-западный шторм пронесся над Южной Англией, Ла-Маншем и Северным морем. Ураганные ветры разрушили колокольни в Бери-Сент-Эдмундсе и Норидже в Восточной Англии. Оживленные порты Рейвенспур близ Халла в Йоркшире и Данвич на побережье Суффолка понесли серьезный ущерб в самом начале череды природных катаклизмов, а затем и вовсе были ими уничтожены. На берега исторических Нидерландов обрушивались громадные волны. Современник сообщал, что 60 приходов в датской Шлезвигской епархии были «поглощены соленым морем». Трагедия унесла по меньшей мере 25 тысяч человеческих жизней, а может быть, и гораздо больше – точных подсчетов никто не вел. Усилившиеся в XIV веке ветры и штормы сформировали огромные дюны вдоль береговой линии современных Нидерландов. В гавани Амстердама, где уже в то время располагался важный торговый порт, постоянно возникали проблемы из-за наносов: сильные ветры сметали сюда песок с ближайших дюн.
Карта Северной Атлантики XIV–XV веков. Места, упоминаемые в главах 4 и 5.
В начале XV века еще более разрушительные штормы обрушились на густонаселенные прибрежные районы. Девятнадцатого августа 1413 года ураганный южный ветер при сильном отливе похоронил под 30-метровым слоем песка маленький городок Форви близ Абердина на северо-востоке Шотландии. Сообщалось, что во время сильных штормов 1421 и 1446 годов погибло более 100 тысяч человек.
Судя по показателям Североатлантической осцилляции в последующие столетия, великие бури XIV и XV веков были результатом интенсивных циклонов над Северо-Западной Европой. (Прежде они на протяжении многих лет возникали севернее, пока индекс САО был низким.) Изменения изотопного состава водорода в 200-метровом слое гренландского ледяного керна GISP-2 дают представление о летних и зимних температурах в XIV веке. В этом столетии было несколько выраженных циклов резких похолоданий. Среди них выделялись: 1308–1318 годы – время сильных дождей и Великого голода в Европе; 1324–1329 годы – период нестабильной погоды; и особенно 1343–1362 годы, когда усилившиеся штормы в Северном море привели к «Великому утоплению», а скандинавы в Западном поселении переживали чрезвычайно холодные зимы.
Примерно между 1341 и 1363 годами (точная дата неизвестна) норвежский священник Ивар Бардарсон с отрядом скандинавов отправился на корабле на север вдоль западного побережья Гренландии из Восточного поселения в Западное. Местные служители закона поручили ему разогнать недружелюбных коренных жителей (
Еще со времен Эрика Рыжего поселенцы в Гренландии выживали за счет молочного хозяйства, которое вели теми же методами, что и у себя на родине. Даже в благополучные годы с теплым летом и хорошими укосами они едва сводили концы с концами. Выживание людей и животных в зимние месяцы зависело от запасов сена, вяленого мяса морских млекопитающих и сушеной рыбы. Как правило, норвежским поселенцам удавалось пережить одно неудачное лето за счет остатков старых запасов, которых хватало на одну зиму. Но два плохих урожая подряд подвергали животных и их хозяев огромному риску, особенно если льды долго не таяли и препятствовали летней охоте и рыбной ловле. Анализ слоев ледяного керна, датируемых 1343–1362 годами, показал, что в течение этих двух десятилетий летние сезоны были гораздо холоднее обычных. Для скандинавов в Западном поселении это обернулось катастрофой[67].
Главный жилой дом небольшой фермы под названием Нипаатсок рассказывает мрачную историю ее последних месяцев. Животные и люди жили в отдельных помещениях, соединенных между собой проходами. Каждую весну хозяева выметали траву и солому, устилавшие пол, и очищали стойла от навоза, однако мусор от последней зимовки археологи обнаружили нетронутым. Весной убирать его было уже некому.
В хлеву когда-то содержалось пять молочных коров. Их копыта – единственная часть коровьей туши, не имеющая питательной ценности, – были разбросаны по полу одной из комнат вместе с другими пищевыми отходами. Хозяева разделали убитых животных так основательно, что от них остались только копыта. Это было прямым нарушением древнескандинавского закона, который по понятным причинам запрещал забой дойных коров. Отчаяние вынудило людей забивать племенной скот, ставя крест на молочном хозяйстве.
В главном помещении дома с очагами и скамьями было обнаружено множество лапок полярных зайцев и когтей куропаток – на этих животных часто охотились зимой. В кладовой нашлись частично сохранившиеся кости ягненка и новорожденного теленка, а также череп большой охотничьей собаки, похожей на элкхаунда. Другие ее кости лежали в проходе между общим залом и спальней. Все собачьи останки на ферме были найдены в верхнем культурном слое и содержали следы разделки для употребления в пищу. Съев сначала коров, а затем всю мелкую дичь, которую удалось добыть, семьи в Нипаатсоке в конце концов съедали и своих драгоценных охотничьих собак.
Ту же историю рассказывают и комнатные мухи. Несколькими веками ранее у скандинавов завелись мухи
В доме не было найдено человеческих скелетов – ни останков тех, кого оставшиеся в живых не смогли похоронить из-за крайней слабости, ни последнего умершего, хоронить которого было бы уже некому. По всей видимости, имея в запасе лишь немного тюленьего мяса, фермеры Нипаатсока решили уйти. Где и как они оказались потом, остается только гадать. Если бы норвежцы освоили поворотный гарпун и переняли другие традиционные технологии ледовой охоты у соседей-инуитов, живших в нескольких километрах от них, они смогли бы добывать кольчатых нерп круглый год и, возможно, избежать тягот поздней весны, которые ощущались даже в хорошие годы. Возможно, скандинавы питали отвращение к языческим обычаям коренных жителей, или же им помешали адаптироваться европейские мировоззренческие и культурные корни.
Еще одно обособленное скандинавское поселение, известное археологам как
В более теплом Восточном поселении норвежцы продержались еще 150 лет. Здесь перед ними лежала открытая Северная Атлантика, где из-за изменения путей миграции рыбы, продвижения паковых льдов на юг и новых экономических условий на смену традиционным
В VIII веке Католическая церковь вызвала к жизни огромный рынок соленой трески и сельди, разрешив верующим употреблять рыбу по пятницам, в день распятия Христа, во все 40 дней Великого поста и в главные христианские праздники. Духовные власти по-прежнему призывали к воздержанию и запрещали в эти дни половые сношения и употребление красного мяса – на том основании, что это горячая пища. Рыба и китовое мясо были пищей «холодной», поскольку добывались из воды и потому годились для сакральных дней. Но рыба быстро портится, и до появления холодильников сушка и засолка были практически единственными способами ее сохранить. Вяленая треска и соленая сельдь быстро стали излюбленными «холодными» блюдами, особенно в Великий пост. Треска хранилась в соленом виде лучше, чем сельдь или китовое мясо, и ее легко было перевозить в больших количествах.
Треска была одним из главных продуктов в Европе еще во времена Древнего Рима. Вяленая соленая рыба, которая мало весила и долго не портилась, представляла собой идеальную пищу для моряков и солдат. В 1282 году, готовясь к походу на Уэльс, король Англии Эдуард поручил «некоему Адаму из Фулема» закупить в Абердине на северо-востоке Шотландии соленую треску в количестве 5000 штук, чтобы кормить армию. Без соленой трески трудно было бы представить себе европейскую эпоху Великих географических открытий. Мореплаватели того времени называли ее «морской говядиной». Испанцы и португальцы в значительной степени полагались на этот продукт во время путешествий в Новый Свет и поиска морского пути в Индию вокруг мыса Доброй Надежды. На суше и в море ее запивали пивом, сидром, мальвазией или «вонючей водой» из деревянных бочек. Веками тысячи рыбаков, главным образом баски с севера Испании, бретонцы и англичане, в любую погоду выходили в море за треской, невзирая на опасность и многочисленные человеческие жертвы. Треска ценилась на вес золота и потому столетиями поддерживала рыболовные промыслы целых стран[69].
Атлантическая треска (
Треска очень чувствительна к температуре воды и плохо переносит холод: при температуре воды ниже 2 °C ее почки перестают функционировать. Зато она хорошо чувствует себя в температурном диапазоне от 2 до 13 °C, а размножается лучше всего при 4–7 °C. На примере гренландских вод можно видеть, как мигрируют популяции трески при изменении температуры воды. На протяжении пяти последних суровых столетий гренландские воды по большей части были слишком холодны для больших косяков трески, за исключением самых спокойных районов. После 1917 года теплое течение Ирмингера, проходящее к югу от Исландии, протянулось вокруг южной оконечности Гренландии. Икринки и мальки трески из нерестилищ к северу и западу от Исландии проплывали через Датский пролив и огибали южную оконечность Гренландии с Западно-Гренландским течением. К 1933 году вода потеплела настолько, что треска стала подниматься до 72° северной широты. В 1950 году треска все еще в изобилии водилась далеко на севере, до самого залива Диско на 70-й параллели. За последние четыре десятилетия вода стала намного холоднее, и запасы гренландской трески резко сократились[70].
Аналогичные перемещения водных масс и вызванные ими изменения морских температур сказывались на популяциях трески и в прошлые века. Иногда эти процессы можно отследить по записям рыболовов. В очень холодном XVII веке температура воды в Северном море вдоль норвежского побережья и к югу от него в течение 20–30 лет опускалась ниже критической отметки в 2 °C. В 1625 и 1629 годах полностью прекратился промысел трески на Фарерских островах. После 1675 года трески там не было много лет. К 1695 году она редко встречалась даже на юге, в районе Шетландских островов. Дефицит трески отмечался бóльшую часть времени с 1600 по 1830 год – в самые холодные десятилетия малого ледникового периода. Подобные колебания в популяциях трески, несомненно, происходили и раньше, особенно во время похолодания XIII века, когда резко возрос спрос на сушеную и соленую треску. Если бы мы располагали соответствующими историческими данными, изменение ареала обитания трески на севере послужило бы надежным индикатором роста и понижения температуры морской воды. Как бы то ни было, существует тесная связь между ухудшением климата, новыми конструкциями океанских рыболовных судов и неуклонным распространением трескового промысла от европейского континентального шельфа к почти неизведанным берегам далеко на западе.
В Средние века баски с севера Испании, владевшие богатыми месторождениями соли, обрели репутацию первоклассных китобоев[71]. Они продавали свежее и соленое китовое мясо в качестве «холодной» постной пищи в такие далекие места, как Лондон и Париж. К IX веку они столкнулись в Бискайском заливе с норвежцами и начали копировать их корабли с клинкерной обшивкой (корпус судна обшивался досками внахлест, а доски крепились железными заклепками). Норвежцы, непревзойденные европейские мореплаватели, питались сушеной треской как в море, так и во время многомесячных зимовок. Задолго до того, как Эрик Рыжий отплыл в Гренландию, скандинавы заготавливали большое количество трески и повсюду продавали ее излишки. Лофотенские острова на севере Норвегии были главным источником вяленой трески еще в XII веке. Холодные сухие ветры и ранняя солнечная весна идеально подходили для просушивания разделанных рыбьих тушек.
Атлантическая треска, о которой не знали на севере Испании, была распространена в Северном море и летних китобойных районах на севере Норвегии. Новые поколения баскских рыбаков добрались сюда в XII веке, когда начали строить суда, подобные норвежским. Треску они ловили с тех же плоскодонных лодок, на которых выслеживали китов, и засаливали ее теми же способами. Как и норвежцы, баски питались в море тресковыми галетами, когда плавали на север к Норвегии, Гебридским островам и даже Исландии. К XIV веку соленая и сушеная баскская треска (по-испански
В середине XIV века, когда ледовые условия на севере стали более суровыми и температура воды упала, популяция трески у берегов Норвегии начала уменьшаться. Исландия оказывалась во все большей изоляции. Дни славы норвежских мореходов миновали, а островитяне, жившие в безлесной стране, не выражали особого желания становиться моряками. Вплоть до XVI века исландцы продолжали ловить треску с небольших открытых лодок у самого берега, в то время как богатые промысловые районы в открытом море доставались другим. Годами сюда не прибывали корабли ни из Норвегии, ни из других стран, за исключением случая, когда потерпело крушение судно шотландцев, и «никто не понимал их языка»[72]. Вековая монополия норвежцев на торговлю пала перед лицом активной конкуренции со стороны основанного на Балтийском море Ганзейского союза. Это было мощное торговое объединение городов с центром в немецком Любеке, достигшее пика своего могущества в XIV веке. Ганза представляла собой коммерческую организацию с большим политическим влиянием, которая взимала налоги для борьбы с пиратством и неизбежно участвовала в делах разных королевств. Члены союза задавали тон в торговле на территории Северной Европы вплоть до XV века, когда в этом противоборстве начали доминировать молодые государства. Некоторое время Ганза фактически контролировала датскую монархию.
Исландия становилась «пустыней в океане», все более оторванной от мира. Ее население выкашивала Черная смерть и жестокие зимние морозы. В 1397 году Норвегия и Швеция объединились с более могущественной Данией, и Исландия оказалась во власти далекого алчного господина, который обложил остров непосильной данью. Разгневанные исландцы были готовы пренебречь монополией Норвегии и приветствовать любые иностранные корабли, прибывающие к их берегам.
Многие поколения английских рыбаков и рыботорговцев добывали треску в норвежских водах. Торговля процветала, несмотря на требование доставлять все уловы в порт Бергена для обложения налогом перед вывозом. Эти налоги были лишь мелким неудобством, пока в 1410 году группа ганзейских купцов, контролировавших Берген, не закрыла норвежские промысловые районы для чужаков. Возможно, этот запрет был вызван истощением популяции трески у берегов Норвегии из-за понижения температуры воды. Отныне шансы на хороший улов у английских рыбаков были лишь в бурном Северном море или в далеких холодных водах Исландии, где треска, как известно, водилась в изобилии. Но английским рыболовным судам приходилось бы выходить в открытое море посреди зимы, чтобы к осени успеть доставить соленую треску на рынок. Корабли того времени были плохо приспособлены для таких путешествий.
Осторожные средневековые моряки старались не выходить в море зимой. В XIII веке скандинавы с их открытыми судами оставались на суше с ноября по март. Если верить древнеанглийскому стихотворению «Мореход», англосаксы не выходили в открытый океан прежде, чем услышат первый крик кукушки в начале лета. Это было разумно, поскольку в здешних водах сильные штормы случаются зимой в 8 раз чаще, чем летом. Море неспокойно по меньшей мере в каждый четвертый из зимних дней – или даже чаще, если САО находится в отрицательной фазе. После столетий благоприятной погоды участившиеся бури и высокие волны с мая по сентябрь могли легко разрушить рыболовецкие и большие торговые суда, бороздившие эти воды. Даже в ХХ веке безмоторные палубные рыбацкие лодки оставались на берегу, если скорость ветра превышала 30 узлов (около 35 миль в час). Беспалубные суда прежних времен не выходили из гавани при ветре сильнее 20–25 узлов.
Даже при благоприятных условиях плавание под парусом и на веслах требовало от средневековых моряков таких глубоких знаний об океане и погоде, какими сегодня уже почти никто не обладает. Терпение и опыт компенсировали множество конструктивных недостатков кораблей. Разумные моряки, зная об опасности внезапных штормов и сильных встречных ветров, могли неделями ждать на якоре благоприятного момента. И в наше время, когда корабли обладают более совершенной оснасткой и несоизмеримо лучшими мореходными качествами, ритм жизни под парусами остается неизменным. В 1930-х английский яхтсмен Морис Гриффитс часто вставал на якорь в устьях рек Восточной Англии рядом с темзенскими баржами, ожидавшими северного ветра, чтобы направиться на юг, в Лондон. Одним памятным сентябрьским утром, после долгой штормовой ночи на укрытой от непогоды реке Оруэлл, он проснулся от грохота лебедок: неожиданно подул северо-западный ветер – и десятки барж одновременно подняли якоря. Через несколько минут длинная вереница коричневых шпринтовых парусов потянулась по реке к Северному морю. К тому моменту некоторые баржи успели простоять там целую неделю, пережидая сильный встречный ветер.
Оснастка темзенских барж позволяет им легко маневрировать в узких протоках и неглубоких каналах. Средневековые грузовые корабли были устроены иначе. Они могли нестись по ветру под прямыми парусами, но для движения против ветра моряки брались за весла. Тяжелые
Как это часто бывает, новые экономические реалии породили поразительные инновации в судостроении. Сельдь в изобилии водилась в южной части Северного моря, но рыбаки не могли выходить в море надолго, пока голландцы не изобрели
Изначально доггерами называли небольшие суда, которые использовались для ловли трески на Доггер-банке – крупной песчаной отмели в южной части Северного моря. Их оснастка состояла из прямого паруса на грот-мачте в носовой части и треугольного латинского паруса на кормовой бизань-мачте. Треугольный парус позволял идти круто к ветру, что было важно во время путешествий в Исландию и обратно при преобладающих юго-западных ветрах. Впервые у рыбаков появились надежные суда, обладающие мореходными качествами для плавания в любых морях. Доггеры имели простую конструкцию, и их легко было отремонтировать в любой подходящей бухте. Благодаря им зона трескового промысла расширилась далеко за пределы Северного моря. Конечно, огромное количество моряков гибло в неспокойных водах, но в эпоху низкой продолжительности жизни и суровых условий труда люди без колебаний шли на риск. В морях тонуло так много доггеров и других рыболовецких судов, что у мастеров-корабелов всегда была работа. Вдоль северного побережья Испании целые баскские деревни только и делали, что строили новые корабли.
Англичане быстро нашли удачное применение своим доггерам. В 1412 году, всего через год после изгнания из Бергена, «рыбаки из Англии» появились у южного побережья Исландии, бросив вызов норвежским и ганзейским монополиям. В 1413 году сюда прибыло уже «тридцать или более» рыбацких судов: англичане обменивали свой товар на скот. Моряки подвергались тяжелым испытаниям. В Чистый четверг 1419 года 25 английских рыболовецких судов были разбиты штормом. «Все люди погибли, а грузы и обломки кораблей были выброшены на берег»[75]. Вскоре англичане завоевали столь прочные позиции в торговле исландской треской, что Берген был вынужден смягчить ограничения.
Английские доггеры оказались настолько эффективными, что власти Исландии вскоре пожаловались своим датским хозяевам на чужеземцев, истребляющих популяцию трески. Дания, в свою очередь, направила протест английскому королю Генриху V, который немедленно запретил такие плавания. Об этом было объявлено в каждом порту, несмотря на возражения Палаты общин, заявившей, что, «как хорошо известно», треска покинула свои прежние места обитания у берегов Норвегии. Ни английские рыбаки, ни исландцы, жившие вблизи промысловых районов, не обращали на этот запрет никакого внимания, поскольку торговля приносила огромную прибыль обеим сторонам. Один доггер мог взять на борт десять человек с провиантом на лето и солью для хранения улова – и вернуться с 30 тоннами рыбы. Суда покидали Англию в феврале или марте и при попутном ветре и некотором везении достигали Исландии примерно за неделю. В случае неудачи зимние штормы могли разрушить несколько судов и смыть за борт множество матросов. Добравшись до Исландии, доггеры все лето ловили рыбу на некотором отдалении от берега, лишь изредка возвращаясь домой, чтобы выгрузить улов и пополнить запасы продовольствия. Бесстрашные моряки стойко переносили ледяные брызги и пронизывающие ветры, не имея от них почти никакой защиты. Представьте себе мартовский шторм посреди Атлантического океана, когда вы не можете согреться, потому что боитесь разводить огонь; оказавшись во власти огромных волн, вы непрерывно откачиваете воду, чтобы остаться на плаву; одежда на вас промокла насквозь, а температура воздуха близка к нулевой… Рыбаки привыкли к условиям, которые сегодня кажутся невообразимыми: кто-то должен был удовлетворять спрос на постную пищу.
Рыбу продавали в октябре и ноябре к предстоящему посту. При правильном хранении между слоями соломы сушеное филе не портилось до двух лет. По сути, исландская треска была валютой – гораздо более стабильной, чем золото Индии.
Десятилетиями у английских рыбаков не было конкурентов. Но в 1430-х в промысловых районах появились вездесущие ганзейцы, которые даже начали поставлять треску прямо в Лондон. Вспыхнули баталии и грабежи, а дипломаты обменивались нотами протеста. Исландские воды стали слишком тесными, а запасы трески истощались, в том числе из-за резкого падения температуры морской воды. Самые предприимчивые баскские и английские шкиперы искали новые рыбные места еще дальше в Атлантике.
Треска в изобилии водилась у берегов Европы, Исландии и Северной Америки. Маршруты норвежских покорителей Севера и Запада в более теплые времена совпадали с ареалом обитания крупных популяций трески. По мере того как паковые льды продвигались на юг, а вода близ Гренландии остывала, треска мигрировала к югу и западу от Исландии, где популяция, по-видимому, была неустойчивой (эти изменения слабо задокументированы). В XV и XVI веках капитаны рыболовецких судов упорно преследовали треску даже далеко на западе.
Рыбаки – скрытные люди, хорошо знающие, что их жизнь зависит от тщательно оберегаемых, передаваемых из поколения в поколение знаний. Эти знания они никогда не доверяли бумаге или чиновникам. Баски были отличными мореплавателями, не боявшимися переходов в 2000 км через Бискайский залив в Северное море и дальше. Они охотились на китов в приполярных водах и следовали за ними на запад, в Гренландию, по маршрутам древних мореплавателей. Еще в 1450 году они побывали в Восточном поселении норвежцев, где были обнаружены их следы, а через некоторое время, вероятно, совершили путешествие на юг вдоль побережья Лабрадора. Там они обнаружили не только китов, но и огромные стаи трески. Слухи о новых рыболовных угодьях и таинственных землях далеко на западе расползались по рыбацким деревням и тавернам и, конечно, доходили до ушей торговцев.
Бристоль, расположенный на юго-западе Англии на реке Северн, стал к 1300 году крупным торговым портом. Его хорошо защищенная гавань занимала выгодное положение на полпути между исландской треской и виноградниками Испании и Франции. Бристоль процветал благодаря торговле до 1475 года, когда Ганзейский союз внезапно запретил местным купцам покупать исландскую треску. К тому времени почтенные жители Бристоля уже были хорошо осведомлены об успехах баскских рыбаков в Атлантическом океане. До них постоянно доходили слухи о далеких западных землях, в том числе о месте под названием Хай-Бразил. В 1480 году богатый таможенный чиновник Томас Крофт и купец Джон Джей послали корабль на поиски Хай-Бразила, чтобы основать там базу для ловли трески. На следующий год Джей отправил еще два корабля – «Тринити» и «Георга». История не сохранила сведений о том, причаливали ли они хоть к какому-то берегу, но корабли возвращались с таким количеством трески, что Бристоль заявил Ганзейской лиге о своей незаинтересованности в переговорах о возобновлении прав на тресковый промысел в Исландии.
Крофт и Джей не сообщали, откуда взялась треска, но слухи все равно распространились. В 1497 году, через пять лет после высадки Христофора Колумба на Багамах, генуэзский[76] торговец Джованни Кабото (Джон Кабот) отплыл из Бристоля на запад. Он искал не рыбу, а северный путь к азиатским плантациям пряностей. Тридцать пять дней спустя Кабот обнаружил скалистый берег, омываемый водами, которые кишели треской. Там же оказалось множество баскских рыболовецких судов. В письме одного итальянца, который посетил Лондон и слышал рассказы о путешествии Кабота, говорится, что «море покрыто рыбой, ее ловят не только сетями, но и корзинами, к которым привязывают камни, чтобы они погружались в воду». В свою очередь, бристольцы с корабля «Матфей» вернулись весьма довольными, поскольку их суда «привезут так много рыбы, что королевство больше не будет нуждаться в Исландии»[77].
К 1500 году огромные рыболовецкие и китобойные флотилии ежегодно отправлялись на Большую Ньюфаундлендскую банку. Полвека спустя более 2000 басков каждое лето наведывались к Лабрадору, где они перерабатывали свой улов, прежде чем отплыть домой с осенними западными ветрами. Бристольские корабли сначала шли в Португалию за солью, отважно пересекая беспокойной зимой Бискайский залив, а затем отправлялись к Ньюфаундленду за треской. Со своим уловом они возвращались в Португалию, наполняли трюмы вином, оливковым маслом и солью для Бристоля. Английские суда двигались на юг вдоль изрезанных берегов современной Новой Шотландии и штата Мэн в поисках трескового рая. Пятнадцатого мая 1602 года корабль «Конкорд» обогнул «огромный мыс» Кейп-Код и «встал на якорь в месте глубиной 15 морских саженей, где мы взяли большой запас трески». Шкипер «Конкорда» Бартоломью Госнольд отмечал, что весной «у этого берега больше рыбы, и такое же ее изобилие, как у Ньюфаундленда… и, кроме того, эти места… были глубиной в семь морских саженей и менее чем в лиге от берега; в то время как в новообретенных землях рыбу ловят на глубине в сорок-пятьдесят морских саженей и гораздо дальше от берега»[78]. Он отправился в путешествие сразу после того, как его жена Марта родила ребенка, и назвал лесистый остров в ее честь – Мартас-Винъярд («виноградник Марты»). Два десятилетия рыбаки довольствовались тем, что в благоприятные месяцы ловили и сушили треску недалеко от берега, но никто не оставался пережидать там суровые ветреные зимы в период усилившихся холодов. Позднее, в 1620 году, «Мэйфлауэр» привез в Новую Англию пилигримов, чтобы они «служили своему Богу и ловили рыбу»[79]. Таким образом, похолодание на севере после XI века, участившиеся штормы и непредсказуемая погода на море, а также поиск лучших мест для ловли рыбы способствовали заселению Северной Америки европейцами.
Глава 5
Многочисленное крестьянство
Так вот, между XV и XVIII веками мир представляет все еще огромную крестьянскую страну, где от 80 до 90 % людей живут плодами земли, и только ими. Ритм, качество, недостаточность урожаев определяют всю материальную жизнь[80].
Семюр-ан-Осоа – древняя шахтерская коммуна во французском департаменте Кот-д’Ор близ Дижона. Оконный витраж в церкви XVI века изображает святого Медара, которому люди молились о дожде, и святую Варвару, покровительницу горняков и защитницу от грома и молнии. Святая Варвара предстает мученицей с обнаженной грудью; ее тело исполосовано плетьми, изорвано раскаленными клещами и воздето на крючьях. В конце концов ее сожгли на костре[82]. Эта мученица защищала людей от капризов природы и помогала шахтерам безбоязненно вгрызаться кирками в недра земли[83].
Образы святых мучеников-покровителей смотрят на нас с витражей, холстов и икон. Десятки особых дней в году были посвящены духовным благодетелям, которые защищали крестьян и горожан от засухи и дождей. В 1350 году, когда Европа пребывала во власти непредсказуемой погоды, прогнозы строились лишь на наблюдениях за природой с вершины холма или с колокольни. В лучшем случае это позволяло предугадать резкое похолодание, сильные ливни или аномальную жару на день вперед. Даже те, кому достались самые плодородные почвы, постоянно следили за небом, за сезонными приметами, ранним цветением яблонь, яркими закатами, предвещавшими проливные дожди или ранние заморозки, опасные для созревающего винограда. Ни одна сельская община не вела систематических записей о погоде, приносившей в один год благополучие, а в другой – страшный голод. Человеческая память, опыт и предания, а также вера в силу святых были единственным спасением от стихии. Незащищенность оставалась реальностью повседневной жизни: хотя фермеры учились приспосабливаться ко всему, в Европе еще не было надежной инфраструктуры для быстрой перевозки большого количества зерна и других товаров.
Годичные кольца деревьев и ледяные керны рассказывают о постоянных изменениях климата после 1320 года – в ужасные дни Черной смерти, в эпоху Столетней войны (которая велась главным образом на территории Франции), во времена правления английской королевы Елизаветы I, а также в период господства и крушения испанской Непобедимой армады. В древесных кольцах и ледяных кернах отразились нерегулярные циклы теплых и холодных летних сезонов, влажных весен и волн экстремальной жары. По всей видимости, устойчивой тенденции не существовало вплоть до конца XVI века, когда началось выраженное похолодание. Те, кто пережил тучные и тощие годы, почти не оставили после себя записей о климатических условиях, за исключением редких упоминаний об исключительных урожаях и неурожаях, а также о необычайно дождливой или сухой погоде. В то время люди воспринимали циклы хороших или плохих лет как случайность или следствие божественной воли, но в действительности они жили в несколько ином с климатической точки зрения мире.
В период средневекового климатического оптимума отмечались лишь немногие из аномалий, характерных для XIV–XVI веков. В промежутке между 1298 и 1353 годами самыми дождливыми были годы Великого голода (1315–1319). Согласно архивам епископа Винчестерского, 1321–1336 годы были засушливыми – или чрезвычайно засушливыми. Затем последовали десятилетия обычной погоды. Следующие поистине дождливые сезоны пришлись на период между 1399 и 1403 годами, но тем дождям было далеко до ливней, которые ранее привели к массовому голоду. На этот раз Европа столкнулась лишь с отдельными случаями нехватки продовольствия, и эти проблемы решались на местном уровне.
Когда голод прекратился, качество питания в городах и деревнях, по-видимому, несколько улучшилось – или по крайней мере оставалось стабильным. В некоторых районах численность населения сократилась и появились излишки урожая. Эффективность сельского хозяйства возрастала благодаря укрупнению фермерских хозяйств, которое предвосхитило масштабное огораживание общинных земель в следующие века.
Северная Европа никогда больше не переживала такого катастрофического голода, как в 1315 году. Позднейшие случаи нехватки продовольствия, хоть и носили локальный характер, служили напоминанием о чрезвычайной хрупкости человеческого общества. Лишь в конце XVII века в Англии и еще столетие спустя во Франции новые зерновые культуры и сельскохозяйственные методы, а также более совершенная коммерческая инфраструктура и масштабный импорт продовольствия значительно снизили угрозу голода.
Деревенская жизнь во Франции XIV века была типична для большей части Европы. В 1328 году уполномоченные представители французского короля подсчитали домашние хозяйства и приходы по всей стране и установили, что на территории, которая три столетия спустя стала суверенной державой под названием Франция, проживало от 15 до 18 миллионов человек[84]. Девяносто процентов французов были крестьянами; их было слишком много в сравнении с имевшимися продовольственными ресурсами. Несмотря на высокую продуктивность отдельных сельскохозяйственных угодий, таких как фермы в окрестностях Парижа и винодельческий регион близ Бордо, усилия крестьян на девять десятых были направлены на то, чтобы прокормить самих себя. После голода 1315–1322 годов численность населения быстро восстанавливалась, и в период довольно низкой урожайности и дефицита возделываемых земель производство зерна неизбежно достигло потолка. Это сделало сельских жителей еще более беззащитными перед неурожаями. В то же время крестьяне страдали от высокой арендной платы, скудных доходов и бесконечных разделов земельных участков, бóльшая часть которых принадлежала дворянству. И все же начало XIV века было относительно благополучным. Некоторые французские историки называют этот период
«Изобильный мир» просуществовал недолго. К XIII веку Монгольская империя простиралась почти через всю Евразию, от провинции Юньнань на юге Китая до Черного моря. Ее сеть дорог и необычайно быстрые всадники связывали Азию с Европой и Индию с Маньчжурией. В XIV веке монгольские торговые караваны завезли с собой крыс, на которых паразитировали блохи, зараженные бактериями
Из богатых городов Италии Черная смерть волнами распространялась по Западной Европе. В окрестностях Парижа в период с 1328 по 1470 год население сократилось по меньшей мере на две трети. Район Ко в Нормандии также лишился двух третей своих жителей. Всего, по некоторым оценкам, погибло не менее 42 % населения Франции, в основном среди людей, страдавших недоеданием в Великий голод, случившийся поколением ранее. В Британию чума проникла через несколько портов, включая Бристоль, где она сошла на берег в августе 1348 года. Тогда «почти все горожане погибли, застигнутые врасплох внезапной смертью; ибо мало кто из заболевших жил более двух-трех дней или хотя бы половины суток»[86]. К июлю 1349 года Черная смерть достигла Шотландии, где «почти треть человеческого рода таким образом выплатила дань природе… Тела больных иногда вздувались и распухали, и они едва могли продлить свою земную жизнь на два дня»[87]. Эта первая волна эпидемии не угасала до 1351 года.
Наследием Черной смерти стали периодические эпидемии, которые случались примерно раз в десять лет, а иногда и чаще – особенно в перенаселенных городах. Люди были бессильны перед болезнью, и веками универсальным средством считались молитвы и религиозные процессии. В Германии кающиеся раздевались до пояса и били себя по спине тяжелыми плетьми, громко распевая псалмы. «Они пели очень печальные песни о Рождестве и страстях Христовых. Целью этой епитимьи было положить конец мору, ибо в то время… по меньшей мере треть всех людей погибла»[88]. Только в XVII–XVIII веках власти, военные и врачи начали широко применять разумные подходы, такие как введение карантина и обеззараживание.
К началу XV века из-за голода, чумы и войны во Франции полностью обезлюдело около 3000 деревень. Тысячи гектаров пахотных земель пустовали и не возделывались до конца столетия – и даже дольше. Главным злом была война. Перепуганные крестьяне укрывались за городскими стенами и не осмеливались выходить на близлежащие пашни, что усугубляло нехватку продовольствия, вызванную непогодой и плохими урожаями. В Скандинавии раскисшие поля не позволяли начать сев. Английские гости на датской королевской свадьбе в 1406 году отмечали, что проехали множество полей, но не увидели растущей пшеницы. Многие фермерские дома были заброшены, поскольку теперь в одном доме часто жило сразу по нескольку семей.
Периодические эпидемии и недоедание десятилетиями сдерживали рост населения. Из исторических источников нам хорошо известно о продовольственных кризисах в окрестностях Парижа и Руана в 1421, 1432 и 1433 годах, и особенно с 1437 по 1439 год – вероятно, когда высокий индекс САО вызвал необычайно обильные осадки в прибрежных районах Западной Европы. Причиной голода были плохие урожаи, в основном из-за аномально сырой зимы, а также весны и лета, когда залитые водой и прибитые к земле посевы сгнили на корню. Недород случался примерно каждое десятилетие, при этом проблемы с продовольствием усугублялись постоянными войнами и набегами разбойников. Учитывая значительное сокращение населения, нехватка еды не должна была стать серьезной проблемой, однако голод все же регулярно возвращался, во многом из-за непрекращающихся битв Столетней войны.
Период 1430-х ознаменовался исключительно суровыми зимами. По меньшей мере семь лет стояли продолжительные морозы и бушевали жестокие штормы. Зимой 1431/32 года французские виноградники сильно пострадали от мороза, когда очаг постоянного высокого давления над Скандинавией вызвал сильные холода в Британии и на большей части Западной Европы. В Бискайском заливе бури уничтожили десятки кораблей, сотни людей погибли. Далеко в Атлантике венецианское судно, следовавшее в порт Брюгге, сбилось с курса из-за свирепого десятидневного северо-восточного шторма. Команда покинула корабль в открытом океане на следующий день после Рождества 1431 года и, проявив чудеса мореходного искусства, 14 января на небольшой шлюпке благополучно достигла побережья Норвегии[89]. Годичные кольца дубов с юга Англии свидетельствуют о череде трудных лет с холодными зимами и веснами, а также с несколькими теплыми летними сезонами между 1419 и 1459 годами. Голод 1433–1438 годов, распространившийся по всей Европе, по масштабам был почти сопоставим с Великим голодом. К 1440 году в Британии практически исчезло виноградарство. Лишь в Или на востоке Англии виноградники дожили до 1469 года, когда после многих лет производства кислого сока из недозрелых плодов их эксплуатация окончательно прекратилась.
Первые признаки восстановления хозяйства во Франции стали появляться с окончанием Столетней войны в 1453 году, во времена более умеренного океанического климата. Во второй половине века значительно выросло производство зерна, поскольку вновь начали возделываться земли, заброшенные после Черной смерти. Многие регионы больше не сталкивались с нехваткой продовольствия по меньшей мере до 1504 года. Зерно стало настолько дешевым, что многие производители перешли на животноводство и другие, более прибыльные виды сельского хозяйства. Крупный рогатый скот и овцы были для землевладельцев отличными инвестициями и хорошей страховкой от неурожаев даже в те неблагополучные годы, когда фермеры-арендаторы и бедняки голодали. Кроме того, людей кормила рыба. Между 1460 и 1465 годами канцлер Франции построил недалеко от Лассе большой пруд с 40-метровой плотиной. Искусно сделанное заграждение имело три стока и формировало поросшее тростником озеро площадью 54 га и глубиной 6 м, где откармливались тысячи рыб. Каждые три или четыре года сливные отверстия открывались, вода уходила и можно было собрать множество рыбы, чем и пользовались местные рыботорговцы. Пока помещик подсчитывал прибыль, крестьяне распахивали влажную землю ниже плотины, сеяли на ней овес или пасли скот[90].
Эти благоприятные условия сохранялись и в начале XVI века. Даты сбора урожаев винограда указывают на длительный период теплых весенних и летних месяцев между 1520 и 1560 годами, тогда как три года, с 1527-го по 1529-й, были холодными, и виноград собирали довольно поздно[91]. В Англии 1520-е ознаменовались пятью необычайно урожайными годами подряд, и люди быстро привыкли к изобилию. Внезапное резкое похолодание в 1527 году сразу создало угрозу народных волнений. В книге записей мэра Нориджа (Восточная Англия) отмечалось, что «запасы зерна были столь скудными, что под Рождество городские простолюдины готовы были восстать против богатых»[92]. В то же время в деревнях жизнь в основном текла как и прежде. Разнообразие зерновых культур, натуральное хозяйство, реалии голода и смертей незначительно менялись с годами в сельских районах Англии и Франции. В то время технологии земледелия оставались весьма примитивными, и адаптация к теплым и холодным циклам была непростой задачей.
Поделиться книгой: