Помоги проекту - поделись книгой:
Красиков Сергей Павлович
Возле вождей
В настоящем издании используются фотографии из архива автора книги, его сослуживцев по охране Кремля, а также из газет и журналов 20—40-х годов, поэтому качество их воспроизведения не всегда отвечает современным требованиям. Издательство в связи с этим приносит читателям свои извинения.
ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА
«Возле вождей» — так называется новая книга, которую мы выносим на суд читателя в серии «Жестокий век: Кремлевские тайны». Принадлежит она перу писателя Сергея Красикова. Название этой книги не случайно. Прежде чем стать профессиональным литератором, Сергей Красиков продолжительное время служил офицером охраны Московского Кремля, так что многие дворцовые тайны знает, что называется, не понаслышке. Сам он по этому поводу говорит, что «на кремлевском Олимпе коммунистических «богов» от Сталина до Горбачева повидать пришлось всякое…». И это, как сможет убедиться читатель, познакомившись с книгой, совсем не пустая фраза.
По делам службы автору действительно довелось неоднократно встречаться со многими кремлевскими вождями, видеть их в быту, знать членов их семей, ближайшее окружение. Все это позволило ему передать свои впечатления ярко, эмоционально, со знанием многих тонкостей, деталей, подробностей жизни за Кремлевской стеной. Читатель увидит, как меняло наших государственных мужей, и чаще всего, к великому сожалению, не в лучшую сторону, присвоенное ими право на неограниченную власть. Как безмерное желание утвердить во всем свое «я», неуемная жажда восхваления, доведенная до абсурда, делали вождей в глазах народа не только смешными, но и жалкими. Отсюда в книге сквозит не только искреннее авторское сожаление, но и сочувственная улыбка, а подчас и едкий сарказм.
Безусловно, не все в книге бесспорно. Авторские утверждения, выводы и оценки могут быть восприняты с непониманием, а может быть, даже с раздражением. И в этом нет ничего удивительного, поскольку каждому свойственно видеть, чувствовать, переживать те или иные события, явления по-своему. Главное — а это мы продолжаем исповедовать в нашей книжной серии «Жестокий век» — то, что автору дается полная возможность высказать свою точку зрения, осмыслить время и события, им пережитые, как говорится, со своей колокольни. Прав он или не прав в своих выводах — судить Истории.
Между тем было бы несправедливо не отметить ту скрупулезность, с которой автор исследует не только следствия, но и причины, их породившие. Его горькое сожаление по поводу распада великой страны с названием СССР, утраты народом жизненных ориентиров, разгрома многонациональной культуры, думается, будет правильно понято и оценено читателем. Неравнодушие, которым наполнены страницы этой своеобразной книги, делает ее редкой и чрезвычайно интересной, и в этом может убедиться каждый, кто ее прочтет.
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Да ведают потомки православных
Земли родной минувшую судьбу
Эта книга не просто вкусно испеченная, а испеченная с изюмом и потому является изюмительной. Выйти в свет она могла в семидесятых годах двадцатого столетия, да канула в Лету, так и не появившись.
Около двадцати лет прослуживший в различных ведомствах Кремля, я, разумеется, знал нечто такое, чего не знали, да и вряд ли узнают обыкновенные смертные, и потому в меру возможного пытался приоткрыть в своей книге завесы на тайны тайн из жизни их величеств и ваших вашеств членов Политбюро, для чего вел осторожные дневниковые записи.
Не выдержав кремлевского деления лиц на господ и на слуг, я раньше времени сам попросился на минимальную военную пенсию, пригрозив тогдашним непосредственным и прямым начальникам В. Е. Семичастному, В. Я. Чекалову и В. А. Волкову, если они меня не отпустят, пустить себе пулю, а мои друзья журналисты найдут-де возможность поведать миру, почему я наложил на себя руки, отчего им тогда очень не поздоровится.
В. А. Волков больше других проникся моими просьбами и в качестве ходатая стал водить меня из кабинета в кабинет. Однако тогдашний начальник Девятого управления КГБ В. Я. Чекалов отпускать меня из армии ни за что не хотел.
Зачем отпускать своего журналиста, неоднократно прославлявшего деяния соответствующих служб в газетах и журналах?
Но Волков настаивал:
— Не хочет он служить. Грозит застрелиться.
— Почему?
— Потому что многие его сослуживцы ходят уже в полковниках, а он все еще в капитанах.
— Так выдвиньте на майора.
— Он уже не хочет. Говорит, хватит с меня. Просит отпустить. И я поддерживаю его просьбу. Ибо взвинчен он и действительно может сотворить непредвиденное. Я его знаю.
— Ничего он не совершит, — упорствовал Чекалов. — Отберите у него оружие. Пусть несет службу безоружным.
— Но?..
— Никаких «но». Исполняйте…
Обеспечивать безопасность членов Политбюро безоружным мне до того не случалось. Да и как ее обеспечить, если, скажем, террорист попрет на охраняемого не с пистолетом даже, а с ножом. Что станешь предпринимать? Кричать: «Мать твою перематъ, не смей!» Или: «Ты что это вздумал, негодник эдакий? Чем тебе не понравился такой красивый, такой пригожий Леонид Ильич?..»
Потому на пятый или шестой день я, безоружный, провожающий во Внуково II в очередное турне Генсека, подошел к председателю КГБ В. Е. Семичастному и в упор спросил:
— Владимир Ефимович, сможет ли безоружный сотрудник обеспечить безопасность охраняемого?
— В каком смысле безоружный? — поинтересовался начальник ведомства государственной безопасности.
— В прямом. Меня по указанию Владимира Яковлевича Чекалова лишили права ношения личного оружия и на службу посылают безоружным.
— Вы что, разыгрываете меня? — удивился Семичастный.
— Как можно? Наведите справки. Моя фамилия Красиков. Капитан Красиков.
По возвращении с задания нас с Волковым срочно вызвали к Чекалову.
— Не унимаешься, мать твою. Уймем! Не могу я тебя уволить. Есть приказ председателя лиц с высшим образованием не увольнять.
— Побойтесь Бога, Владимир Яковлевич! Какой вам от меня прок. Я с высшим образованием работу себе найду. А человек без образования ни работы на гражданке не найдет, ни семьи не сможет содержать. Мало ли какие приказы начальство отдает. Армия и органы сокращаются на одну треть, и что же, среди нескольких миллионов сокращенных не найдется ни одного человека с высшим образованием?
— Считай, уговорил. Завтра же позвоню в ЦВЭК (Центральную врачебно-экспертную комиссию) на предмет увольнения тебя из органов.
— Позвоните сейчас.
— Не веришь, что ли? Сказал, завтра.
— Позвоните сегодня, — канючу я.
— Сегодня так сегодня. — Снизошел генерал. Снимает трубку и говорит начальнику ЦВЭК: — На этой неделе к вам на обследование придет наш сотрудник — капитан Красиков Сергей Павлович, проверьте состояние его здоровья на предмет увольнения.
— Спасибо, товарищ генерал, — говорю я.
— Рано благодаришь, — взрывается Чекалов. — Если врачи не найдут причин для отчисления из армии, будешь вкалывать у меня, как медный котелок.
О, удивительная военная речь! Всем известно, что медный котелок никак вкалывать не может. Вкалывать может иголка, шило, пешня, кирка, лом, наконец. Но я уже был на седьмом небе, ибо знал: раз позвонил в ЦВЭК сам начальник управления и попросил медиков осмотреть служивого как перед увольнением, то ясно, что делается это неспроста, и врачи из кожи вон вылезут, но найдут причины для увольнения пациента именно по состоянию здоровья.
Почему же уходил я из столь престижного ведомства по собственному желанию? Потому что ежечасно, ежедневно сталкивался с фальшью сильных мира сего. На словах они за социальное равенство всех на земле, а на деле и не помышляли ни о каком равенстве.
Мои родители и младшие братья как были, так и оставались низко оплачиваемыми чернорабочими. Я с семьей из трех человек жил в одиннадцатиметровой комнате, потом — в четырнадцатиметровой и, наконец, получил отдельную полуторакомнатную квартиру, размером в двадцать три квадратных метра, окнами выходящую на Молодогвардейскую улицу. Дом был возведен из железобетонных блоков, и на каждое появление на трассе тяжелой грузовой автомашины начинал подвывать ей всеми железными фибрами чуть ли не за километр до подхода к дому, и продолжал подвывать на таком же расстоянии при прощании, столь трогательно и заунывно, что впору было на стену лезть или бежать из дома от вредного шума.
У начальства, разумеется, квартиры были в кирпичных, звуконепроницаемых домах, гораздо большего метража и самых современных удобств.
…Врачи ЦВЭКа не без оснований обнаружили у меня достаточно заболеваний, чтобы без особых проволочек комиссовать из армии. Без телефонного звонка начальника Девятки они, может, и сделали бы то же самое, но только со значительной задержкой.
При работе в Кремле, как уже выше говорилось, мною велись осторожные дневниковые записи. При моем уходе на пенсию наша семья распалась, и я стал жить вдвоем с мамой на одну скудную пенсию, исчисляемую ста семью рублями. Мама пенсии не получала, так как необходимых документов для оформления пенсии в свое время не собрала, а при «укрупнении» Хрущевым колхозов совсем не знала, где их теперь найти. Потому жила со мной, на средства мои и моих братьев, которые педантично высылали ей кое-какие деньги на прожитье.
Кстати сказать, на руках у мамы имелась справка о добровольной сдаче ею в двадцатых годах в коммуну двух коров, двенадцати овец и двух коней с телегами, плугами и боронами, оцененных по тем временам в достаточно круглую сумму. В справке значилось, что подательнице сего документа государство по первому требованию с индексацией по последним ценам обязано деньги за сданное имущество выплатить, но «забыли» указать, какие ведомства обязаны это сделать. Зато мама по случаю и без случая уверяла соседей, что она человек вполне обеспеченный, так как даже на проценты с причитаемой ей суммы сможет безбедно существовать до конца своих дней.
О, святая русская наивная простота! Сколько еще прохвостов примерят тебя, раздев и пустив Русь нагишом по миру.
Разумеется, никому и никогда Советское правительство за отобранный скот и инвентарь ни копейки не выплатило, а кто настойчиво этого добивался, тот изведал «радостей» Соловков и Артына, от одного упоминания о которых пробегала дрожь по спине.
Чтобы как-то сводить концы с концами, мне приходилось прирабатывать редкими литературными выступлениями с чтением своих произведений. Для чего требовалось часто выезжать в длительные командировки.
Однажды, поотсутствовав несколько месяцев, я по возвращении неожиданно обнаружил, что мама пускала на квартиру некоего гражданина Н., который за несколько часов до моего приезда попросту слинял. Попытавшись узнать у мамы, что это был за человек, я, к сожалению, натолкнулся на полное непонимание. Мама понесла такое, чему нельзя было не удивиться. Сначала заявила, что гражданина Н. привел к ней мой сын. На что сын заметил: «Бабушка, не сочиняй небылиц». Тогда мама начала уверять, что Н. привела к ней соседка по дому, некоторое время работавшая со мной на радиостанции «Юность». Соседка при этом захотела посмотреть маме в глаза, однако встретиться с соседкой мама не пожелала.
Было ясно, сексота подослали в квартиру соответствующие органы затем, чтобы узнать, не пишу ли я неугодной властям книги. Сексот убедился: пишу. И в доказательство моей криминальной деятельности выкрал и рукопись, и дневниковые записи.
Обескураженный, я отправился в партком КГБ и попросил вернуть мне похищенное или назвать имя человека, побывавшего в моей квартире. Партком обещал разобраться.
Чтобы не подвергать маму ненужным испытаниям, я вывез ее на жительство к ныне покойному брату Алексею в Красноярск-26. Рукописи и дневников я так и не нашел. Книгу написал по воспоминаниям и, если в ней что-то не совсем в порядке с хронологией, заведомо прошу прощения.
По этическим соображениям я не называю всех имен и лиц, на рассказы которых опирался при написании этой книги.
Философы древности говорили: «Я сделал все, что мог. Если сможете, сделайте лучше».
АХ! ОХ! А В КРЕМЛЕ ПЕРЕПОЛОХ!
Ох-ох! Ох-ох!
А в Кремле переполох.
По тропе проталиной
Эта басня была написана мною, когда И. В. Сталин разыграл кремлевскую охрану, что называется, «в подкидного».
Известный киноактер Михаил Геловани, желая лучше вжиться в роль вождя, испросил разрешения три дня в месяц находиться около Верховного, дабы лучше изучить его манеры держаться, двигаться, говорить, и так преуспел в искусстве перевоплощения, что хозяин рискнул проверить идентичность двойника с оригиналом перед кремлевской охраной.
Для экзамена был выбран один из осенних вечеров. Договорились с Геловани и членами Политбюро ЦК партии в 18.30 одновременно выйти из первого и третьего подъездов здания правительства и проследовать в Большой Кремлевский дворец на импровизированный ужин.
Ровно в 18.30 Геловани в форме генералиссимуса в окружении членов Политбюро, а Сталин в такой же форме, только в сопровождении прикрепленного к нему охранника Хрусталева, одновременно вышли на кремлевский двор. Наружную службу сразу же залихорадило. Большая ее часть пошла сопровождать Геловани, меньшая — начала метаться от одного Верховного к другому, и лишь совсем маленькая группа людей из охраны почетным эскортом последовала за Сталиным.
Как не помешался от поступающей информации ответственный оперативный дежурный Кремля Колотушкин, ума не приложу. По первому звонку ему сообщали, что из третьего подъезда в полном одиночестве вышел Хрусталев (по оперативным соображениям доклад делался по прикрепленному) и вдоль фасада движется к первому подъезду здания правительства. А по второму звонку докладывали: «Из первого подъезда здания правительства вышел с соратниками Раков (второй прикрепленный вождя) и пересекает кремлевскую площадь по направлению к Большому Кремлевскому дворцу».
Ежу понятно, что ответственному оперативному дежурному Кремля было от чего потерять голову: по территории Кремля одновременно шествуют два Иосифа Виссарионовича Сталина, и оба в форме генералиссимуса. Предположить, что вождь проделывает с охраной злую шутку, ответственный дежурный не мог, а потому на звонивших распалялся, доуточнял, заискивал, лебезил, дабы добраться до истины…
Ни первому, ни второму из звонивших он, разумеется, не мог сказать, что двух Иосифов Виссарионовичей Сталиных в природе нет, ждал признания ошибки одним из звонивших… А охранникам наружки помимо сообщений нужно было еще и безопасность вождей обеспечивать, потому сообщения их были предельно краткими и касались лишь сути дела. В голове ответственного дежурного Колотушкина каша заваривалась густая-прегустая, и кто ее будет расхлебывать, ведомо было только Генсеку.
Я с большинством наружки увязался за Геловани и образумился только у Благовещенского подъезда Большого Кремлевского дворца, куда с редкими сопровождающими, чуть припозднившись, подошел сам бог, сам царь, его величество Иосиф Виссарионович Сталин.
— Кого вы сопровождали? — строго спросил он сотрудников наружки.
— Товарища Сталина! — бойко отрапортовал самый находчивый.
— Товарища Сталина? — изумился Верховный. — Извольте тогда ответить, кто же перед вами?
— Перед нами… перед нами… перед нами… — заморгал служака, — вы, товарищ Сталин!
— Сколько же в Кремле товарищей Сталиных? — не унимался вождь. — Хрена от пальца отличить не можете, охраннички липовые. — И, хлопнув входной дверью, проследовал во дворец, где, еле сдерживая смех, его ожидало Политбюро во главе с… Геловани.
Но профессиональный актер не мог простить прекрасно сыгранной роли талантливому статисту.
Хохот был готов раскатиться осенним громом по анфиладам дворца, однако «святой Лаврентий», приметив в глазах Верховного тучу, мгновенно переориентировался.
— А вы, Красиков, почему опростоволосились? Столько раз дежурили у квартиры вождя, неоднократно удостаивались чести личного разговора с Генеральным секретарем, а понеслись за Геловани? Неужто сходство столь идентично, что не различили?
Берия намекал на оспенное лицо Сталина, и первое, что напрашивалось сорваться с языка для объяснения ситуации: в сумерках различия сглаживаются. Но подспудным чувством я догадался: Берия провоцирует меня именно на такое объяснение. Верховный, походя видимо, обидел председателя Комитета госбезопасности, и тот изыскивает способ «возвращения долга» через подставных лиц. В данном случае через меня.
— Почему же нет различия, Лаврентий Павлович? Очень даже разительные различия имеются, — отвечаю. — У товарища Сталина осанка и манеры природные, выработанные годами. В них пластичность и собранность, воля и убедительность, интеллигентность и мудрость. У товарища же Геловани они только намечаются и потому выученные, вымученные, театрализованные, если хотите. Спутать лица никак нельзя. Я и не спутал, а лишь присоединился к большинству…
— Что-о-о? — побагровел Сталин. — Вы, будучи уверены, что товарищ Сталин оставлен без охраны, кинулись к ошибающемуся большинству? К переохраняемо-му Геловани? Правильно я вас понял?
— Так точно, товарищ Сталин, вы поняли меня правильно. Ошибающееся большинство перетянуло меня на свою сторону и повлияло на выбор ситуации.
— Ошибочным оказался выбор. Преступным, можно сказать. — Прищурился Сталин. — Хорошо хоть не оправдываетесь. Другие вон ловчить стали… — И, сменив гнев на милость, добавил: — Впредь перед принятием решения соображайте. Думайте. Вы еще человек молодой. На вашем пути всякое может встретиться: и ошибающееся большинство, и устойчивое меньшинство. Учитесь правильно ориентироваться в ситуации.
Проверка убедила нас, что охрана слабо знает в лицо членов правительства. Мне известно, что готовят ее по фотокарточкам и по инструкциям. Следует пересмотреть подготовку и обучение охраны. Заставить готовить ее по документальным фильмам, по персоналиям, по ориентированию на местности, по привычкам охраняемых, по их манерам двигаться, говорить, по одежде.
— Учтите это, товарищ Спиридонов, — обратился на прощание Верховный к стоящему неподалеку коменданту Кремля. И, взмахом руки отпустив охрану, увлек свиту на собственную половину Большого Кремлевского дворца.
После проверки в воинских подразделениях началась невообразимая переподготовка. Отделами службы в каждой части по два и по три раза в неделю демонстрировались отрывки из документальных и хроникальных кинофильмов перед караульными, заступающими в наряд.
Додумались даже сходных двойников из службистов для каждого члена Политбюро подобрать, которые стали прогуливаться через импровизированные стендовые посты.
Однако испытания с двойниками продолжались недолго. Подобранные в двойники офицеры, желая получше вжиться в роли, не только начали копировать положительные привычки, присущие оригиналам, но порой и запомнившиеся им комические стороны охраняемых.
Так, ныне покойный Петр Кабанов, вжившийся в роль вождя, и Николай Минеев, заменяющий В. М. Молотова, ни с того ни с сего около учебного поста принялись обсуждать поведение тогдашнего Председателя Организации Объединенных Наций Трюгве Ли.
— Нэ правильно вэдет сэбья этот Трюгвэ Лис, — по-сталински возмущался Кабанов. — До сих пор, поны-маешь ли, нэ принимает в Объединенную Нацию Китайскую Народную Рэспублику. Нэльзя долго тэрпеть такой бэзобразия.
— Ти, как всегда, прав, Коба! — уступчиво соглашался Молотов — Минеев. — На первом же заседании снова поставим вопрос о приеме Китайской республики в ООН…
— Поставьте! Поставьте! Да понастойчивее. Бэзобра-зиэ! Государство с миллиардним населением до сих пор не принято в члени ООН, — сердился Сталин — Кабанов и важно шествовал на шаг впереди перед Молотовим — Минеевым.
Такие сценки разыгрывались, разумеется, перед друзьями-сослуживцами, а не на глазах командования. Но имеющий уши да слышит, а имеющий очи да видит.
Услышали и увидели инсценировки на вождей те, кому в обязанность входило все видеть и слышать. А увидев и услышав, страшно перепугались.
Мыслимое ли дело: сегодня переодетые в вождей двойники обсуждают политические вопросы, а завтра им в голову взбредет бытовые вопросы членов Политбюро разрешать… Куда занесет их молодая, необузданная фантазия, одному Богу ведомо. А шишки да тумаки учителям получать.
Поделиться книгой: