Помоги проекту - поделись книгой:
Это приводит нас к следующему вопросу: когда все переедут в город, кто останется управлять фермами? Ответ: практически никто. Вот «практически ни о ком» — о невидимых тружениках, которые до сих пор выращивают пищу, поддерживающую жизнь во мне и в вас, — мы и поговорим дальше.
Часть вторая. Еда
Ведь все вперед идет гигантским шагом;
Вы сами знаете, в каких размерах!
В народе все потребности растут;
Того, чем прошлый год мы обходились,
Оказывается, уж мало в этом…[3]
5. Взращиваем зерно
Коль вам дано провидеть сев времен
И знать, чье семя всхоже, чье — не всхоже,
Вещайте…[4]
С запада на восток от Чикаго до Шайенна и с севера на юг от Фарго до Уичито простирается участок страны, формой напоминающий сердце. Настоящее человеческое сердце, я имею в виду, а не ту ерунду, которую рисуют на открытках. В самом его центре, как раз там, где легочная артерия пересекала бы аорту, стоит Су-Сити — самый, возможно, непритязательный город во всех Соединенных Штатах. Я выросла недалеко от него, в Хартленде, в сердце сердца страны[5].
Образование там зачаточно и весьма неполно. Переехав в Калифорнию, я, например, узнала, что быть выходцем со Среднего Запада — стыдно. В первом семестре магистратуры мне довелось делить лабораторный стол с парнем из Лиги плюща, представителем интеллектуальной элиты. Выяснив, откуда я родом, он с изумлением воскликнул:
— Боже, что вы там вообще
— Еду для вас выращиваем, — ответила я, мысленно разделив мышечную массу собеседника на его способность разгребать лопатой снег.
Я не слишком погрешила против истины. Территория Хартленда составляет лишь 15 % общего размера Соединенных Штатов, но именно здесь находится больше половины всех пашен Америки. Я росла «горожанкой», однако отлично понимала: город наш существует только для того, чтобы было кому резать скот, вскормленный кукурузой, которая выращена на полях, простиравшихся вокруг на многие километры.
Откуда вы? Я спрашиваю сейчас не о том, где вы родились, — скорее о том, где выросли. Что бросается в глаза первым, когда вы едете в машине? Пустыня? Океан? Равнины? Горы? Деревья? Здания? Еще одно уточнение: если ваш мир рухнет, а вы лишитесь сразу всего, куда обратится ваш взор и устремится ваше сердце?
Я из Остина, штат Миннесота, — как и мои родители, и родители моих родителей. Там есть большой завод и несколько маленьких ресторанчиков, в основном придорожные кафе или закусочные. Северная граница города проходит по кладбищу, где однажды и закончились бы мои дни — скорее рано, чем поздно, поскольку чего в Остине точно нет, так это крупной больницы.
Ради визита к врачу нам, как и остальным горожанам, приходилось ехать на 60 км северо-восточнее: там была ближайшая клиника. Меня, как самую младшую, не могли оставить дома и брали с собой. Заболевший занимал заднее сиденье, я садилась рядом и хмуро созерцала плывущие за окном бесконечные поля — километр за километром, год за годом.
В ноябре пашни пусты, черная почва присыпана инеем. Наступала зима, все вокруг становилось белым, и я уже не могла различить линию горизонта среди окружавшего нас бескрайнего и бесцветного пейзажа. В апреле весь этот снег, будто по щелчку пальцев, превращался в непролазную грязь, а канавы по обе стороны дороги заполнялись талой водой. В мае я приоткрывала окно, чтобы вдохнуть густой запах вспаханной почвы, пока огромные механические культиваторы прорезали в ней борозды. Они ползали туда-сюда со скоростью примерно 9 км/ч, напоминая одиноких металлических чудовищ, протаптывающих тропу во время обхода своей территории.
К 1 июня кукуруза и соевые бобы занимали свои места в почве. Весенние дожди в Миннесоте никогда не подводят земледельцев, так что вскоре из земли показывались тонкие зеленые листочки. Спустя еще неделю следом за ними появлялись ярко-зеленые овалы, — принималась соя. Лето подводило итоговую черту, и посевы всходили — сантиметр за сантиметром, метр за метром, — одевая в зеленый все вокруг.
Кукуруза и соя — странные соседи по полю, часто живущие бок о бок, но очень разные по сути. Сою сложнее
В октябре снова наступала пора тракторов. В их кильватере тащились огромные комбайны, поглощающие все на своем пути. К Хеллоуину вся страна покрывалась неровной щетиной жнивья, над которой то тут, то там торчали высохшие оболочки початков — единственные свидетельства летнего триумфа жизни. В ноябре приходили первые заморозки, кто-то из нас заболевал, и для меня цикл начинался снова.
Если выпадает такая возможность, я и сейчас проезжаю те же 60 км из Моуэра в Олмстед и обратно, каждый раз по одной дороге — той же, по которой мы часто путешествовали семьей. Я веду машину и внимательно смотрю по сторонам в надежде встретить привычные следы посадок, роста и сбора урожая. То, что остается неизменным, успокаивает меня, пусть даже в остальные дни мое внимание сосредоточено на отслеживании перемен.
В отличие от многих маленьких американских поселений Остин не город-призрак; в каком-то смысле он всегда процветал. Несколько сотен его домов были крошечным островком в океане соевых бобов, люцерны и кукурузы. Эти два с половиной квадратных километра, на которых стоял город и теснились окраинные фермы, лет до 17 были для меня целым миром. Позднее оказалось, что весь мир так же увядает, возрождается и цветет, как поля Моуэра.
Сегодня пашни округа, где я родилась, производят почти в три раза больше пищи, чем в 1969 году. Это верно и для планеты в целом: все остальные поля также производят втрое больше ресурсов, чем тогда. Раньше в год мы получали миллиард тонн злаковых, сейчас — 3 млрд. При этом — удивительно! — количество отданных под земледелие территорий за это время особенно не увеличилось, ни в Америке, ни в других странах.
Так как же нам удается выращивать в три раза больше пищи, если полей стало лишь на 10 % больше? Ответ кроется в колоссальном росте урожайности — объема зерна, собираемого с отдельного участка почвы.
Бушель — это мера, которая в ходу уже 1000 лет, даже дольше. Один бушель урожая поместится в 30-литровую корзину — тяжеловато, но не неподъемно. Бушель зерна весит 22–27 кг, чуть больше, чем вы можете провезти в багаже, когда летите самолетом. Пятьдесят лет назад участок земли размером с баскетбольное поле должен был производить один бушель кукурузы. Сегодня для этого понадобится площадка размером с два парковочных места.
Рис и пшеница демонстрируют такую же потрясающую урожайность: 50 лет назад она была в два раза ниже. Соя, ячмень, овес, рожь и просо практически не отстают от лидеров. Кофе, табак, сахарная свекла — те же фантастические цифры. Когда я проводила исследование для этой книги, мне не встретилось ни одной культуры, не показывавшей заметный прирост урожайности за последние полвека.
За очень, очень малым исключением все поля на планете Земля приносят нам сейчас
Каждому растению на Земле, будь то куст помидоров, бобовый стебель или пшеничный колос, необходимы вода и питательные вещества. Без них оно не сможет выжить и вырасти. Получить все это оно может только из почвы, сложной смеси каменной крошки и органических останков, столетиями, если не тысячелетиями перегнивавших под нашими ногами.
У разных видов растений разные нужды, и каждая горсть почвы являет собой уникальное сочетание ресурсов. В природе экосистемы рождаются на стыке разнообразия ландшафтов и требований каждого конкретного вида растительности, его населяющей; потому-то экосистема лугов и пастбищ так не похожа на экосистему заболоченных земель или тропический лес. Но пахотное поле — вид местности, созданный руками человека и призванный обеспечить всем необходимым лишь одну-единственную культуру, которую выращивают именно на этом участке. Почва на нем становится идеальной для монокультур потому, что ее дополнительно удобряют и орошают. Обеспечить нужное количество удобрений и воды фермерам помогают инженеры и ученые; за прошедшие 50 лет они вместе добились в своем деле гораздо большей эффективности.
С 1969 года мировое потребление удобрений выросло в три раза, пропускная способность ирригационных систем увеличилась вдвое. Сейчас нашим полям достается гораздо больше подкормки и воды, чем когда-либо, и они платят нам щедрым урожаем. К сожалению, у этих прекрасных условий есть и «побочные эффекты».
Пахотные поля просто переполнены питательными веществами, сходными с теми, которые содержатся в соседних почвах. Воды здесь ровно столько, сколько необходимо. Сочетание этих двух факторов делает поле «жильем класса люкс» для каждого сорняка в округе. К тому же эти земли еще до вмешательства людей были домом для бесчисленных насекомых, грибов и бактерий, готовых съесть все доступные части растения до того, как они попадут к нам на стол. Чтобы контролировать этот процесс и не дать уничтожить монокультуру, фермеры используют пестициды, ядовитые для сорняков, насекомых и микроорганизмов, а иногда — опасные для людей.
Каждый год во всем мире на посевы распыляется 5 млн т пестицидов — примерно 0,5 кг на каждого из нас. Производится их сейчас в три раза больше, чем в 1969-м. Каждой культуре нужны свои «защитники». Тропические теплицы тонут в тумане хлороталонила, спасающего клубнику от гнили; рисовые плантации Китая, Японии и Кореи опрыскивают тысячами тонн хлорпирифоса, сдерживающего размножение насекомых. Миллионы гектаров полей залиты артазином, оберегающим культурные растения средних широт от вторжения сорняков. Что касается объемов удобрений, применяемых повсюду, это число находится за гранью воображения. Все эти меры сделали наши поля абсолютно безопасными для растений, которые мы решили культивировать и заготавливать. Посевы растут крепкими и здоровыми, защищенными от всего, что может съесть урожай раньше нас, и не подозревают о сорняках, крадущих у их диких собратьев столь необходимый солнечный свет.
Еще важнее (и сложнее) понять вот что: кукуруза, соевые бобы, пшеница и рис на наших полях не те же, что 50 лет назад. Сейчас мы выращиваем их усовершенствованные версии.
Самые ценные части растений — гипертрофированные ткани: плод, семя, стебель или корень, насыщенные сахарами, маслами и белками. У культурных растений гораздо меньше этих тканей, чем у дикорастущих. Доводилось ли вам когда-нибудь собирать дикую чернику, выкапывать дикий картофель или пробовать дикий виноград? Все они заметно меньше и часто не такие вкусные, как их аналоги из магазина. Это верно и для предков пшеницы, риса, кукурузы и других зерновых, к которым мы привыкли. Окультуривание диких растений ради их питательных семян — это тысячелетия искусственного отбора, начатого нашими пращурами.
В начале XIX века уже известные практики селекции растений начали активно развиваться — благодаря тому, что агрономы научились применять законы перекрестного скрещивания, открытые еще монахом Грегором Менделем. Он вывел их, пока разводил горох в монастырском саду. В экспериментах участвовали сорта с желтыми и зелеными горошинами, которые могли быть выпуклыми или с перетяжками. В 1920–1930-х годах ученые специально скрещивали отдельные растения на исследовательских полях и в теплицах, скрупулезно фиксируя достоинства и стойкость «отпрысков» относительно «родителей». Гибриды создавались за счет перекрестного скрещивания растений первого поколения и получали необычные характеристики, становившиеся все более выраженными. Для того чтобы увеличить разнообразие, ученые запускали новые мутации. Больше чем за полвека они модифицировали все основные зерновые культуры на планете Земля и большую часть фруктов и овощей, руководствуясь только общими знаниями о генетике растений. Результат превзошел все ожидания: между 1900 и 1990 годами урожайность зерновых утроилась. Будущее сулило еще больше прорывов.
ДНК — дезоксирибонуклеиновая кислота — вещество, присутствующее во всех живых клетках. Его молекула имеет форму перекрученной цепи, состоящей из индивидуальных звеньев. Этих звеньев в природе не так много, но каждое живое существо, будь то гриб, человек или пальма, — результат неповторимого сочетания всего пары дюжин из них. Ключ к уникальности — длина каждой цепочки. ДНК плесени состоит из нескольких миллионов звеньев, человека — из миллиардов, растения — из триллионов.
Азбука Морзе состоит из сигналов, которые мы воспринимаем как короткий и длинный гудок. Если записать их, цепочка «точек» и «тире» позволяет передать любую информацию: от сигнала SOS до пяти актов «Гамлета». Код ДНК устроен похоже, но состоит не из слов, а из белков. Это одна большая кулинарная книга, да простят мне такое сравнение. Отдельные «рецепты» из нее — гены, подцепочки из звеньев, описывающих процесс создания нужного белка. Каждый ген — рецепт белка, каждый белок отвечает за выполнение различных задач, иногда очень важных.
В процессе полового размножения цепочки ДНК обоих партнеров сливаются, чтобы сформировать ДНК плода. Так рождается новое существо, обладающее набором генов, отличным от каждого из родителей. Оно заимствует одни белковые цепочки, теряя другие. Агрономы начала XX века скрещивали растения, обладающие нужными качествами, надеясь увеличить проявления последних, и это прекрасно работало, пускай ученые и не могли выделить те участки ДНК, которые подвергались изменениям.
Одним из величайших прорывов ХХ века было открытие метода, позволяющего генетикам разметить всю цепочку ДНК, звено за звеном. Это новое направление науки назвали «молекулярной генетикой»; именно она позволяет точно определять отдельные гены с длинными цепочками ДНК. В 1980-х был усовершенствован новый метод изменения ДНК, не требовавший долго скрещивать «родителей» и ожидать, пока вырастет потомство. Новые рекомбинантные технологии позволили генетикам редактировать последовательность звеньев цепочки ДНК напрямую — стирать, копировать и вставлять фрагменты внутри живого растения. Ученые даже научились брать гены у других организмов и вставлять их в цепочки растений, добавляя молодым росткам белки, которых они иначе никогда бы не получили.
Группа культур, созданных рекомбинантными методами, называется «трансгенные организмы». В обществе они гораздо лучше известны как «генетически модифицированные организмы» (ГМО). Такие зерновые не теряют питательности в сравнении со своими предками, но содержат также «рецепты» белков, делающих их менее требовательными к воде и более устойчивыми к вредителям. Эти растения — улучшенные версии «родителей», которые, в свою очередь, были улучшенными версиями своих «родителей». Отличие только в том, что новое поколение было создано непосредственно на основе собственной ДНК.
По данным Национальной академии наук, которая уже дважды пересматривала вопрос о безопасности ГМО, такие растения не представляют новой угрозы человеческому здоровью, тем не менее исследования продолжаются. Проблема в другом: семена таких растений продаются только горсткой компаний, игравших ключевые роли в их создании. Рано или поздно любой земледелец, решивший возделывать улучшенные версии сои или кукурузы, чтобы не отставать от соседей, связывается с Monsanto или DuPont и проваливается в мир почти что монополистов.
Сегодня, спустя почти 30 лет с начала использования ГМО, 10 % пахотных земель занято именно ими. Почти все соя, кукуруза, хлопок и канола в Соединенных Штатах — трансгенные; все они изобретены после моего рождения. Вся бушующая зелень, на которую я в детстве смотрела из окна машины, разрослась благодаря тому, что кукурузу и сою искусственно адаптировали к росту на полях Миннесоты, где раньше росли обычные кукуруза и соя. В 1900-х годах модифицированные варианты этих культур были представлены впервые; с тех пор их мировые урожаи выросли еще как минимум на 30 % и увеличились в четыре раза относительно цифр на начало ХХ века.
Генно-модифицированные растения все больше приживаются по всему свету. Так справедливо ли то, что семена, способные прокормить человечество, сосредоточены в руках нескольких американских компаний, получивших право решать, делиться ими или нет?
Вторая проблема ГМО — игра в кошки-мышки с пестицидами. Соединения глифосата — самый популярный в США пестицид. Он останавливает деление тканей растения. Для этого его можно точечно наносить на участке, где нужно остановить рост чего бы то ни было, — например, на почву между посевными рядами на поле. Впервые глифосат начали продавать под торговой маркой Roundup в 1974 году; с тех пор на пашнях Соединенных Штатов было распылено почти 2 млрд т этого пестицида.
В 1996-м компания Monsanto, производившая Roundup, вывела на рынок семена «подготовленных» к его действующему веществу кукурузы, соевых бобов и хлопка. В них был введен ген, нивелировавший воздействие пестицида: ткани растений снова могли делиться. Если использовать модифицированные таким образом семена, больше не нужно заливать Roundup точечно между рядами: достаточно распылить его на все поле — и сорняки погибнут, а ГМ-культуры выживут. С тех пор как улучшенные семена вышли в продажу, использование глифосата в мире резко возросло — более чем в 15 раз за последнее двадцатилетие. Сейчас на наших полях пестицидов столько, сколько не было никогда.
Но история на этом не заканчивается. С порывами ветра, пролетающего над ГМ-посевами, их пыльца переносится в соседние экосистемы и включается в процесс опыления. В 1998 году было известно только об одном виде сорняков, устойчивом к глифосату. Сегодня таких насчитывается уже больше 15. Пестициды, как и все вещества, сходные с антибиотиками, становятся менее действенными по мере того, как объекты их действия эволюционируют, вырабатывая резистентность к основному токсину. И тут мы возвращаемся к древней истине: чем чаще мы полагаемся на пестициды, тем меньше от них эффекта.
Есть и еще один повод для беспокойства. В 2015 году Международное агентство по изучению рака постановило, что глифосат (Roundup) — возможный канцероген, ведущий к росту заболеваемости неходжкинскими лимфомами. Поскольку риск увеличивается прямо пропорционально дозе, страдают от этого в основном люди, вынужденные иметь дело с большими объемами пестицида, — наши фермеры.
Странно, но стоит мне заговорить о сельском хозяйстве, как это неизбежно приводит меня в Айову. И дело не только в том, что я выросла в маленьком городке, большинство дорог которого вели туда вполне буквально. Просто именно этот штат всегда нес на себе тяжкую ношу сельскохозяйственных работ всей Америки. Я росла в 1970-х, когда Айова несколько лет производила почти четверть главных культур страны. Эти земли всегда были — и, вероятно, будут — самой урожайной фермой в мире.
Когда я училась в старшей школе, пашни занимали больше 80 % штата. Сегодня, 30 лет спустя, 80 % Айовы — все еще пашни, потому что меньше они здесь не занимали никогда.
Однако отличие все же есть. В 1970-х в Айове было в два раза больше частных хозяйств, чем сейчас; со временем средние фермы уменьшились, а крупные — разрослись. В год моего рождения обычная ферма в Айове занимала около 80 га. Спустя 50 лет это число сократилось вдвое, зато вдесятеро выросло количество ферм размером 80 га и больше (представьте рядом четыре Центральных парка, чтобы оценить этот размер). Крупнейшие фермы Айовы в два раза превышают размерами остров Манхэттен и ежегодно приносят больше миллиона бушелей кукурузы.
Сейчас в Айове чуть меньше 90 000 «основных операторов сельского хозяйства» (то есть фермеров). Это примерно 3 % населения штата, отвечающие за 10 % его экономики. Тяжкая ноша, без иронии.
Теперь немного о деньгах. Если вы хотите заплатить больше за пищу, которая ровно настолько же питательна, насколько ее привычная копия, вам поможет метка «органический продукт» от министерства сельского хозяйства США. Требования к получению такого сертификата основаны на необходимости долгосрочного поддержания плодородности почв, а потому тесно связаны с методами культивации и пробами земли. Другой важный момент — предпочтение механических, а не химических способов борьбы с вредителями, хотя существует длинный список разрешенных для органического земледелия синтетических пестицидов. Согласно документам, отвечающая требованиям продукция создана с целью помочь «восстановить, поддержать и расширить экологическую гармонию». Заметьте: ни слова о качестве самой пищи. Впрочем, независимые исследования показывают, что остаточный уровень самых ядовитых из используемых сегодня пестицидов в органических продуктах значительно ниже, чем в традиционных.
Теперь «органическая» продукция, которую министерство сельского хозяйства считает более подходящей для наших полей, в ассортименте продается в магазинах как более дорогая альтернатива — овощи и фрукты класса люкс, доступные очень немногим.
Я, как всегда, была одновременно права и неправа, говоря своему напарнику по опытам, что в Хартленде выращивают еду для таких, как он. Если быть предельно честной, там используют зерно для разных целей, но по большей части — не для того, чтобы кормить людей.
Возьмем, к примеру, кукурузу. Те, кто вырос в Хартленде, знают: она — не просто зерно. Ее поля — декорации и сцена спектакля нашей жизни, зеленая обстановка наших задних дворов. Среди ее стеблей мы играли в прятки воскресным днем, ожидая, пока взрослые закончат со своим картофельным салатом и наступит время пирога. Среди ее стеблей ловили садовых ужей — по штуке в каждую руку, чтобы поразить родных своей храбростью. И старые «форды» парковали здесь, и хвастались друзьям, что вот-вот уедем из этого крохотного городка, — а сами никак не могли понять, почему «взрослеть» всегда означает «оставлять дом», и все смотрели на холодные звезды над головой.
Соединенные Штаты всегда были райским садом для кукурузы. Даже в 1870 году, когда Гражданская война только закончилась и всюду царил хаос, Америка произвела миллиард бушелей. К 1890-му ежегодный урожай кукурузы вырос вдвое. После Второй мировой войны, во время экономического бума, собирали по 3 млрд бушелей в год.
В семидесятых я была ребенком, а Америка производила 5 млрд бушелей кукурузы каждый год — больше, чем объем урожая всех остальных зерновых культур, вместе взятых. Сегодня ее годовое производство в США составляет 15 млрд бушелей. За последние 50 лет оно выросло на 300 %, притом что кукурузой сейчас занято лишь на 50 % больше полей, чем раньше.
Такое изобилие стимулировало поиски все более и более странных способов пустить кукурузу в дело — точнее, протолкнуть во чрево людское неочевидными методами. Ее можно найти на полках не только в виде муки, но и в виде жвачки, кислот, воска и глутамата натрия, не говоря уже о более привычных крахмале, сахаре и масле. Несмотря на эти усилия, люди потребляют только 10 % годового кукурузного урожая Штатов. Куда же уходит остальное?
Почти половина урожая (то есть 45 % кукурузы, высаженной в удобренную почву и заботливо собранной) вообще никогда не пойдет на пищу созданиям большим и малым. Из второй половины больше миллиарда бушелей (этого хватит, чтобы год кормить 100 млн человек) сразу же превратится в навоз.
6. Вскармливаем скот
Человек и животное — как способ переработки и источник пищи — могила других животных, пристанище мертвецов, живущее за счет смерти других.
Давным-давно жила на Украине одна корова. Точнее, бык. А еще точнее — вол, кастрированный сразу после отлучения от матери. Был он молод, силен, красив и оттого имел множество поклонниц. Среди них оказалась и моя подруга.
Она, журналистка, путешествовала по Восточной Европе, собирая информацию об обрядах и традициях, сопровождающих важные для местных женщин церемонии. В тот день ее сопровождал мужчина, сестра которого готовилась выйти замуж. Они ехали через живописную долину и остановились возле маленького загона для скота, очень аккуратного и причудливо украшенного. В его середине стоял и жевал жвачку одинокий вол.
— Вот его и зарежем к свадьбе, — с гордостью сообщил спутник моей подруги, не сводя довольного взгляда с пышущего здоровьем животного. Не без труда он объяснил, что на праздник будет приглашена вся деревня. Каждый из гостей приготовит к столу свои лучшие угощения, но именно стоящее здесь животное станет главным блюдом церемонии.
Моя подруга смотрела на кроткое создание в загоне и думала о его смерти. Вол на минуту поднял на нее глаза, потом повесил голову, шумно выдохнул в землю под ногами и сорвал новый пучок травы.
В Айове на одного человека приходится девять домашних свиней. Я сомневалась, стоит ли делиться с вами этими данными, благодаря которым перед внутренним взором сразу предстает счастливое семейство, состоящее из мамы, папы, двоих детей и тридцати шести резвящихся вокруг них поросят. Этот образ, пусть и бесспорно очаровательный, несколько далек от истинного положения дел в штате. Суровая реальность такова: большинство жителей Айовы не знакомо ни с одним из 22 млн своих хрюкающих соседей.
В наши дни это вообще большая редкость — чтобы американцы встречались с будущей отбивной, пока она еще бегает. При этом среднее количество блюд, так или иначе включающих мясо, составляет около десяти на душу населения в день. Да и само мясо часто принадлежало раньше минимум десяти разным особям. Каждый час в Соединенных Штатах убивают около миллиона животных. Для этого приспособлены здания размером с аэропорт, а «жертвы» разнятся в зависимости от региона. На Великих равнинах Небраски, Колорадо и Канзаса ежегодно идет под нож 30 млн голов крупного рогатого скота. На так называемом Перьевом поясе, протянувшемся от Арканзаса до Джорджии, каждый год режут по 9 млрд цыплят — невероятное количество! В штатах Верхнего Среднего Запада, окружающих Айову, убивают свиней — по 120 млн за год.
Я шлю вам привет из своеобразного эпицентра свиноиндустрии. Мой родной город, возможно, не тянет на колыбель цивилизации хрюшек, зато вполне может претендовать на звание ее могилы: из общего числа этих животных, каждый год отправляющихся на скотобойню в США, как минимум 6 % перестало дышать в пределах Остина. На северо-западе, аккурат между Четвертой и Восьмой улицами, 1300 человек каждый день убивает 19 000 свиней.
Я ни разу не была на скотобойне: это не такое место, где можно просто постучать в дверь, и тебя пустят. Наша начальная школа одно время водила туда детей на экскурсии — мои старшие братья еще застали их, — но к тому моменту, как я перешла в третий класс, от этого отказались. Среди моих знакомых тем не менее всегда было достаточно людей, работающих или работавших на бойне, поэтому я легко могу описать процесс в деталях в застольной беседе. Реакция остальных гостей на такие истории обычно описывается словом «жалко». Трудно сказать, меня или хрюшек, но одно точно — никто не завидует. Забой скота (как и сами бойни) представляется большинству людей, с которыми мне доводилось обедать последние 20 лет, печальным, если не отвратительным.
Их реакция вызывает у меня удивление, и я пытаюсь защитить честь родного города, с полным правом жительницы этих мест доказывая: скотобойня — место на самом деле приятное и достойное, по крайней мере полное нормальных милосердных людей. Рассказываю им о Тэмпл Грандин, которая лично помогала создать оборудование, позволяющее свиньям отправляться в лучший из миров по одной каждые пять секунд, не травмируя себя и окружающих. Перетаптываясь с ноги на ногу в медленно ползущей, вьющейся змеей длинной очереди (примерно как мы в аэропорту), они и понятия не имеют, что в конце ее их ждет слава, уверяю я слушателей. Боже, да хрюшки, наверное, оказываются в своем поросячьем раю, не успев толком осознать, как туда попали и в чем дело.
Теперь о тех, кто работает на этом производстве… Видите ли, убой скота достойно оплачивается, продолжаю я, гораздо лучше, чем работа официанта в придорожном кафе для дальнобойщиков. И не забывайте про полный соцпакет. А еще на предприятии есть больница, где работники могут получить бесплатное лечение острых и хронических заболеваний. Да, я ни разу не встречала мясников, которым бы нравилась их работа, но, позвольте, все мы поздновато приходим к пониманию, что можно делать то, что любишь, и получать за это деньги, — и все равно продолжаем относиться к этой идее весьма скептически.
Рассказывая об этом, я прикладываю максимум усилий, но ни на шаг не приближаюсь к достижению цели — убедить окружающих в необходимости и гуманности Quality Pork Processors, Inc., корпорации, специализирующейся на убое скота и производстве мяса. На эту тему писал еще Эптон Синклер, и, как бы я ни живописала современный производственный процесс, до нарисованных им в «Джунглях» (1906) картин мне далеко. Но самое абсурдное в этих беседах — то, что мы обсуждаем забой скота и едим мясо. Я не раз рассказывала свои истории,
Из 7 млн свиней, каждый год прибывающих в Остин, большая часть покидает его в виде тушенки, которую съедят потом в 80 странах мира — по одной банке за каждые 78 миллисекунд. До этих данных я за обедом обычно не добираюсь, остановленная безжалостным требованием этикета — «давайте сменим тему», но при каждой возможности настаиваю: мы должны говорить о мясе больше. Мы обязаны говорить о нем, ведь мы так много его едим.
С 2011 года мировое производство мяса превысило 300 млн т в год — это в три раза больше, чем в 1969-м. 97 % мясопродуктов получены в результате забоя коров, кур и свиней. Пятьдесят лет назад они же обеспечивали почти 90 % от общего количества мяса. Бремя прогресса, однако, для них неравнозначно. По сравнению с 1969 годом количество говядины удвоилось, а количество убитых коров уменьшилось вдвое, производство свинины выросло в 4 раза, а убитых свиней — только в 3 раза, курятины стало больше в 10 раз, а убитых куриц — в 6. Добавим более триллиона яиц, которые несушки откладывают каждый год, — вчетверо больше, чем в 1969-м. Невольно возникает ощущение, что XXI век запомнится как очень мрачный период в истории куриного царства.
Для остальных продуктов животного происхождения эта статистика тоже справедлива. Особенно поражает молоко: в Штатах его сейчас в 3 раза больше, чем 50 лет назад, а молочных коров — на 3 млн меньше. Что вообще происходит?
Подсказка: с урожаем та же история. Помните, почему мы выращиваем в три раза больше зерна на увеличившихся всего на 10 % территориях? Здесь то же самое: мы лучше кормим животных, защищаем их, и, да, мы усовершенствовали самих животных.
Ветеринария развивалась и обогащалась новыми открытиями; теперь мы можем лечить животных от многих болезней и понимаем, как кормить скот, выращиваемый на мясо для рынка. Но куда сильнее впечатляют открытия в области физиологии животных, сделанные благодаря семи десятилетиям спонсируемых государством наблюдаемых скрещиваний на экспериментальных базах. Благодаря изумительным достижениям нескольких тысяч преданных делу ученых любая корова, свинья и курица, идущие под нож в современном мире, в среднем на 20–40 % крупнее, чем их предки полвека назад. Меньше животных, больше мяса — вот неожиданный результат странного сочетания противоречащих друг другу на первый взгляд характеристик, в числе которых быстрое взросление, высокая фертильность и медленный метаболизм.
Полагаю, значение слова «детство» в течение ХХ века изменилось для всех, но сильнее всего — для телят. В пятидесятых они обычно преодолевали отметку в 45 кг на третьем месяце жизни, сейчас норма — вырасти до 90 кг за 50 дней. Современная корова каждый день дает более 20 л молока — в два раза больше, чем 50 лет назад, и оценить эту цифру возможно, только вскормив собственной грудью ребенка.
Американские семьи изменились, причем не только у людей. Например, у свиноматок начался бесконечный день сурка: в 1942 году в помете одной свиньи было в среднем пять орущих поросят, теперь — десять, причем бедняжки приносят приплод уже не один, а два раза в год. Что до скромного жареного цыпленка, он являет собой существо, кардинально отличающееся от своего предка 60 лет назад. В 1957-м на одного килограммового цыпленка нужно было столько же корма, сколько сейчас хватает на пятикилограммовую курицу.
Какие здесь красивые созданья! О дивный новый мир, что нами покорен.
Мне понадобилось время, чтобы втолковать подруге-журналистке: ее украинский провожатый остановился у загона не ради животного. Он демонстрировал результат трех лет тяжелой работы.
Хозяйств, не требующих внимания и ухода, попросту не существует. Здоровый, готовый к убою вол когда-то был зародышем в утробе коровы, которая на протяжении 280 дней беременности требовала дополнительного питания и ухода. Родившегося теленка нужно кастрировать, а потом на протяжении 18 месяцев давать ему сено, убирать стойло, чинить забор, выгонять вола на пастбище, поить, лечить от глистов и, в конце концов, откармливать. Решив зарезать вола к свадьбе сестры и подарить ей все его мясо, крестьянин дарил ей и несколько лет труда, необходимых, чтобы подготовить животное к бойне.
Производство мяса требует вложения огромного количества ресурсов; это процесс сосредоточения совершенно неправдоподобного объема сырья в относительно небольшом конечном продукте. 30 % всей свежей воды, используемой человечеством, уходит на уход, содержание и убой скота. Мы содержим 25 млрд коров, свиней и кур, и в ожидании очереди на забой они получают огромное количество лекарств. По данным на 1990 год, две трети всех антибиотиков в Соединенных Штатах задаются скоту с кормом, чтобы ускорить рост и снизить смертность, хотя исследования показали, что эти препараты не годятся ни для того, ни для другого.
Большая часть антибиотиков покидает организм животных в неизмененном виде, с мочой, а затем попадает в стоки и оттуда — в подземные воды, где заставляет попотеть множество различных микроорганизмов. Так в глубинах земных бактерии учатся противостоять нашим фармацевтическим достижениям древним способом проб (и ошибок) на целых поколениях микробов.
Главное же, что нужно дать животному, желая получить мясо, — это зерно, огромные горы зерна. Больше 60 млрд бушелей зерна — в основном кукурузы, соевых бобов и пшеницы — каждый год уходит на корм скоту. При этом съеденное превращается во что угодно, но в основном не в мясо.
Животные двигаются, дышат, мычат или издают иные звуки, испражняются — и с каждым сокращением мышцы, с каждой новой нейронной связью расходуют энергию, полученную из пищи. Минимизировать потерю этой энергии можно, ограничив возможность движения. Так появились батареи клеток для кур и станки для свиноматок: загоны настолько узкие, что там зачастую и головы не повернуть. И даже в таких условиях 3 кг зерна дают всего полкило мяса.
Сейчас человечество съедает ежегодно миллиард тонн зерна. Еще миллиард тонн служит кормом скоту. Благодаря этому мы получаем примерно 100 млн т мяса и 300 млн т экскрементов.
Можно я кое в чем признаюсь? Я устала спорить об этичности убийства животных, хотя меня не так просто утомить. Забой скота сейчас отличается от забоя 50 лет назад только большей частотой. За текущий год мы, люди, пустим под нож в шесть раз больше животных, чем в 1969-м, и 10 % их будет зарезано в Соединенных Штатах. Сейчас уже неважно, следуете вы Книге Бытия («И владычествуйте над… всяким животным, пресмыкающимся по земле») или Евангелиям («Все твари на земле ведут нас к Царству Небесному») или не следуете Писанию вовсе. Наша планета на перепутье, и ваши поступки, в том числе то, как вы поступаете с мясом, имеют огромное значение. Можно руководствоваться и нормами морали, но это необязательно.
Если каждый американец наполовину сократит потребление мяса животных и птицы, то есть вместо каждых 2 кг будет съедать один, мы получим 150 млн т «свободного» зерна. Жертва невелика, но килограмм мяса в неделю на человека — это довольно много, особенно в сравнении с объемами его потребления во многих развитых странах: в Америке его едят гораздо больше, чем, к примеру, на Украине. Зато зерно, которое не понадобится для производства мяса в Америке, увеличит мировые запасы на 15 %.
Посмотрим шире: если все 36 стран Организации экономического сотрудничества и развития вдвое сократят потребление мяса, мировой запас зерна вырастет почти на 40 %. Иными словами, если каждый человек в ОЭСР раз в неделю сможет обойтись без мяса, у нас появится дополнительно 120 млн т зерна в год для голодающих.
Около 800 млн человек на нашей планете не хватает еды. Речь идет о детях, женщинах и мужчинах, чей дневной рацион «ниже минимального уровня калорийности питания, необходимого для поддержания жизненной активности». Иными словами, они голодают. При этом им совершенно незачем так жить — или так умирать. Голод вызван нашим неумением делиться, а не неспособностью земли обеспечивать нас пропитанием. Даже с учетом того, что треть всего зерна в мире уходит на корм мясному скоту, каждый день мы производим 2900 калорий на каждого из 7,5 млрд людей на Земле. По стандартам министерства сельского хозяйства США этого более чем достаточно, чтобы восполнять энергию, нужную для здоровой жизни.
Согласно самым сдержанным научным расчетам скорости прироста населения планеты, численность популяции к 2100 году приблизится к 10 млрд — минимум на 2,5 млрд больше людей, чем сейчас. Получается, у вас, у меня и у всего мира осталось каких-то 80 лет на поиски способа увеличения ежегодного запаса провизии на два квадриллиона калорий — а также способа их справедливого распределения, которое позволит избежать голода.
В подобном затруднительном положении человечество уже оказывалось однажды — в 1950 году, когда стало очевидно: популяция планеты все-таки перевалит за 4 млрд. Тогда мы выкрутились, увеличив объемы урожая. Сегодня у нас впереди долгая партия с новым веком, а этот козырь уже разыгран. Отбросив варианты из научной фантастики, нам придется признать: есть предел количеству зерен в початке и объему мяса на костях, и прямо сейчас мы стремительно приближаемся к нему, потому что биология неумолимо определяет, какой может быть наша пища. Рано или поздно придется признать: человечество активно выбрасывает на ветер те 90 % зерна, что идут на корм скоту, получая в обмен немного мяса и очень много навоза.
Будущее туманно, неизменно одно: нам необходима еда. Мировая популяция растет, и пришло время разобраться, как накормить все человечество, — лучше раньше, чем позже. Пока же дело обстоит так: когда мы трижды в день решаем на время забыть о проблеме, тянемся за вилкой и откусываем еще кусочек мяса, мы живем в ущерб своим внукам.
7. Выискиваем рыбу
Поделиться книгой: