Русские народные сказки Сибири о богатырях

Каковы жe те источники, которые питали творчество Магая? Любовь к устному творчеству Егору Ивановичу, его сестре и брату привили великолепные сказочники, знатоки легенд и преданий — дед, отец и мать — известная в Тункинской долине песенница. Поэтическая атмосфера в семье способствовала эстетическому восприятию мира, воспитала художественное чутье, любовь к эпическому слову, афоризму. Об отце Магая М. К. Азадовский писал; «Отец Сороковиковых был, видимо, замечательный посказатель. Он великолепно рассказывал также и бурятские сказки на бурятском языке. Старики буряты и по сию пору вспоминают его»[81]. Отец будущего сказочника не только передал ему мастерство рассказывания, репертуар, но и привил любовь к чтению. Сам он был человеком начитанным. «Рассказы о мастерстве старика Сороксвикова, — писал М. К. Азадовский, — я слышал не только в его семье, но и от многих посторонних лиц… Некоторые книжки он сам переписывал, у одного из его сыновей я видел переписанную некогда стариком сказку Ершова…»[82]

Е. И. Сороковиков-Магай оказал большое влияние на развитие сибирской сказочной традиции. В книге «Сказки и предания Магая» Л. Е. Элиасов приводит интересные высказывания известных сибирских сказочников Е. И. Чичаевой, П. Е. Кибирева, Г. А. Прасолова, В. Р. Гурьянова, Г. И. Шелковникова и других о том влиянии, которое оказал на их творчество Магай.

Таким образом, материалы только архива М. К. Азадовского свидетельствуют, сколь большая работа была начата фольклористами в 20-е годы. К сожалению, значительная часть богатейшего материала не опубликована.

В 1928 г. под редакцией М. К. Азадовского вышел сборник «Сказки из разных мест Сибири», ценность которого заключается не только в самих текстах, хотя среди них есть настоящие шедевры, но и в сведениях о бытовании сказок, о сказочниках, о наблюдениях над манерой исполнения, обстановкой, реакцией публики. Сказки снабжены краткими примечаниями в основном библиографического характера. К сожалению, разнобой в передаче фонетических особенностей, фонетическая орфография даже там, где звучание совпадает с нормой литературной речи (например, «жэна», «жэнщина», «жыли»), затрудняют восприятие текстов. Сборник ввел в науку 20 новых текстов и новые имена, среди которых А. И. Кошкаров, Симон Скобелин, Ф. И. Зыков.

Особое место среди новых имен занимает А. И. Кошкаров (Антон Чирошник), житель с. Кимильтей Тулуновского округа. Сказки от него записывал Н. М. Хандзинский в 1925 г. В сборник включено три текста; один текст опубликован М. К. Азадовским в антологии «Русская сказка»[83], что составляет ничтожную долю сказочного репертуара А. И. Кошкарова. Но даже по этим четырем сказкам можно судить о творческом лице талантливого повествователя.

Антон Чирошник был рекомендован Н. М. Хандзинскому односельчанами как «сказочник стоющий», человек «многознающий». Сам же он, по словам собирателя, «скромно умалял ходившую о нем славу» и к сказкам относился пренебрежительно («Сказку — мне уж ее муторно и говорить-то»), зато очень высоко ценил авантюрные повести, исторические романы.

На отдельных моментах творческого метода этого замечательного сказочника остановился М. К. Азадовский в статье «Русские сказочники». Исследователь отметил глубоки!! психологизм в сказках Антона Чирошника, его мастерство портретного описания героев, изображения пейзажа, чего не знала старая традиционная сказка.

Определенный вклад в изучение русских сказок Сибири внес вышедший в 1939 г. сборник «Русские сказки Восточной Сибири», подготовленный А. В. Гуревичем. В сборник вошло 42 текста сказок, записанных составителем от пяти сказочников Иркутской области и Прибайкалья: 20 текстов от Е. И. Сороковикова, 12 — от П. А. Петренко, 2 — от П. Е. Кибирева, 2 — от Н. Н. Мурашева, 3 — от Г. П. Мурашева и 3 — от детей байкальских рыбаков.

В научный оборот вошли новые тексты. Одновременно A. В. Гуревич дает биографические сведения о сказочниках, наблюдения над бытованием сказки в Сибири; большое внимание уделяет обстановке, в которой бытует сказка. Собиратель записывал сказки в естественных условиях, в присутствии привычной для сказочника аудитории; он бережно сохранил реплики слушателей, отмечал их реакцию на отдельные повороты сказочных событий. В примечаниях даны краткие сведения о каждом тексте, к некоторым из них приведены варианты.

Сборник «Русские сказки Восточной Сибири» явился свидетельством живого бытования русской сказки в Сибири в 30-е годы. Повторные записи, сделанные от Е. И. Сороковикова-Магая, позволили проследить изменения, происходящие в русской сказочной традиции, выявить соотношение традиции и личного начала, показать творческую лабораторию сказочника.

Почти одновременно вышел в свет первый том «Старого фольклора Прибайкалья», составленный А. В. Гуревичем и Л. Е. Элиасовым[84], куда были включены 32 текста сказок в записи составителей. Особый интерес представляют тексты, опубликованные впервые. Это сказки, записанные в Баргузинском районе Бурятской АССР Л. Е. Элиасовым от В. Р. Гурьянова (3), П. И. Малыгина (2), B. И. Плеханова (2), И. М. Кожевина (2), Л. Лысцова (1), А. Колмаковой (1), Е. П. Балуева (1), А. 11. Гончарова (1), а также А. В. Гуревичем от П. Г. Прокушева (1), П. А. Суздальского (1). Эти сказки — лишь часть записанных Л. Е. Элиасовым в Баргузинском районе в 30-е годы[85].

К 30-м годам относятся записи сказок старейшей собирательницы фольклора страны М. В. Красноженовой от Е. И. Чичаевой — красноярской сказочницы. Е. И. Чичаева была «открыта» М. В. Красноженовой в 1927 г. В течение ряда лет творческого содружества собирательница записала от одаренной сказочницы песни, побасенки, сказки. Частично сказочный репертуар Е. И. Чичаевой опубликован собирательницей в сборниках «Сказки Красноярского края» и «Сказки нашего края»[86].

Из сказок, записанных в годы Великой Отечественной войны и послевоенный период, известность получили сказки, собранные в Западной Сибири И. Г. Париловым и опубликованные в сборнике «Русский фольклор Нарьша». Собирателем представлены новые имена сказочников: Г. С. Сопыряев (3), Е. А. Фатеев (1), А. В. Попова (9), П. С. Орлов (1), рассказано об их репертуаре. Интересны наблюдения собирателя над бытованием сказки в Нарыме. «В дни Великой Отечественной войны, — пишет И. Г. Парилов во вступительной статье, — особенно охотно в Нарыме сказочники рассказывали сказки героические, богатырские — про Илью Муромца, Бову Королевича, Еруслана Лазаревича». В результате наблюдения над бытованием сказки в одной местности ученый пришел к выводу: «1) что сказка здесь живет интенсивной жизнью, что творческое бытие сказки здесь отнюдь не оборвалось, 2) что в сказке отражается мировоззрение народа, жизнь и быт его, современность. При этом сказочниками являются не только старики, вроде Григория Степановича Сопыряева или Егора Алексеевича Фатеева, но и люди средних лет — Попова, Орлов. Мы встречали молодых сказочников — двадцатипятилетнего Сусонина и совсем еще юношу Алешу Попова»[87].

Начиная с 50-х годов и до наших дней в Сибири повсеместно ведется собирательская работа, накоплен большой материал. В 1951–1953 гг. экспедиции Омского гос. пед. института им. A. М. Горького в Омской области, руководимые В. А. Василенко, записали 257 сказок от известных в народе сказочников: Е. М. Распопиной, П. С. Кориковой, Я. Ф. Гальберштадта, С. П. Жирновского, Г. П. Нефедова, семьи Марамчиных. Эти материалы вошли в опубликованный в 1955 г. сборник[88]. Всего под руководством B. А. Василенко в 1951–1959 гг. проведено 4 экспедиции.

Как видно из «Обзора материалов фольклорных экспедиций Омского пединститута за 20 лет», составленного Т. Г. Леоновой, руководившей экспедициями начиная с 1969 г., наибольшее количество записей сказок сделано в 1951–1953 гг. В жанровом отношении выделяются сказки о животных, волшебные, сатирико-бытовые, авантюрные. Бытовые сказки по количеству преобладают над волшебными. «В омских сказках разных жанровых групп проявляются общие особенности русского национального сказочного эпоса, общие тенденции развития жанра, а также свойственные им местные черты»[89].

Большую работу по изучению сказочного эпоса Омской области проводит Т. Г. Леонова, ее наблюдения над современным бытованием народного творчества внесли значительный вклад в исследование сибирской фольклорной традиции[90].

Среди местных любителей фольклора следует отметить активную работу таких энтузиастов-собирателей, как Н. Ф. Черноков, житель с. Красноярского Омского района Омской области, который начал собирать фольклор с 1910 г. По его напевам и рассказам Омский русский народный хор воспроизвел старинный игровой танец «Прялочка»[91]. Записал он также около сорока сказок. Большая роль в изучении сказок Омской области принадлежит учителю с. Б. Могильное, старейшему собирателю сказок И. С. Коровкину. Сбором фольклора И. С. Коровкин начал заниматься с 1938 г. Собирал и основном песни, сам участвовал в народных хорах, в 1954 г. в с. Но-во-Архангельском организовал колхозный хор. Сказки стал записывать с 1953 г.[92]

Особый интерес в материалах, собранных И. С. Коровкиным, вызывают сказки А. С. Кожемякиной. От нее И. С. Коровкин записал свыше 40 текстов, из них 18 были опубликованы в 1968 г. в книге «Сказки Омской области»[93], в 1973 г. книга была переиздана[94], в нее дополнительно вошли 12 новых текстов.

Знакомя читателей с творческой биографией А. С. Кожемякиной, собиратель высоко оценивает мастерство сказочницы, анализирует ее репертуар, в котором преобладает сказка волшебная «во всей классической стройности и традиционности оформления». П. С. Коровкин объясняет сохранность сказочной обрядности в творчестве А. С. Кожемякиной не только любовью к сказке и бережным отношением к ней, но и влиянием общесибирской традиции. Коровкин приводит некоторые данные о бытовании сказок в Омской области.

Значительная работа по сбору всех жанров фольклора, в том числе сказок, в настоящее время ведется на кафедре советской литературы Томского университета им. В. В. Куйбышева. В рукописном фонде кафедры хранятся сказки, записанные студентами в разные годы в Томской, Новосибирской, Кемеровской областях. Собранный студентами материал представляет большой научный интерес как свидетельство живучести сказочной традиции в Сибири, дает возможность судить о состоянии этой традиции, о сюжетном составе современного репертуара. Многие тексты представляют немалую идейно-эстетическую ценность.

Сопоставляя записи сказок разных лет и местностей, можно видеть, как известные сюжеты локализуются, приспосабливаются к местным условиям бытования. Во многих районах Сибири сказка продолжает жить полнокровной жизнью и, как пишет Е. И. Шастина, наблюдающая жизнь сказки Приленья, то, «что для центральной РОССИИ было вчерашним днем, происходит там сегодня»[95]. Причину широкого бытования сказки, например по Лене и ее притокам, исследовательница видит в оторванности населенных пунктов друг от друга и от промышленных и культурных центров. Очевидно, этой же причиной следует объяснить наличие и абсолютно «несказочных» мест, ибо сказочная традиция там, где была сильна, сохранилась, по влиять на фольклорную традицию «несказочных» сел не могла.

Е. И. Шастина побывала в верховьях Лены, где в 1915 г. записывал фольклор, в том числе сказки, М. К. Азадовский. Собирательница встретила замечательных сказочников, которые свято хранят верхнеленскую сказочную традицию. «И сейчас, более полувека спустя, сказки знает и рассказывает почти вся большая винокуровская родня, расселившаяся в прикуленгинских селах. Лучшей посказательницей тех мест является, несомненно, дочь Н. О. Винокуровой Раиса Егоровна Шеметова, а ее родная сестра Зиновея, по рассказам односельчан, сказки рассказывает, „как мать“, живет теперь в Якутске. Замечательным мастером сказки был и сын Винокуровой — Кузьма Егорович Винокуров. Он умер шесть лет назад, но молва об его сказительском умении жива и по сей день»[96].

Результатом четырехлетней собирательской работы (1966–1969 гг.) Е. И. Шастиной в районах верхней и средней Лены явился сборник «Сказки ленских берегов», создавший яркую картину современного состояния сказочной традиции одного из районов Сибири.

Несомненный интерес представляют наблюдения исследовательницы над творчеством дочери Н. О. Винокуровой — Р. Е. Шеметовой — и ее вывод о необыкновенной живучести верхнеленской сказочной традиции. Этот вывод был подтвержден материалами последующих экспедиций в Приленье. В 1975 г. записи сказок 1971–1973 гг. составили книгу «Сказки и сказочники Лены- реки». В очерках автор дает тонкий анализ сибирской (ленской) сказочной традиции, в том числе творчества наиболее интересного представителя этой традиции — сказочника Ф. Е. Томшина.

Несмотря на то, что многие сказки Ф. Е Томшин забыл, от него удалось записать 60 текстов. По словам собирательницы, больше всего сказочник тяготеет к чудесному повествованию. «У каждого на свои сказки талант», — говорит он и переводит в волшебный план часто даже такие, которые, казалось бы, совсем ему не соответствуют[97]. Вместе с тем, растворяя реальное в волшебном, вводя в чудесное повествование детали быта, Ф. Е. Томшин «создает иллюзию действительного крестьянского быта так хорошо знакомых ему приленцев. Порой эти картины настолько ярки, так насыщены сочным Живым диалогом, что если бы только что не упоминались сказочные чудовища, змеи и другие чудесные персонажи, ирреальность их трудно было бы себе представить»[98].

Е. И. Шастина рассматривает творчество Ф. Е. Томшина в тесной взаимосвязи с сибирской школой, отмечая наиболее характерное, что появилось в современной традиции[99].

В целях выяснения сохранности сказочной традиции в последние годы нами были предприняты поездки в Тункинскую долину. Стояла задача — выявить новые имена сказочников, выяснить степень популярности их среди населения, проследить, насколько живы в памяти населения воспоминания о сказочниках прошлого, как сохранилась сказочная обрядность в устах современных исполнителей, каков их сказочный репертуар.

Интереснейшей современной сказочницей Тункинской долины является В. Я. Бекетова (1890 г. рожд.) Ее репертуар состоит из волшебных сказок. Сказки она переняла от матери: «У меня мать была, ой, сказки рассказывала! Уж умерла-то ковды, давным-давно, лет пятьдесят как ее нет. А я от нее переняла, а уж теперь все потеряла… Мать моя сирота была, народ-то там все рассказывал, она и ловила, большие сказки, хорошие»[100].

Впервые от В. Я. Бекетовой записал сказку «Ивашка-медведушка» в 1959 г. И. 3. Ярневский. Мы от нее записали две длинные сказки в 1969 г. и четыре — в 1971 г. Сказки В. Я. Бекетовой хорошо сохранили сюжет и традиционную обрядность, отличаются красочным, сочным языком, особенным ритмом.

В ее сказках и постоянные формулы, и трехкратные повторы. Нередко сказочница использует пословицы, поговорки, афоризмы. Иванушка просится с братьями, они ему отвечают: «Куда мы тебя возьмем? Богу на грех да людям на смех». Заканчивается сказка традиционным пиром[101]. Задушевной лирики полны ее произведения, этому способствуют приятный тембр голоса сказочницы, частые рифмованные формулы. В. Я. Бекетова дорожит красивым словом, традиционным сказочным стилем. Рассказывала она, немного смущаясь, посмеиваясь, а в более естественных условиях могла бы рассказать много других сказок.

Совершенно иной тип современного сказочника Тункинской долины представляет И. Т. Загребнев (1889 г. рожд.). Пятилетним ребенком привезли его на Алтай из Пензы, где он родился. С 20-х годов, после службы на монгольской границе, он остался в Тункинском районе. Дед И. Т. Загребнева был бурлаком, знал очень много сказок, от него и от отца, тоже талантливого сказочника, перенял в основном репертуар Иосиф Трофимович. Развитию его сказительских способностей, а также постоянному пополнению репертуара способствовало то, что он был страстным охотником и рыбаком. Несмотря на преклонный возраст, он и сейчас часто приглашается на рыбалку рассказывать сказки. «Заведет сказку, — говорит о нем жена Мария Спиридоновна, — на всю ночь. На той неделе пришли к нему звать на рыбалку: „Ты, дедушка, нам только рассказывай, а мы тебе рыбы наловим и привезем“. Всю ночь не спал — рассказывал сказки». Иосиф Трофимович смеется: «Всю ночь не спал, которы уж спять, а я все рассказываю, рассказываю. Сказки-то длинные, за одну ночь котору и не расскажешь»[102].

И. Т. Загребнев — сказочник-эпик. Рассказывает неторопливо, как бы рассуждая вслух, постоянно останавливая рассказ. Паузы полны смысла — то это раздумья героя, то дается возможность слушателям осмыслить и оценить ситуацию. Его жесты лаконичны, но очень выразительны. Он не опустит ни одной подробности: все герои обязательно имеют имена, тщательно описывается быт, обстановка, в которой происходит сказочное действие. «Он сказки не умеет рассказывать, — говорит о нем Мария Спиридоновна, явно гордясь своим мужем. — Надо бы короче — рассказал да и все, а он все повторяет, да все точно ему надо, кое-что и выбросить можно было бы. Вот сказка длинная и получается». На это Иосиф Трофимович отвечает: «Нет, нельзя выбрасывать»[103].

В репертуаре И. Т. Загребнева — богатырские сказки про Ивана-царевича, змееборцев, леших, охотничьи рассказы, анекдоты. Он большой мастер устного рассказа. Чаще всего ему приходится рассказывать новеллистические и бытовые сказки, которые он называет былями. Особенно любит рассказывать были про разбойников.

Рассказывая сказку, И. Т. Загребнев иногда переходит на повествование от первого лица, тем самым придавая сказке форму достоверного рассказа.

Очень удачно сказочник подает диалоги. Здесь участвуют и мимика, и интонация. В сказке о разбойнике, например, передавая угрозу атамана, сказочник принял надменный вид, слова произносил сквозь зубы.

Десять сказок, записанных от И. Т. Загребнева, далеко не исчерпали его репертуар.

Полная противоположность неторопливому И. Т. Загребневу — Назар Николаевич Ларионов (1885 г. рожд.). Это сказочник- балагур, хотя его репертуар состоит в основном из волшебных сказок. Рассказывает он свои сказки очень выразительно: то понижает голос, то повышает, то, прикрывая глаза, переходит на шепот. Он как бы вслух размышляет. Жестом пользуется редко, но очень выразительно. Вот сказочник говорит о гибели старшего брата в сказке «Два богатыря»: «У малого браты на платочке кровь получилась, взглянул на платочек…» — в этот момент сказочник, беспомощно расслабившись, со страдальческим выражением лица всматривается в свои руки, в которых слушатели невольно видят платочек, облитый кровью.

В героической сказке с традиционной обрядностью великолепно уживаются юмористические сцены, сметные ситуации, героем которых вдруг оказывается его сосед. Назар Николаевич — веселый человек, любит шутку, хорошо поет. Про себя иронически выразился: «Ясашна поварежка. Выл дедушка бурят, потом на русской женился, вот и получилось ортом» (монг. ортома — помесь хайнака с монгольской коровой. — Р. М.). Хорошо знает бурятский и монгольский языки, в Монголии переводчиком был.

Сказки Н. Н. Ларионов выучился рассказывать еще в молодые годы от старика, у которого жил на квартире. «Я еще молодым был, — вспоминает сказочник, — был у нас старикашка, лет девяносто ему было, табачок курил, водочку попивал, сказки рассказывал. Я около него сижу, года два около него сидел. Я неграмотный, а чтобы не забыть, я повторял за ним, а потом спать лягу и вспоминаю. Одно слово говоришь, а друго уж тут вспоминаешь. Как молитва одно за друго цепляется. Я как раз переехал к нему на квартиру. Ему девяносто или поболе лет было. Борода больша-а, спрятаться можно было».

Назар Николаевич любит рассказывать сказки, герои его сказок чаще всего рыбаки. «Смолоду часто рассказывал, время провести надо, так начнешь бормотать, все слушают. Раньше рыбачить ездили, так вечером: „Кто сказки знает?“ — Ну и начнешь!»

Собранный за последние годы в Тункинской долине материал еще раз подтверждает, что фольклор продолжает здесь жить при самом широком разнообразии.

Материалы экспедиций сектора русского народного творчества Бурятского института общественных наук БФ СО АН СССР 1969–1975 гг. дают возможность сделать вполне оптимистический вывод о современном состоянии сказочной традиции Сибири. За эти годы записаны великолепные тексты, сохранившие сказочные каноны, «открыты» новые имена сказочников — Ф. С. Черневой, И. Л. Комарова, Н. С. Лотыша из Амурской области, П. А. Беловецкой, М. Ф. Литвиненко, А. Г. Соломенниковой из Приморского края, С. Т. Чекашкина из Читинской области, В. С. Сметкина из Хакасии, А. А. Хлескина из Баргузинской долины, А. А. Яриковой из Томска, сказочников из Тункинской долины Бурятской АССР и др. Репертуар этих сказочников полностью не исчерпан, он ждет своих исследователей.

Настоящий сборник представляет собой первую книгу готовящегося многотомного издания русских волшебно-фантастических сказок Сибири. В издание войдут тексты, записанные в разные годы (начиная с 50-х годов прошлого века и кончая 70-ми годами нынешнего) разными собирателями на обширной территории Западной и Восточной Сибири и Дальнего Востока. Среди них материалы, опубликованные и извлеченные из архивов, а также собранные сотрудниками сектора русского народного творчества Бурятского института общественных наук БФ СО АН СССР и отдельными любителями.

Структура сборника подчинена основному замыслу издания — дать как можно более полное представление о сложном составе сибирских сказок. Весь материал скомпонован по сюжетным «гнездам». Размещение сказок по сюжетным «гнездам», на наш взгляд, весьма продуктивно для изучения ряда проблем сказковедения. Это позволяет провести внутреннее сравнение сказочных сюжетов, выяснить композиционные возможности, морфологическое своеобразие сюжетов внутри одного сказочного типа, но в разных произведениях, т. е. поставить вопрос о варьировании сюжетов, о том, как перестановка или замена отдельных мотивов меняет все произведение, дает богатейший материал для исследования принципов творческой контаминации и других вопросов сюжетосложения.

В данном сборнике публикуются сказки на сюжет «Победитель змея», отмеченный в Указателе № 300[104]. Сюжет «Победитель змея», как правило, не существует самостоятельно, он используется в сочетании с другими сюжетами. Сибирская традиция знает множество сказок, в центре которых — богатырская борьба со змеем. А. И. Никифоров в статье, предпосланной публикации севернорусских сказок на сюжет «Победитель змея», приводит данные, с какими типами сочетается сюжет о змееборце: по Указателю — с типами № 301, 303, 305, 466, 502, 530, 532, 533, сборник И. Карнауховой[105] присоединяет тип № 513, тексты, публикуемые А. И. Никифоровым, — № 313, 314, 315, 329, 401, 508, 513, 531 514, 560, 707[106], публикуемые сибирские сказки добавляют № 302, 361, 400, 465, 475, 552, 567.

В сборнике помещено несколько сказок, не относящихся к типу № 300, но в основе главного конфликта в них также чудесный подвиг борьбы со змеем.

Книга открывается сказкой Чимы «Иван царской сын золотых кудрей». Это совершенно неповторимое в художественном отношении произведение. В результате причудливого соединения различных сюжетов, мотивов, эпизодов получилось многоплановое произведение, не имеющее себе подобного во всей русской сказочной традиции. Для связи отдельных повествовательных моментов у сказочника выработались индивидуальные переходные формулы, например, «Оставим нынче это дело, возьмемся за Ивана Кошкина сына: такой жа человек он, только сила не та уж».

Многие мотивы в такой разработке нигде более не встречаются: необычно испытание героя конем, весьма своеобразно дан мотив добывания живой и мертвой воды. Обычно на выполнение поручения отправляется либо старший из трех действующих лиц, либо младший. Здесь сказочник отходит от традиции, добывать воду отправляется не Волк Волкович — хозяин медного дворца, не Сокол Соколович — хозяин золотого дворца, как этого требует традиция, а Ворон Воронович — хозяин серебряного дворца. Но при этом сказочник прежде заставляет героев высказать причину, почему не может отправиться ни младший зять, ни старший, а именно средний, — налицо творческий момент.

Отступлением от традиции следует считать и замену функций действующих лиц. Благородством, честностью, силой вопреки традиции награжден не герой, рожденный чудесным образом от животного, а Иван царской сын золотых кудрей. Иван Кошкин сын оказывается низким, завистливым и корыстным братом.

Следует отметить тонкий психологизм сказки. Чима останавливает внимание на мотивах, движущих поступками героев, на душевном состоянии героев, внешнем выражении этого состояния.

Очень колоритны бытовые сцены, например, встреча царя с пьяницей, который «с похмелья мается».

Сказка чрезвычайно богата изобразительными средствами, которыми пользуется сказочник, ритмичностью, мелодичностью; великолепны общие места, переходные фразы, пословицы, поговорки, афоризмы, общеэпические формулы. Ярким примером может служить ответ коня троеногого на вопрос Кащея Бессмертного, сможет ли он догнать Ивана царского сына.

Украшением сказки являются имена героев: Иван царской сын золотых кудрей, его обручница — от зари заря подсолнушна красота, от семи сестер — сестра, от двенадцати бабушек — внучка, от трех матерей — дочь; герой встречает на пути Бабку зелену шапку, зятья у него Волк Волкович-супостат, Ворон Воронович-супостат, Сокол Соколович.

Такое высокохудожественное произведение мог рассказать лишь сказочник-«профессионал», каким является Чима — один из ярких представителей сибирской сказительской школы.

При отборе текстов для публикации учитывались прежде всего историко-фольклористические принципы. Поэтому рядом с высокохудожественными текстами в сборнике могут оказаться и слабые с точки зрения эстетического восприятия, но представляющие интерес для истории русского фольклора Сибири.

В связи с тем, что сказки записывались разными собирателями в разные годы, единая методика сбора материалов не соблюдена. В публикуемых текстах мы сохранили диалектные особенности языка сказочников, отклонения от нормы в синтаксических и морфологических конструкциях, но старались свести к минимуму фонетическую орфографию. Во-первых, фонетическое воспроизведение сказки затрудняет ее восприятие как художественного произведения. Во-вторых, нами использованы полевые записи, в которых слова нередко либо сокращены, либо неразборчиво написаны, к тому же собиратели не всегда последовательно фиксировали произношение: в одной сказке рядом встречается, например, «царево» и «царство». Этот языковой факт не характеризует диалекта, а чтение затрудняет. В таком случае мы придерживаемся нормативной орфографии, так же, как в словах с непроизносимой согласной «здравствуешь», «сердцо», но не редактируются особенности словообразования — «здравствуешь», «сердцо». Унифицированы «гварит», «гварт», «грит», где они соответствуют значению «говорит», при этом сохранены в отдельных случаях «гыт», «гыть», так как в устной речи они не соответствуют слову «говорит», а имеют значение в основном интонационное.

Некоторые примеры текстологической правки: штоб, што — чтоб, что; братца — браться; шол — шел; жоны, жона — жены, жена; каропки — коробки; но сохраняется: взясть, сял, назать, отвечат у ей, ковды.

Сказки

1. Иван царской сын золотых кудрей

В некаком царстве, в некаком государстве, именно в том, в каком мы живем, был царь.

Жил он только вдвоем с женой, детей не было.

— Что, — говорит жена, — мы при старосте лет, детей у нас нет. Надо объяснить своим ближним сенаторам, енералам, полковникам — во утробу зарожденья младенца вложить.

Ездили ближние енералы, сенаторы, полковники по всей емперии и никого не нашли, хто бы мог во утробу зародыш вложить.

Оболакатся сам в лакейску одёжу, отправлятся по городу. Ходил он по всем лавкам, по базарам, искал себе избранника и нигде не нашел. Пошел по кабакам; дошел в последний разряд, в бережной кабак. Лежит у застолля пьяница, с похмелля мается. У целовальника спрашиват:

— Что за человек этот?

— А вот пьяница, с похмелля мается.

— Наливай, — говорит, — сиделец, полштофну меру водки.

Тот налил. Спрашиват у пьяницы:

— Чего, пьяница, тут маешься?

— С похмелля валяюсь.

— Ноне выпей от меня, опохмелься.

Берет он одной рукой полштофну меру, выпиват в один дух. Спрашиват лакей:

— Можешь подняться?

Тот головой трясет.

— Ну-ка, сиделец, наливай другу полштофну меру! Выпивай-ко, — говорит, — ешшо от меня.

Тот берет одной рукой, выпиват в один дух.

— Можешь нынче подняться?

— Очуствовался мало-мало, а подняться не могу.

— Ну-ко, сиделец, — говорит, — наливай четвертну меру.

Выпил пьяница, выпивши очуствался.

— Ну что тебе, лакейско брюхо, нады?

— Не знать ли чего, чтоб в царицыно брюхо какой зародыш вложить?

— А, — говорит, — я тебе сказать сказал бы, да что маит-то меня похмелля… Выпить бы малость…

— Ну-ко, сиделец, — говорит лакей, — наливай полведерну меру.

Налили полведерну меру. Взял пьяница обемя рукам, выпил половину, вздохнул; потребовал себе закусить; закусил и выпил остально. Потом стал обсказывать.

— Вот что, лакейско брюхо, скажи своему восударю, пушшай, — говорит, — невод такой свяжет, которым может пятисотенной полк с ним воевать и пять лоток. Я приду и чего бы я ни приказал, пускай меня слушают.

Приходит к восударю.

— Готовы мне работники?

— Готовы.

— Лотки готовы? Невод готов?

— Готов.

Поехали на морё. Замотали тонь, тянули, тянули — не могли «по-столбы» подтянуть к берегу. Приказал он сакам черпать рыбу эту. Хто черпат, хто перебират, в морё бросат. Он доглядыват, какую ему рыбку нужно. Эту всеё рыбу на берег повытаскали, всеё в морё повыбросали — нету той рыбки.

— Кидайте другую тонь!

И тем же побытом вытянули другу тонь; опеть жа рыбы бёзну поймали: скляная мотня; и опеть жа стали черпать сакам рыбу: хто черпать, хто в морё бросать. Перебросали всеё рыбу, по нему нету рыбы.

Приказал третью тонь метать. Подташшили третью тонь — полматницы только выташшили. Выбирать, выбирать — выбрал он по себе рыбку. Сказал своим рыбаль- шикам:

— Если хотите неводить — неводите, а мене и этой рыбки будёт…

Сказал это и пошел к восударю. Отдает восударыне.

— Восчисти, восударыття, своим рукам; вымоёшь, пирог испеки из этой рыбки и весь пирожок съедай.

Она ела сама рыбку, кости под стол бросала; под столом кошка кости съела. С этого времени забеременела восударыня и кошка забеременела.

Проходили oнe свои времена. Пришел час, ЧТО нады родить. Восударыня родила сына и кошка родила сына. Окрестили. Дали имё: Иван царской сын золотых кудрей; котикиного сына окрестили — будь Кошкин сын. Не дали имя белого свету на минуту и приставили к имя дядьку Цымбалку — кормить в особой комнате.