Сияние во тьме

Девочка вырывается, и Эмерсон нужны обе руки, чтобы удержать ее. Луч фонарика чиркает по стенам и потолку, будто нож, и падает на пол.

Эмерсон окутывает странный, горький запах. Хрупкое тело в руках, кажется, тает. Волна жара накатывает на Эмерсон, что-то течет по груди, словно на нее вылили ведро теплой воды. Через несколько секунд в ее руках пусто. Она опытный коп и знает, как обезвреживать преступников, но маленькая девочка умудрилась выскользнуть из ее хватки. Глубоко дыша, чтобы вернуть самообладание, Эмерсон борется с желанием развернуться и убежать. Это просто девочка, убеждает она себя. Напуганная, раненая девочка. Ее долг защитить малышку.

Она подбирает фонарик, переживший удар о бетонный пол. Луч находит Элиану, вновь присевшую перед шалашом, словно дикая кошка. Пару секунд кажется, что ее лицо меняется. Нос становится у́же, выпуклый лоб разглаживается. Эмерсон говорит себе, что это игра теней, потому что теперь Элиана выглядит, как маленькая девочка.

– Посидишь здесь, пока я не принесу лекарство для твоей ноги? – спрашивает Эмерсон. – Я не попытаюсь забрать тебя снова.

Элиана кивает.

– Это твой папа? В переулке? – Голова Эмерсон дергается, когда труп – тошнотворно-яркая картинка – встает у нее перед глазами.

Элиана качает головой.

– Ухты. Хорошо. А где твоя мама?

Девочка пожимает плечами.

Эмерсон не знает, что думать о случившемся в подвале. Она может только позаботиться о ране девочки. По крайней мере сейчас.

– Я скоро вернусь, – говорит она. – Жди здесь.

На середине лестницы рация на ее плече трещит:

– Эмерсон? Ты там?

– Я потеряла след. Возвращаюсь к тебе.

– Подкрепление будет через пять минут, – продолжает он.

– Поняла, – говорит она.

Место преступления превращается в гудящий улей. Пока ее не было, Филипс натянул по периметру желтую ленту, чтобы в переулок могли войти только специалисты. Криминалисты устанавливают освещение и приступают к трудоемкому процессу сбора улик. Детективы, направленные на место убийства, посылают Эмерсон и Филипса по домам – опросить свидетелей. Это бесполезно – никто здесь не заговорит с копами, но работа есть работа.

Филипс берет восточную часть переулка, Эмерсон – западную. Прежде чем уйти, она достает несколько бинтов и других вещей из багажника полицейской машины. Для вида стучится в пару дверей и, при первой возможности, исчезает за углом.

Элиана выползает из подвального шалаша, когда она спускается на нижнюю ступеньку лестницы. Эмерсон показывает ей лекарства.

– Я обещаю, – говорит она, – что не попытаюсь забрать тебя.

Девочка подходит к ней медленно, но соглашается посидеть у Эмерсон на коленях, пока та обрабатывает ей рану, наносит мазь и бинтует ногу.

– Постарайся не пачкать повязку, – говорит Эмерсон. – Есть хочешь?

Девочка кивает.

Эмерсон достает сэндвич с салатом и индейкой – собственный ланч. Откручивает крышку с бутылки с водой и протягивает ее Элиане.

– Знаешь что-нибудь о мужчине в переулке?

В голове Эмерсон прокручивается сцена, как старый репортаж. Перспектива странная – взгляд прижимается к земле. Шины останавливаются у входа в переулок. Дверца машины открывается, появляется нога. Глаза поднимаются – водитель достает из багажника что-то тяжелое. Несет это в темный переулок, бросает на землю и возвращается к машине. Через несколько секунд она уезжает.

– Ты видела его лицо?

В голове Эмерсон возникает окруженный тенями мужской силуэт. Она различает только некоторые черты: большие уши, залысины, но этого мало, чтобы его опознать.

– Это Повелитель Сумерек, – говорит Элиана, в первый раз открывая рот.

– Почему ты зовешь его так? – Журналисты еще не узнали, что кто-то выкидывает тела в этом районе, никто не удосужился рассказать им, а значит, у убийцы пока нет прозвища.

– Я служу луне и звездам, – отвечает Элиана, указывая на себя. – Ты – дочь солнца. А он между нами.

Эмерсон кивает, хотя понятия не имеет, о чем та говорит.

– Если увижу его снова, могу позвать тебя.

– Как?

Новый образ возникает в голове Эмерсон. Элиана манит ее.

– Ты сможешь сделать это, где бы я ни была?

Элиана пожимает плечами:

– Думаю, да.

– Он опасен.

Череда образов проносится в голове Эмерсон. Чудовища с клыками и когтями. Она смотрит на маленькую девочку и пытается представить, что случилось раньше, когда та вытекла из ее рук. Неужели у этой малышки есть и такая сторона? Но она понимает, что ей говорят. Элиана тоже опасна.

– Ладно, но не рискуй понапрасну, – произносит она. – Береги себя. Я вернусь, когда смогу.

Эмерсон убирает спутанные волосы с лица Элианы и целует ее в лоб. Снова чувствует необычный запах. Он напоминает ей о смерти.

Элиана чувствует, что Повелитель Сумерек несет новый подарок, прежде, чем видит его. Она закрывает глаза и посылает сообщение Кейт. Их эмпатическая связь сильна. Она не общалась с людьми очень, очень давно. Элиана может не только отправлять Кейт послания, но и смотреть ее глазами, и позволить полицейской видеть то, что видит она.

С ночи знакомства Кейт навещала ее трижды, приносила еду – кое-что Элиана никогда раньше не пробовала, – и заботилась о ране, хорошо заживавшей. Всякий раз пыталась убедить Элиану пойти с ней. Она выкинула из головы образы чудовищ. Думает об Элиане, как о ребенке.

Элиана знает, что Кейт хочет невозможного. Они из разных миров – миров, которые не должны соприкасаться.

Вечереет. Кейт паркуется рядом с переулком Элианы. В своем убежище та отправляет разум в чуждый дневной мир и смотрит глазами Кейт. Сперва вздрагивает – свет кажется ей слишком ярким.

– Ты уверена, что он приедет? – думает Кейт.

– Уже скоро, – отвечает Элиана. Она смотрит на небо за ветровым стеклом, пользуясь редкой возможностью увидеть солнце, которое вот-вот скроется за лесом крыш. Кейт поднимает руку, чтобы защитить глаза, и это удивляет Элиану. Даже людям больно от этого жестокого сияния.

Несколько минут они сидят в приятном молчании. Элиане нравится в голове Кейт. Она так давно жила одна, что быть с кем-то приятно. Элиана перебирает воспоминания женщины. Большинство связано с маленькой девочкой – дочерью Кейт. Элиане кажется, что ее завернули в теплое одеяло.

Эмерсон слышит приближающуюся машину. Солнце село за небоскребы. Тени вытягиваются, искажая даже привычные предметы. Она пригибается за рулем, и машина медленно проплывает мимо – миль двадцать в час, не больше. Когда она исчезает из виду, Эмерсон выбирается наружу и крадется по улице, прячась среди теней. Элиана это одобряет.

Дальше – свет задних фар. Дверца водителя открывается, и на улицу выходит высокий мужчина. Кладет руки на крышу машины и осматривается. Убедившись, что рядом никого, он захлопывает дверцу и подходит к багажнику, крышка которого взлетает. Мужчина наклоняется, достает оттуда что-то большое и тяжелое и тащит в переулок.

Пока он занят, Эмерсон подбирается поближе – с оружием, готовая к схватке, которая положит конец власти этого ужаса. Она должна доложить о происходящем, но не хочет делить славу. Свяжется с участком, когда разберется с убийцей. Не важно, что она не в патруле. Начальники рассыплются в похвалах и предложат ей повышение.

У входа в переулок Эмерсон собирается с духом и бросается за угол, держа пистолет в вытянутой руке.

– Стоять, – говорит она, как можно более грозно, громко и властно.

Мужчина хватает ее за руку, выбивает пистолет. Что-то тяжелое врезается ей в голову. Она падает. Мужчина оказывается сверху – бьет по щекам, молотит кулаками. Он прижимает ее руки к телу. Элиана вопит в голове Кейт, и Эмерсон думает, что это ее крики, но она не уверена.

Мужчина рычит. Эмерсон не может различить слов. Это бред маньяка. Она опускает глаза и видит, как он выдергивает нож из ее живота и снова всаживает лезвие в плоть. Это больнее пулевого ранения, полученного несколько лет назад. Тело леденеет, пылает, снова превращается в лед. Ее враг выдергивает нож и вытирает лезвие об ее плечо. Она отключается.

Золотая аура окутывает Элиану, превращающуюся в зверя. На улице еще не стемнело, но она в ярости, а Кейт нужна помощь. Элиана чувствует, как из женщины вытекает жизнь.

Через пару секунд она несется по переулку. Повелитель Сумерек еще нависает над Кейт. Он не слышит ее приближения. Одним прыжком она вскакивает ему на плечи. Ее клыки вонзаются в нежную плоть шеи, а когти рвут руки и спину. Нож падает на землю. Он пытается дотянуться до Элианы, но она слишком проворна. Из его шеи брызжет густая, темная кровь. Элиана смыкает зубы, выдирая большой кусок мяса – растирает на коренных и глотает.

Мужчина падает. Элиана оттаскивает его от Кейт, чтобы больная кровь не запятнала ее. Он еще не умер, но долго не протянет.

Она не хочет, чтобы Кейт видела ее такой, и потому прячется среди теней и превращается еще раз. Солнце почти село, но слабые лучи все равно обжигают ее. Она тянет Кейт за руку, пытаясь привести в чувство, и не знает, как остановить поток крови, хлещущий из колотых ран на животе женщины.

Вскоре темнеет, и Элиана оказывается в своей среде. Мужчина мертв, а Кейт еще нет, хотя дыхание у нее слабое и прерывистое. Ее веки распахиваются, она ищет взглядом Элиану – маленькую девочку, которая на самом деле не то, чем кажется.

– Вставай, – говорит Элиана.

– Ох, – стонет Кейт, пытаясь пошевелиться. Кладет ладонь на живот и поднимает ее, алую от крови. Что-то, наверное, ее внутренности, белеет в одной из кошмарных ран.

Элиана устремляется в голову Кейт. Мысли женщины путаются. Она вот-вот отключится снова.

– Вставай! – кричит Элиана – вслух и в ее разуме.

– Не выйдет, – говорит Кейт.

Элиана понимает, что это правда. Никто не знает, что Кейт здесь. Даже если скорая приедет прямо сейчас, она потеряла слишком много крови.

– Не выйдет, – женщина вздрагивает, по щеке бежит слеза.

– Моя малышка, – говорит она, и Элиана – рядом и внутри Кейт – чувствует, что речь не о ней.

Легкие женщины хрипят, силясь вздохнуть. Она скоро умрет, и Элиана не может облегчить ее боль. Смерть ужасает Кейт, понимает она. Для женщины – это конец. Некоторые из сородичей Элианы могут существовать после смерти, но только не Кейт.

Словно услышав ее мысли, женщина поворачивается к ней.

– Обрати меня. Даруй мне вечную жизнь. Сделай такой, как ты.

Элиана качает головой.

– Хочу увидеть… как моя малышка… вырастет.

– Я не могу, – отвечает Элиана.

– Пожалуйста.

– Тебе придется оставить прошлую жизнь позади.

– Не… понимаю…

– Твоя дочь превратится в сон. – Элиана не добавляет, что вид матери вызовет у девочки ужас.

– Нет. – Судорога выгибает тело Кейт. Глаза вот-вот закроются. Она тянет руку к маленькой девочке, сидящей рядом. – Мелисса.

– Я найду ее, – говорит Элиана.

Она все еще в голове женщины, когда та умирает. Ей всегда было любопытно, на что похожа смерть. Когда-нибудь пробьет и ее час. А может, она будет жить вечно.

Совсем скоро дикие кошки, крысы и другие уличные падальщики накинутся на трупы в переулке. Ей хочется защитить Кейт от надругательства, но мир в любом случае возьмет свое.

Элиана поворачивается к другим телам – жертвы и убийцы, чью кровь она уже попробовала. Она будет пировать до прибытия падальщиков, возьмет себе мяса на несколько дней. Потом приедут люди с красными и синими мигалками и заберут останки.

Что дальше?

Будущее Элиану не пугает. Даже без подарков Повелителя Сумерек в нищем уголке этого мрачного города всегда найдется еда.

Клайв Баркер. Пиджин и Тереза

(оригинальный британский вариант)

Канонизация святого Раймонда Краучэндского, как и большинство английских вознесений, имела место в январе. Это сумрачное время лучше других подходило для визита в страну – так считали в небесных кругах. Месяцем раньше глаза детей смотрели ввысь – в надежде увидеть северных оленей и сани. Месяцем позже веяние весны, пусть и слабое, достаточно обостряло интуицию душ, омраченных тоской. По словам некоторых, ангельское благоухание можно унюхать за четверть мили (как запах мокрой псины или прокисших сливок), а значит, чем более подавлены люди, тем выше шанс, что акт божественного вмешательства (к примеру, взятие святого в небесную славу) не привлечет лишнего внимания.

Итак, шел январь. Семнадцатое. Пятница. Сырая, холодная и туманная – идеальная для тайной канонизации. Раймонд Покок, будущий святой, жил в миленьком, но темноватом переулке в четверти мили от главной улицы Крауч-Энда, и, учитывая, что к четырем пополудни дождевые тучи сговорились с сумерками и затянули весь горизонт, оставив лишь жалкие крупицы света, никто не увидел, как ангел Софус Демдарита спустилась с небес.

Софус была не новичком в подобных делах. Покок, целитель детей, должен был стать третьей душой, поднятой ею из царства земного в небесное за год с небольшим. Но этим вечером в воздухе витало ощущение неправильности происходящего. Как только она ступила в убогую квартирку Раймонда, желая потихоньку забрать его, яркий хозяйский попугай, сгорбившийся на подоконнике, вскочил и заорал, поднимая тревогу. Покок попытался утихомирить его, но на птичьи крики отозвались соседи сбоку и снизу, требуя тишины. Когда ее не последовало, они пришли на порог Святого, угрожая и птице, и хозяину, и, обнаружив, что дверь не заперта, распахнули ее.

Софус была пацифисткой. Многие в Небесном Воинстве с удовольствием рвались в драку, если знали, что уйдут от ответственности, но ее отец служил легионером во время Чистки Диса и рассказывал дочери ужасающие истории о той резне. Теперь ее тошнило от одной мысли о кровопролитии. Вместо того чтобы убить свидетелей у двери и сразу решить кучу проблем, Софус попыталась извлечь Покока из его убожества быстро и впечатляюще, дабы застывшие на пороге не поверили своим глазам.

Сперва она залила безрадостную комнатушку таким ослепительным небесным огнем, что свидетелям пришлось закрыть лица руками и отступить в грязный коридор. Затем Софус обняла доброго малого Раймонда и запечатлела на его челе поцелуй канонизации. От касания ее уст его костный мозг испарился, и плоть обратилась в дух. Наконец, она подняла его – одним взором заставив исчезнуть потолок, балки и крышу дома – и вознесла в рай.

Онемевшие от ужаса и потрясения свидетели бросились к себе и заперлись, дабы чудо не явилось за ними. Дом замер. Шел дождь и – вместе с ним – ночь.

Во Множестве Покоев Святого Раймонда Краучэндского встречали торжественными речами и хвалой. Его омыли и облачили в одежды столь прекрасные, что он возрыдал, и повлекли к Трону, дабы он поведал о совершенных им благодеяниях. Когда он тихонько заметил, что кичиться делами своими нескромно, ему объяснили: скромность придумал Падший, дабы люди меньше думали о себе и никто не осмелился обличать его похвальбу.

Прошел только час с тех пор, как Раймонд сидел в своей комнатке, сочиняя стих о трагедии плоти, но былое убожество превратилось в меркнущее воспоминание. Если бы его спросили о тварях, с коими он делил жилье, святой, скорее всего, не смог бы назвать их имена, более того, даже не узнал бы прежних знакомцев.

– Только посмотри на меня, – попросил попугай, вглядываясь в крохотное зеркальце, бывшее единственной уступкой святого тщеславию. – Что, черт побери, случилось?

Его перья лежали под насестом яркой кучкой. Открывшаяся кожа натянулась на костях, шелушилась и адски чесалась, но он был не против. У него появились руки и ноги и в тени – под куполом живота – болтался впечатляющий срам. Теперь его глаза смотрели вперед, а с губ (под крючковатым носом) срывалась не заученная чушь, а собственные слова.

– Я человек, – сказал он. – Боже правый, я человек!