Сияние во тьме

Иногда Роман о Холокосте ходит по музеям, надеясь встретить там людей. Иногда целую неделю не выходит из квартиры, читает газеты от корки до корки, включает BBC 3[19] и лежит на диване, смотрит Антониони[20], засыпает. Иногда закрывает глаза в ванне и погружается под воду, его тонкие волосы вздымаются, будто водоросли, и Роман о Холокосте воображает, что над поверхностью таится рука незнакомца, которая только и ждет, чтобы снова надавить на него сверху.

Может быть, слава сделает Роман о Холокосте другим. Деньги не важны, но, возможно, теперь на него иначе посмотрят люди. Будут письма поклонников, наверное, или даже сами поклонники начнут звонить в дверь – студентки и психи, привлеченные полемикой, ворчливые ученые, готовые спорить по неясным вопросам.

Герой Романа о Холокосте – подросток по имени Франц Игнац. Франц Игнац вырос в городе, где нет ни коз, ни грязи, а родители считают его чудом. Франц Игнац – музыкальное дарование, с четырех лет на скрипке, непревзойденный исполнитель Мошелеса[21] и Мендельсона[22]. В дрожащем свете свечей в подвале конспиративной квартиры он играет их запрещенные произведения для семей, скрывающихся от гестапо.

Роман о Холокосте учился игре на фортепиано в частной школе, но ушел оттуда в разгар этюдов Черни[23]. Преподаватель сказал, что у него сносное чувство ритма, но нет настоящего слуха. Чтобы играть серьезно, сказал он, нужно начинать в гораздо более юном возрасте, но как Роман о Холокосте мог рассказать о родительском доме, сырости с моря и единственной полке мятых энциклопедий, которые он перечитывал снова и снова? Как рассказать, что он был слабоумным, неуклюжим ребенком, который вечно что-то делает не так и на которого постоянно кричат?

В Романе о Холокосте семьи не могут аплодировать Францу Игнацу, иначе они себя выдадут, поэтому каждый прикасается к его щеке и с благодарностью смотрит в глаза. Позже, в лагере, этот жест становится душераздирающим, а потом жестоким, когда его использует комендант. Мать Романа о Холокосте делала так же, когда он ее расстраивал или делал что-то не так (то есть все время). Он старался избегать ее взгляда, потому что тот заставлял его стыдиться, и мать касалась рукой его лица и поворачивала к себе, а потом смотрела прямо на него, и он уже не мог держать свои тайны в себе. Как это стало такой большой частью книги, Роман о Холокосте точно не знает, а что именно это означает – от него ускользает. Вину, конечно, или, может быть, обвинение против матери, но когда он думает о ней, то не считает ее в чем-либо виноватой. Уж точно она не имеет отношения к шести миллионам погибших, а сравнивать его одинокое детство с геноцидом – это оскорбление, непристойность. Но он поступил именно так.

Стюардессы проходят с горячими полотенцами, и Роман о Холокосте утирает лицо лимонным ароматом. После семи часов в кресле это должно освежить. Важное утреннее шоу меньше чем через час, и нужно придумать, что говорить.

Его спросят о родителях – уничтоженных, как деревня на острове, где одичавшие козы бродят по горам и спят на кухнях. Они произнесут волшебное название лагеря, в котором он выжил, будучи ребенком (нет, он не позволит им снять номер у него на руке, зеленый, расплывшийся и почти нечитаемый), и попросят рассказать свою историю.

«Все в книге», – скажет он, возвращая всех к Францу Игнацу с Мендельсоном. Он выступит поборником Мошелеса, композитора, которого мало кто знает, и, хотя эта тактика выиграет ему некоторое время, она не убережет от собственной истории, от тех строк и безумных документов, отделяющих полезное от мертвого. Он был деревенским мальчишкой, привыкшим к труду, с икрами, раздутыми от подъема по горным тропинкам. Его родители были стары (хотя, объясняет он себе, он понимает: родители были на десять лет моложе, чем он теперь). Это не та история, что интересна Роману о Холокосте. Им просто не повезло, а книга не об этом.

Потому что Роман о Холокосте волшебен. В нем Франц Игнац встречает в лагере друга – шахматное дарование по имени Давид. Давиду восемь лет, и он в двух шагах от того, чтобы стать гроссмейстером; его отец и отец его отца были чемпионами во Вроцлаве. Это недалеко от правды, хотя Роман о Холокосте никогда и не видел мальчика, который на самом деле жил в другом бараке. Он был латышом, и его имя начиналось на букву «К». Коля? Стоило бы запомнить. В реальной жизни мальчика расстреляли из пулемета вместе с сотнями других детей, но в Романе о Холокосте они с Францем Игнацем долго рассуждали о логике нацистов и о том, как, воспользовавшись метафизическим дефектом в их рационализме, они могут всех спасти. Это явно комично, и, хотя такое рассуждение явилось не из реального мира лагерей, в нем содержится глубоко человеческая и философская истина, блестяще работающая в Романе о Холокосте.

Они уже снижаются над Нью-Йорком, и пока они подлетают, внизу маячит Лонг-Айленд. У Романа о Холокосте закладывает уши, он вынужден вонзить в одно из них мизинец. Когда самолет касается земли, его соседи аплодируют, а он думает: зачем?

Сопровождающая от американского издателя ждет у выхода, подняв его книгу, чтобы он ее узнал. Она хочет взять у него ручную кладь, но он с легкостью отвергает помощь. Снаружи ждет лимузин от телеканала, кожаная полость вместо сиденья, дополненная баром, и с телевизором, показывающим – постоянно, предполагает он, – канал, по которому его покажут.

– Как тур? – спрашивает сопровождающая, и он отвечает, что это его первое мероприятие и что обычно он боится подобных вещей и вообще редко выходит из своей квартиры. Он понимает, насколько жалко это звучит, пусть даже это правда. Почему он чувствует потребность исповедоваться перед незнакомыми людьми?

– Вы, наверное, взволнованы всей этой шумихой из-за Опры. Мы – да.

– Это было довольно неожиданно, – признает он. – Должен сказать, я мало что знаю о самом шоу.

– Оно классное, – заверяет она. – Все его смотрят.

Куинс проносится мимо, и Роман о Холокосте вдруг одолевает голод. Ему хочется уйти в отель и поспать. Он уже скучает по Лондону, по виду на парк из высоких окон, по свистящему на плите чайнику, зовущему его встать из-за стола и вернуться, ненадолго, в реальный мир.

Мимо проплывает кладбище в милю длиной, холмы усеяны крестами – сколько их тысяч? – а потом перед ним встает город, будто ограда, а внизу синеет река. Он бывал здесь раньше, гостил у своих издателей, но никогда не появлялся в качестве знаменитости (хотя, как ни странно, сейчас он чувствует себя даже менее реальным, скорее самозванцем). С моста фасады красиво блестят в оранжевом утреннем свете, и город словно принадлежит ему. Он задумывается: не так ли ощущается власть?

Сколько людей здесь живет – десять, двенадцать миллионов? Роман о Холокосте представляет, как их места занимают мертвые, как жилые и офисные здания набиты ими, лифты безнадежно пытаются закрыть двери.

Это профессиональный риск, думает он, или просто такова его жизнь и то, что ему повезло (не повезло) остаться в живых? Он здесь, Роман о Холокосте, и вот-вот засветится на все Штаты, и ему следует быть мудрым. Ответственность просто немыслимая. Что ему сказать этим людям?

Они захотят обсудить фильм, доволен ли он режиссером (нет) или сценарием – одеялом из простецких клише. Они спросят, соответствует ли фильм книге. По контракту он волен говорить, что думает, но его агент советовал либо говорить хорошее, либо вежливо уклоняться, переводить вопрос на следующий абстрактный уровень – о литературе против популярного искусства.

В фильме по Роману о Холокосте есть любовные сцены на нарах. Франц Игнац и Давид – подростки, и оба влюблены в одну девочку, которая в книге упоминается всего дважды. Всех нацистов будут играть британские актеры, а мальчиков – две американские телезвезды. Режиссер решил, что действие должно происходить летом, для усиления контраста – с пением птиц и солнцем, проглядывающим сквозь деревья. Он хочет использовать клезмерскую музыку[24] для деревенских сцен и угрюмую симфоническую – для лагеря. («Может быть, Мендельсон подойдет?» – хотел спросить Роман о Холокосте.) Все это режиссер написал в длинном, внезапном письме спустя месяц после того, как был подписан контракт. Роман о Холокосте с тех пор ничего о нем не слышал – только невнятные новости от агента.

– Подпишете мне экземпляр? – спрашивает его сопровождающая, и он непроизвольно берет у нее книгу, находит титульную страницу и подчеркивает свое имя. Для этого он здесь и находится.

– Спасибо, – говорит она. – Я еще не успела прочитать, но выглядит все очень интересно. Мне очень понравился «Выбор Софи»[25].

– Я не читал, – отвечает он, возвращая ей книгу, но она тут же пользуется преимуществом и говорит, что ему стоит посмотреть фильм, что Мерил Стрип в нем очень хороша.

Они уже на Манхэттене, машины плетутся от светофора к светофору, тротуары забиты людьми. Все мертвы, думает он, воображая, как все падают, как обмякшие тела лежат на рулях. Может, тогда они поймут.

Вот что он им скажет! Представьте, что все в городе мертвы – швейцары, дамочки, выгуливающие собак, велокурьеры.

Каким приятным он окажется гостем.

По пути в студию на Среднем Манхэттене они проезжают сотню кофеен. На одном углу мужчина ел какой-то сэндвич, и Роман о Холокосте едва сдержался, чтобы не выскочить из машины, не выхватить у него еду и не запихать себе в рот жирными пальцами.

– Мы можем остановиться и купить еды? – спрашивает он, но времени уже не остается.

– Там будет блюдо с чем-нибудь в комнате отдыха, – заверяет она его, и так и оказывается: поднос с ненарезанными рогаликами и пакетиками сливочного сыра. Кофе, на вкус напоминающий лак. Кто-то из шоу берет его за руку и отводит в гримерную, где он садится в кресло перед зеркалом. Женщина, которая им занимается, ничего не говорит; она занята беседой с другой женщиной о своем рабочем расписании, о том, как ей хочется с кем-нибудь поменяться. Роман о Холокосте сидит в накидке, защищающей его костюм, смотрит на напудренную, нарумяненную старую шлюху в зеркале. Все это было так давно, думает он, но это не то, о чем они хотят услышать. И честно говоря, это неправда, совсем неправда.

Они спросят его об исследовании, о разваливающихся архивах и копиях пленок, которые он разбирал, о тысячах фотографий в Британском музее, и все это – сменяя изображения, будто в слайд-шоу с закадровым голосом. В Романе о Холокосте Франц Игнац пытается выяснить, что случилось со всеми людьми в его доме. С помощью Давида и капо[26] он находит их следы и вскоре, обменявшись услугами и расплатившись с нужными людьми, они воссоединяются – переселяются в одни бараки и снова создают общину. Они делают вид, будто до сих пор живут в Гданьске. Лагерь и все происходящее позволяют им в это поверить, в своего рода массовую галлюцинацию, которая помогает сохранить их семью нетронутой.

Конечно, последними, кого находит Франц Игнац, оказываются его родные мать и отец, голодающие и обреченные трудиться в рабочей команде. Как только они перестанут приносить пользу, их убьют, поэтому Францу Игнацу нужно придумать, как протащить им еду.

Был ли у Романа о Холокосте вообще шанс помочь родителям? Предпочел бы он умереть с ними? Это старые вопросы, на которые, возможно, должна была ответить книга. Но она, конечно, ответить не могла. Это же всего лишь книга.

– Вы готовы, – говорит женщина, снимая с него накидку, и его ведут обратно в комнату отдыха, где какой-то спортсмен и его сопровождающая заняли место Романа о Холокосте на диване.

– Две минуты, – говорит мужчина с наушниками сопровождающей, и она спрашивает разрешения, прежде чем поправить ему галстук и отряхнуть плечи пиджака.

– Выглядите превосходно, – говорит она, будто это какая-то понятная им обоим шутка.

Мужчина с наушниками проводит их по коридору, осторожно впускает в яркую студию, тихонько прикрывает за ними дверь. Площадка оказывается меньше, чем ожидал Роман о Холокосте, и она приподнята, как платформа на параде. Под лампами сидит другая гостья – блондинка, выше его ростом, одетая таким образом, чтобы показать сильные руки и внушительную грудь, – кинозвезда. Он жалеет, что не знает, кто это.

В реальной жизни Роман о Холокосте никогда не искал своих родителей. И не находил никого из своей деревни. Они были мертвы, все так считали, и, хотя несколько месяцев он не верил в это, ему пришлось принять эту истину. Ни удивительных побегов, ни легких чудес здесь быть не могло. Ничего смешного, ничего вдохновляющего, никаких метафор с тайными операциями. Он не прятал драгоценностей, чтобы что-то за них выторговать, и не делился едой с больными детьми, а когда они оказались на свободе, не желал ничего из этого вспоминать.

Он и сейчас не желает, но на данный момент выбора у него нет. Они готовы к нему. Блондинка закончила, и мужчина с наушником ведет его к креслу, где она сидела, все еще теплому после нее. Звуковик протягивает провод ему под рубашку, тот холодит кожу, а ведущая благодарит его за то, что пришел на шоу. На ней столько косметики, что ее лицо буквально разделено на зоны по оттенкам – оживший Мондриан[27].

– Для меня такая честь с вами познакомиться. Ваша книга действительно изумительна, совершенно душераздирающая.

Он благодарит ее, кивая с видом профессора, пока звуковик возится с лацканом его пиджака.

– Можем проверить уровень? – произносит похожий на глас бога голос с потолка.

– Скажите что-нибудь, – приказывает звуковик.

– Привет, – произносит Роман о Холокосте. – Меня слышно?

– Хорошо, – отвечает потолок.

– Тридцать секунд, – говорит мужчина с наушником.

Сопровождающая Романа о Холокосте стоит за сценой у двери, со своим экземпляром книги, и показывает ему большой палец.

– Сначала я представлю вас и книгу, а потом задам несколько вопросов, – говорит ведущая. – Не беспокойтесь, все пролетит быстро, даже не заметите.

Он снова думает о Лондоне, о своем компьютере, который ждет на столе, о пустой кухне, накапливающейся почте. Как там, наверное, тихо, как спокойно. Почему это кажется ему идеальным, лучшим времяпрепровождением?

В реальной жизни все, кого он знал в детстве, мертвы. Солдаты приплыли на лодках, всех увезли и убили одного за другим, только он один выжил. Это тайна Романа о Холокосте – тайна, которую он никому не раскрывал и никогда не раскроет, ни сейчас, ни когда-либо (о, но разве они сами не знают?). В Романе о Холокосте люди, которых он любит, живут вечно. И эта ложь сделала его знаменитым.

– Пять, четыре, – произносит мужчина с наушником и заканчивает отсчет уже на пальцах.

– Мы снова в эфире, – говорит ведущая, наклоняясь к камере, и представляет его, рассказывает всей стране, что он написал блестящую, важную книгу о мрачнейшей трагедии нашего времени, которую Опра Уинфри выбрала для обсуждения в своем книжном клубе, и что он прилетел прямо из Лондона, из Англии, только ради того, чтобы участвовать в сегодняшнем шоу. Она поворачивается к нему, встречается с ним взглядом, и он не может не представить свою мать, не почувствовать ее руку на своей щеке. Что бы она подумала?

– Спасибо, что пришли к нам этим утром.

– Спасибо, – говорит Роман о Холокосте. – Рад оказаться здесь.

Бев Винсент. Элиана

Солнце село примерно час назад. Элиана выходит из своего логова в подвале заброшенного дома в дальнем конце темного переулка в нищем уголке мрачного города. Даже этот сырой склеп не может полностью ее защитить, ведь под потолком – грязные, покрытые паутиной трещин окна, в которые сочится свет. Элиане пришлось создать второе убежище из обрывков картона, кусков дерева и металла – их она притащила с улиц наверху.

Ей нравится выходить наружу, когда луна стоит высоко. Искать еду, изучать мир. Она не привередлива. Сражается с крысами за лучшие кусочки в мусорных баках, иногда не брезгует и ими самими.

Накопленный днем жар поднимается от асфальта и бетона. Ее чувствительный нос ловит запах. Остатки чьей-то полупереваренной еды разбрызганы по тротуару рядом с бесчувственным телом. Впрочем, мужчина еще теплый и дышит, так что она его не трогает. Большинство людей, которых Элиана видит ночью, мертвы. Жизнь здесь коротка и ничего не стоит.

Крадется за угол, замечает новый запах в затхлом воздухе: свежее мясо. Голое тело лицом вниз лежит в середине переулка. Руки раскинуты, нос разбит об асфальт. Мертв уже несколько часов, думает Элиана.

Такие находки ассоциируются у нее с мужчиной, которого она называет Повелитель Сумерек. Он появляется в серые минуты между днем и ночью и всегда оставляет за собой труп. В ее логове полно костей мужчин и женщин – его жертв. Они почти кажутся ей подарками, знаками внимания.

Элиана подбирается ближе, и что-то взвизгивает у нее за спиной. Мигалка заливает переулок красным, синим и снова красным. Дверца машины открывается. Приближаются шаги. Элиана бросается в тень, вжимается в стену, задерживает дыхание.

– Сюда, – раздается мужской голос.

Луч фонарика пляшет по переулку, задевает мохнатые лапы Элианы. Она подбирает их под себя и приседает.

– Я сообщу в участок, – говорит женщина.

Луч снова находит Элиану.

– Что за черт? – говорит мужчина. – Эмерсон, ты это видишь?

В слабом свете и нынешнем обличье Элиану можно принять за рысь. Но, если присмотреться, глаза у нее слишком большие и выразительные и расставлены чересчур широко. Ее когти слишком длинные и гибкие для семейства кошачьих, а шерсть – очень редкая. Она смотрит на себя глазами людей и понимает, какой они ее видят. Странной, отвратительной, уродливой.

Элиана пытается уклониться от луча, но он упирается ей в лицо. Это не больно, не как солнечный свет, но она чувствует себя голой и беззащитной. Каждый хищник – чья-то добыча.

Мужчина достает оружие из кобуры и прицеливается.

Элиана знает о пистолетах. Многих из ее вида ранили или застрелили за несколько веков. Она прыгает, когда раздается выстрел. Он промахивается – совсем немного, – но осколок кирпичной стены впивается в ее заднюю лапу.

Не обращая внимания на боль, она несется по переулку, пытаясь найти спасительную тьму. Мужчина не стреляет второй раз. Завернув за угол, она хромает к своему убежищу. Приваливается к двери – закрывает ее – и плетется по деревянной лестнице вниз. Задыхаясь, падает на живот. Пол в подвале холодный и жесткий, но здесь она чувствует себя в безопасности.

Элиана закрывает глаза. Золотое сияние окутывает ее, и она возвращается в человеческий облик. Теперь Элиана похожа на двенадцатилетнюю девочку, но на самом деле она намного старше. Наверное, она никогда не будет выглядеть взрослой, не важно, сколько пройдет лет.

Рана на лапе становится большим порезом на ноге. Со временем он затянется, но пока болит. А еще она хочет есть. Неприятная встреча помешала ей попировать. Через несколько часов чужаки уйдут, и она попробует снова. Рана сделает ее более уязвимой, но придется рискнуть.

Она ползет по твердому полу к куче одежды у входа в ее логово. Одевшись, находит обрывок ткани, достаточно длинный, чтобы забинтовать ногу.

Луч скользит по черному от грязи окну под потолком подвала. Она слышит шарканье. Новая вспышка света. Затем раздается громкий скрип петель – дверь над головой открывается внутрь.

Кто-то идет.

Тяжелый служебный фонарик офицера Кейт Эмерсон выхватывает алые брызги в переулке. Она – старший патрульный, поэтому оставляет Филипса охранять место убийства, дожидаясь подкрепления, и идет по следу. Пистолет все еще в кобуре, но Эмерсон расстегнула ее, чтобы быстро достать оружие.

Филипс думает, что видел дикую кошку, но темнота может обманывать. Если это убийца, последние несколько месяцев выбрасывавший тела в этой части города, она не позволит ему уйти. Запись о поимке преступника будет хорошо выглядеть в личном деле – еще одна ступенька к золотому щиту, который увеличит ее зарплату и поможет убраться с ночных улиц. Жизнь детектива менее опасна, а у нее растет маленькая девочка без отца.

След ведет за угол – к деревянной двери в конце нового переулка. На подоконнике в луче фонарика блестят три капли свежей крови. Эмерсон размышляет, не лучше ли связаться с Филипсом по рации, но он посоветует дождаться подкрепления. Так они и обязаны поступать, но она не хочет, чтобы убийца сбежал.

Эмерсон опускает ладонь на дверную ручку и поворачивает. Дверь распахивается. Петли недовольно скрипят. Слишком громко, чтобы незаметно подобраться к раненной Филипсом твари.

Грязь на полу прихожей нетронута, но Эмерсон замечает следы справа – на лестнице в подвал. Недавние, судя по всему. Если это отпечатки лап, то она таких никогда не видела. Еще Эмерсон видит каплю крови на второй ступеньке. Спускаясь, она достает пистолет и поднимает его перед собой, поддерживая руку с оружием другой, в которой фонарик.

Спустившись в подвал, она замечает полосы в пыли – что-то тащили, а может, кто-то полз по грязному бетонному полу. Еще больше крови. Она делает несколько осторожных шагов, светя перед собой фонариком. Подвал полон мусора. В углу она видит какую-то кучу. Обглоданные кости? Неужели это логово убийцы?

Включенный фонарик превращает ее в легкую мишень, но во тьме она будет более уязвима. Продвигаясь вперед, она видит что-то вроде шалаша или навеса. Затем замечает промельк цвета и рывком направляет фонарик и пистолет на несколько дюймов левее.

Эмерсон ахает и расслабляет палец на курке. Перед ней маленькая девочка, присевшая, как леопард перед прыжком. Ей лет десять, может, чуть больше. Грива золотых кудряшек свалялась, словно ее не расчесывали… целую вечность. На девочке грязные лохмотья.

– Что ты здесь делаешь? – Прежде чем убрать пистолет в кобуру, Эмерсон смотрит поверх ребенка, чтобы удостовериться – они в подвале одни.

– Где твои родители?

Девочка встает, но не отвечает.

Эмерсон подходит ближе. Свет фонарика омывает девочку с головы до ног. Она босиком. Самодельная повязка на правой ноге пропиталась кровью.

– Дай-ка я посмотрю.

Девочка не шевелится.

– Я не сделаю тебе больно. Просто взгляну на твою ногу.

Девочка качает головой.

Эмерсон опускается на колени, чтобы выглядеть менее опасной. Через несколько секунд девочка хромает к ней.

– Как тебя зовут? – спрашивает Эмерсон. Она не готова к тому, что случится потом. В мыслях у нее звучит одно имя – громко, словно в колонках концертного зала. Голова кружится, и она опирается на руку, чтобы не упасть.

Глубоко вздохнув, Эмерсон смотрит на девочку. Вспоминает слащавые картинки с маленькими большеглазыми бродяжками. Лицо у малышки грязное и мрачное, словно она знает только муки и скорбь.

– Это ты сделала? Ты Элиана?

Девочка кивает. Тень улыбки скользит по ее губам. Она переминается с ноги на ногу и морщится от боли.

– Приятно познакомиться. Я Кейт, – Эмерсон хлопает по согнутой ноге, подзывая к себе ребенка. Обнимает Элиану за талию и поднимает ее, прижимая к груди. Разворачивается и идет к лестнице.

– Не волнуйся, – говорит она. – Я отведу тебя в безопасное место.