Помоги проекту - поделись книгой:
Она закончила университет. Работает преподавателем. Но ни она к матери, ни мать к ней в гости так и не приезжали. Жили слухами. А слухи — самые невероятные. Фашистские газеты пишут, что в ГДР повальная смерть от голода. Как узнаешь, что там на самом деле. Как там мама? Через границу не перейдёшь. За эти долгие годы они виделись раза три — четыре. Встречались ненадолго в чужой стране. Вот и сейчас они встретились в Будапеште. Мать из ГДР ехала через Чехословакию. А ей, Антье, пришлось добираться сюда из ФРГ через Австрию. Здесь, в столице Венгрии, они виделись всего несколько дней. Несколько дней за два-три года.
— Когда же вы теперь снова встретитесь, Антье?
— Неизвестно. Может, через год, а может, через десять лет… Страшно подумать. Мама — рядом. Раньше это было так обыденно и просто. А теперь для меня это — самое большое счастье, такое редкое и… хрупкое. Каждая встреча как прощание. А вдруг что-нибудь опять…
— Нет, нет, Антье. Не может быть. Все должно быть хорошо.
Под звёздами Балканскими
(к 20-летию освобождения Белграда от фашистских захватчиков)
Отсюда можно достать рукой звезды. Они висят совсем рядом, прямо над головой. Отсюда они кажутся большими и яркими.
Отсюда же раньше всех можно увидеть восход солнца, первому встретить рассвет. Ранним-ранним утром, когда туман Дуная покрывает древний Белград, сюда, на вершину Авала, падают первые лучи солнца. Они начинаются на востоке, там, где за тысячи километров — Советская страна.
Лучи солнца первыми золотят это священное место, памятник советским и югославским воинам, павшим за освобождение югославской столицы.
Авала — самая высокая вершина в окрестностях Белграда. И громадный монумент возвышается высоко в небе как немеркнущий символ боевого содружества двух славянских народов, как призыв к разуму. Восемь гранитных фигур женщин-матерей застыли в скорбном молчании, как бы стерегут покой тех, кто сложил здесь свои головы. Здесь, под сенью русских берёз, плакучих ив и ветвистых каштанов, покоятся останки более двух тысяч советских и югославских воинов. Они пали под Белградом.
А в могилах, разбросанных по холмистым полям и перелескам Сербии и Воеводины, Хорватии и Словении, похоронены ещё восемь тысяч советских солдат и офицеров, павших на югославской земле. С ранней весны и до поздней осени на могилах пламенеют цветы — югославы свято чтят память своих погибших друзей.
Если идти по главной улице югославской столицы — имени маршала Тито, потом свернуть чуть влево на ул. Михайлова, выйдешь в городской парк — Калемегдан. Здесь, в парке, есть старая крепость, в которой находится городской музей. В нем висят снимки города разных лет. Вот он, Белград лета 1941 года. Город жестоко разбит, растерзан. 6 апреля 1941 года войска фашистской Германии без объявления войны вторглись в Югославию. Ранним утром немецкая авиация подвергла Белград жестокой бомбардировке, погибли тысячи мужчин, женщин, детей.
Освобождение пришло лишь в 1944 году. Пять суток войска Третьего Украинского фронта вместе с 1-й и 2-й армейскими группами Народно-освободительной армии Югославии и партизанскими отрядами, действовавшими в Сербии, сражались на улицах и площадях столицы. 20 октября над Белградом, наконец, взметнулось Красное знамя, а в Москве в этот день прозвучали залпы артиллерийского салюта.
«Освобождение Белграда, — писал тогда Иосип Броз Тито, — для наших народов имеет историческое значение особенно потому, что страна этих измученных народов является той ареной, где совместно проливали кровь сыны великого Советского Союза с достойными сынами Югославии. Этим ещё раз крепко запечатлено кровное братство народов Югославии с народами Советского Союза».
В ходе Белградской операции было освобождено около 2.000 населённых пунктов, в том числе 44 города. Успех этой операции облегчил борьбу за полное изгнание захватчиков с югославской земли.
Мне пришлось побывать в Югославии несколько недель назад. Город полностью залечил свои раны: от того, что мы видели на старых фотографиях музея Калемегдана, не осталось и следа.
Мы бродили по широким проспектам и площадям Белграда, любовались строгой и величественной архитектурой красавицы столицы, загорали на городском пляже, купались в теплом Дунае и не верилось, что когда-то здесь прошла война, когда-то здесь рвались бомбы, гибли люди. И словно отвечая на наши мысли, словно пытаясь нас уверить, что страшное время не пощадило этих площадей и улиц, война напомнила нам о себе старыми, поблёкшими от времени русскими словами, размашисто написанными краской на стенах патриаршии: «Проверено, мин нет!» И рядом ещё: «Мин нет. Разминировано 24 октября 1944 года. Младший сержант Романов». Такие надписи ещё можно изредка увидеть на фасадах некоторых белградских домов.
Жители Белграда очень любят свой город. Они готовы целыми днями водить гостей по всем достопримечательным местам, часами рассказывать о красотах города, его истории, отрадных переменах за послевоенные годы. И если вы впервые в столице, белградцы обязательно поведут вас на могилу тех, кто освободил их родной город. На окраине столицы — кладбище-памятник «Освободителям Белграда 1944 года». В центре его возвышается монумент советскому воину. На некоторых мраморных плитах полностью высечены имена героев, на других скупо обозначено: «Мишка-танкист» или просто: «Неизвестный солдат».
И ещё жители столицы обязательно покажут вам Новый Белград. Лучше всего идти пешком. От центра города это, пожалуй, часа полтора ходьбы. Туда ведёт широкий проспект имени Ленина, нужно миновать большой красивый мост через реку Саву. Здесь, на левом её берегу, ещё десять лет назад было болото, заросшее камышом. Сейчас новый город по числу жителей почти равен довоенному Белграду. Современные лёгкие 15-этажные жилые дома, магазины, стадион, здесь же здание Народной скупщины. Растёт новый Белград и ещё будет расти, места вокруг много.
Сейчас в столице Югославии трудится свыше 270 тысяч рабочих, инженерно-технических работников и служащих. Для них открыто 12 народных и рабочих университетов, в которых можно получить широкие знания и техническую подготовку.
Характерно, что за минувшие двадцать лет число жителей югославской столицы возросло с 280 до 700 тысяч. Через пять-шесть лет Белград станет миллионным городом.
Югославы с большой любовью относятся к советским людям. Мы были на именинах у преподавателя одного из вузов Белграда. На таких торжествах первый тост полагается произносить за именинника. Но Светозар сам произнёс первый тост — за дружбу с советскими людьми.
Что греха таить, далеко не все гладко было в отношениях между нашими странами. Но народы двух стран всегда питали взаимные дружеские чувства. Во все времена югославы относились к русским с глубокой симпатией. Обо всем этом говорили Светозар и его товарищи. Они говорили ещё и о том, что два этих славянских народа никогда, за всю историю не воевали, не враждовали друг с другом, часто бок о бок сражались против общего врага.
История народов Югославии — это история их многовековой борьбы за национальное и социальное освобождение. Более 300 лет продолжалось турецкое иго на Балканах, и в течение всего этого периода не прекращалась борьба сербов, черногорцев, македонцев, босняков, хорватов и словенцев против иноземных захватчиков. После поражения турок в русско-турецкой войне 1877—78 гг. им удалось сбросить турецкое иго.
Трудящиеся Югославии активно участвовали в международном пролетарском движении в защиту молодой Советской республики. На фронтах гражданской войны в России в рядах Красной Армии сражались представители югославского народа.
22 июня, в день, когда фашистская Германия напала на СССР, ЦК Компартии Югославии обратился к народам страны с воззванием: «Борьба Советского Союза — это и ваша борьба, так как он борется и против ваших врагов, под ярмом которого вы стонете… Всеми средствами помогите справедливой борьбе великой и миролюбивой страны социализма…»
До отхода поезда, на котором мы должны были уезжать из Белграда на юг, к Адриатическому морю, оставалось часа полтора. Надо же случиться этому маленькому несчастью — у меня оторвалась подмётка на правом ботинке. Пока остальные наши товарищи собирались идти завтракать в столовую, я добежал до угла улицы к мальчишке-чистильщику обуви.
— Помоги, парень… Дело пустяковое.
Он стал объяснять, как пройти к мастерской. Я выразил опасение, что не найду. Тогда он закрыл свой рабочий ящичек с несложным набором инструментов и принадлежностей и повёл меня. Мастерская оказалась закрытой. Он повёл дальше, в гору, через крытый рынок.
Наконец, добрались. Мальчишка стал что-то быстро объяснять приёмщику обуви, тот согласно кивнул головой, знаком пригласил меня сесть подождать, а сам начал копаться в кипе квитанций, что-то разыскивая. Время шло. Я показал мастеру на часы — тороплюсь-де, опаздываю. Он снова кивнул, и снова начал копаться в бумагах.
— Француз? — неожиданно спросил он.
— Нет, русский…
Он сделал удивлённое, обрадованное лицо.
— А-а! А ну-ка, — бросив все бумаги, он тут же жестом велел мне снять ботинок.
Через пять минут все было в порядке.
— Сколько динар? — полез я в карман.
— Что вы, что вы? Русский — ничего! Нет, нет! — он замахал руками. На лице его появилось такое огорчение при виде динар в моих руках, что я понял — противиться нельзя, я его здорово огорчу. Просто человек хочет сделать незнакомому русскому маленький подарок.
А что могу подарить ему я? Как на зло у меня не было с собой ни одного сувенира. Только перламутровая авторучка в кармане. Журналист без авторучки, что охотник без ружья. Но я без раздумья протянул её.
— Возьмите на память.
Много было тёплых, удивительных встреч. После одной из них инженер из Челябинска Герман Алфёров сказал мне:
— Знаешь, не дай, конечно, бог этому случиться, но если Югославии будет трудно, я первым приду сюда. Добровольцем.
Эти слова были сказаны в минуту душевного откровения, сильно и просто.
…Мы объехали всю страну. Побывали в Загребе, Любляне, Пуле, Риеке, Ровине. Перед отъездом на родину снова провели один день в Белграде. Вечером, на прощание снова поднялись на Авалу. Снова, как и в первый вечер, ярко светили звезды, как отражение их, мерцали огоньки, ночного Белграда. По этим земным звёздам мы угадывали знакомые, ставшие близкими нам улицы и площади древней столицы. Все вокруг казалось нам давным-давно знакомым и родным, как у себя дома. Только ковш большой медведицы светил непривычно низко, у самого горизонта, точно хотел зачерпнуть прохладной воды голубого Дуная.
Из страны детства
Перед тем, как уйти, отец ещё раз остановился у дверей. Мне очень хотелось, чтобы он взял меня на руки и подбросил высоко к потолку, так высоко, чтобы замерло дыхание. Отец часто так делал. Но он стоит молча и смотрит на меня. Смотрит, смотрит…
Это было 23 июня 24 года назад. Он обещал вернуться, когда разобьёт фашистов, и я ждал его каждый день.
Когда мать садилась за стол писать письмо, она спрашивала у меня: «Что от тебя передать папе?» Я всегда просил: «Дай, я сам напишу». Мне было четыре года, и я не знал ни одной буквы, но мне очень хотелось написать на фронт. На листе бумаги я аккуратно выводил какие-то чёрточки, палочки, крючки. Я был уверен, что у меня все получается так же, как у взрослых. Мать брала мои каракули и очень серьёзно читала: «Здравствуй, дорогой папа. Я тебя все жду и жду. Когда же ты вернёшься? Напиши мне письмо…» Иногда она, увлёкшись, читала больше того, что я хотел написать, и тогда я немножко сомневался:
— Правда, у меня так здорово получилось?
— Правда…
Когда с фронта приходило письмо, мама показывала его мне, делила непонятные мне строчки пополам и говорила:
— Вот до этого места папа мне написал, а дальше — тебе. Вот послушай, что он пишет: «Получил от тебя письмо. Очень хорошо, что слушаешь маму. Будь умницей. Я скоро приеду, обязательно вернусь, вот только немцев разобьём…»
Иногда над нашим маленьким городком, затерявшемся в лесах Кольского полуострова, с тревожным рёвом пролетали немецкие самолёты.
А потом опять все было тихо. Даже не верилось, что где-то идёт война, рвутся снаряды, гибнут люди.
Нам было по 6—7 лет. Мы играли в войну, разбивали самых непобедимых врагов и жалели, что нас нет там, на взаправдашней войне. Каждый из нас был уверен — появись он там, где сейчас трудно, и фашистам — конец.
Ели сырую картошку, чтобы не заболеть цингой. Иногда здорово хотелось чего-нибудь вкусного. Мать говорила:
— Потерпи, вот кончится война…
— И конфеты будут?
— Будут, обязательно будут!
Скорей бы уж конец. Хочется конфет!
А потом война кончилась. Я проснулся рано утром от того, что в комнате было шумно, радостно, весело. Мать подбежала ко мне:
— Сынок, родной, праздник! Нет больше войны!
Наконец-то.
— Ну, беги за конфетами!
Все засмеялись, а я снова отвернулся к стене. Было ещё очень рано и хотелось спать.
Таким запомнился День Победы.
А конфет ещё долго не было. Были карточки, хлеб по ним, ещё был голод. Но было уже легче. Распахивались понемногу окна навстречу весеннему солнцу, первым послевоенным радостям — возвращались домой фронтовики.
Первым послевоенным летом мы уезжали из Умбы. Уезжали вдвоём с мамой. Приходили прощаться наши знакомые.
Я помню, как впервые увидел немцев. Это было в 1946 году. Мы ехали на поезде. За окном проплывали новгородские леса. Мать вдруг сказала:
— Смотри, сын, вон они — немцы…
Я на секунду замер, не решаясь сразу взглянуть на страшных чудовищ-людоедов. Но чудовищ не оказалось. На поваленном дереве сидели оборванные, небритые, какие-то жалкие люди. Неужели такие вот маленькие, жалкие люди могли принести с собой столько горя? Я смотрел на них и удивлялся, у меня не было ни страха перед ними, ни злости, ни гнева — только удивление. Потом я увидел, что оставили эти люди.
Старая Русса просматривалась насквозь. В растерзанном городе чуть теплилась жизнь. В старой израненной, но каким-то чудом выстоявшей церкви на Соборной стороне показывали иногда кино. У входа проверял билеты парень. Вместо ноги у него торчала грубая деревяшка.
Мы ходили учиться в холодные классы. Носили книги в военных ранцах. Высшим шиком считалось носить танкистскую шапку или пилотку с маленькой красной звездой.
Потом в городе появился автобус. Он колесил в одиночестве по городу, останавливался, где попало, набирая пассажиров по дороге. Иногда шофёр в гимнастёрке с орденскими ленточками катал нас, ребятишек, бесплатно.
Город уже начал оживать, чувствовалось дыхание вернувшейся жизни, а война ещё долго давала о себе знать.
За городом слышались разрывы снарядов. Война ещё продолжала уносить человеческие жизни. Чаще всего жертвами становились неосторожные, любопытные мальчишки. В соседнем четвёртом «Б» учился Валька Смирнов. Его старший брат погиб на войне. Вальку все время тянуло к патронам и снарядам. Сначала ему оторвало пальцы на левой руке. Потом оторвало руку.
Судьба долго щадила его, но он был слишком мал, чтобы до конца все понять. Мёртвого Вальку нашли в поле за городом. Он погиб от разорвавшейся гранаты.
Шёл уже 1950 год, а мне все ещё казалось, что война окончилась только вчера.
…Я очень хорошо помню войну, хоть и не видел её, хоть у меня нет ни одного шрама. А как же тем, у кого и сейчас ещё ноют раны, кто и сейчас ещё во сне бросается в атаку…
Мне тоже иногда снится война. Отец смеётся и подбрасывает меня высоко-высоко, к самому потолку, и у меня замирает дыхание. И тогда я просыпаюсь.
А многих ты и не знаешь
«…У них в саду под золотой яблоней два кувшина стоят: направо кувшин с живой водой, налево с мёртвой. Перед боем пьют они живую воду, и после того никакая сила их не берёт, никакой меч не сечёт».
(«Сказка об Иване Богатыре»).
А ещё, если эту живую воду старый выпьет — молодым становится, хворый — выздоравливает. Даже мёртвых она воскрешает.
А кто её видел, эту живую воду, кто её пробовал? Говорят, нет её. Сказка это.
А я видел, и Толька Усок тоже. Он-то ей цену знает…
В эту ночь Толька не мог спать, все время просыпался, смотрел в тёмное окно, потом на часы, потом снова закрывал глаза. Снова просыпался. Наконец, затемно ещё встал, умылся, уселся на постели.
Надежда Степановна заглянула в комнату.
— Уже готов? — улыбнулась. — Ну, давай тогда позавтракаем пораньше.
За столом она все время украдкой поглядывала на сына: «Взрослый, совсем уже взрослый…»
Вдруг резко зазвонил будильник. Это было так неожиданно, что оба вздрогнули. В их маленькой семье никто никогда не заводил будильник. Надежда Степановна уже давно вставала на работу рано утром без всяких звонков, а Тольке он был просто ни к чему. Но в это утро в их маленькой семье появился ещё один рабочий человек, очень боявшийся проспать.
Впервые они шли на завод вместе — счастливая мать и взрослый сын. Шли через центральную проходную, потом — направо, по главной заводской аллее, по обе стороны которой шумят деревья. Матери казалось, что все люди смотрят на них, на её сына. Перед тем как ей свернуть в экспериментальный цех, остановились: «Ну, сын, счастливо».
Дальше ему идти одному. Надежда Степановна стояла и все смотрела, как в густом потоке рабочих широко, неторопко вышагивает её сын, а потом уже и видно его не стало. Только угадывала по крайним рядам, где он. Отсюда, издали, казалось, будто рабочий поток не движется, а плывёт, ровно несёт в себе по течению и её Толю.
Поток свернул направо, за белый инженерный корпус. Теперь Толе совсем немного идти, там уже рядом. Надежда Степановна вздохнула и пошла.
Ровно в восемь утра бригада коммунистического труда Петра Козина уже работала. Но в это утро Козин собрал бригаду.
Поделиться книгой: