— Будем надеяться, что нет… — задумчиво ответил Миша. — Я готов взять себе чёрные фигуры, порядок… Но вещи происходят странные. Буквально через пять минут после того, как мы с тобой доставили Петько и уехали, звонил Алексей Николаевич. Рад был узнать, разумеется, что Петько взят, но хотел переговорить только со мной лично. Услышав сейчас об этом, я немедленно перезвонил ему. И вот что он мне рассказал. Некоторое время назад ему позвонил Григорий Торбышев, поинтересовался, правда ли, что Петько и Скрипицын сбежали из лагеря. Точнее, он выразился как-то иначе, несколько странно, типа того, что прав ли он в своих догадках, что Петько и Скрипицын бежали из лагеря. Алексей Николаевич, ответил, что, да, прав, и тогда Торбышев сообщил ему, что, по его предположениям, они прячутся в заповеднике, в одном из гостевых комплексов…
— Значит, они с Ванькой так же прочитали следы, как и мы! — не выдержал я.
— Значит, так, — согласился Миша. — Но ты ходи, ходи… В общем, Торбышев был обеспокоен, потому что твой отец как раз отправился проверять заповедник, оставив ему своего младшего сына — то есть, твоего брата Ваньку. Торбышев сказал, что обманет Ваньку, заперев его в своём доме, ключ оставит под крыльцом, и пусть кто-нибудь из милиции побыстрее заберёт Ваньку и доставит домой, потому что находиться в доме Торбышева Ваньке тоже не безопасно — беглецы могут пожаловать туда, по старой памяти, чтобы счёты свести… А сам Торбышев отправляется в заповедник, подстраховать твоего отца, и очень просит Алексея Николаевича не предпринимать никаких резких шагов, никому не рассказывать об этом разговоре и ничего не затевать, пока не переговорит с отцом Василием, потому что отец Василий может рассказать ему нечто важное, и только после этого Алексей Николаевич поймёт, как нужно действовать. А так, можно, мол, только навредить. Алексей Николаевич сразу перезвонил отцу Василию — и узнал, что отец Василий в двухдневной отлучке. После этого он решил лично съездить за Ванькой, и поехал, прихватив трёх оперативников, которых решил оставить в засаде в Гришкином доме, на случай, если Петько и Скрипицын на самом деле туда пожалуют. Они приехали туда — и Ваньки не нашли. А нашли чучелко из тряпья под одеялом на тахте у печки, Ванькины куртку, сапоги и шапку возле тахты, и Гришкин шкаф был весь перевернут, будто кто-то подбирал подходящие одежду и обувь… Ну, что ты обо всём этом думаешь?
— Я думаю… Ну, во-первых, я думаю, что Ванька каким-то образом раскусил Гришку и решил его перехитрить и отправиться в заповедник вместе с ним, на помощь отцу. Во-вторых, насколько я знаю моего братца, он, вероятней всего, спрятался в багажнике Гришкиной машины — если Гришка отправился на машине. То есть, я знаю ход его мыслей.
— Торбышев отправился на машине, да, — кивнул Миша. — И мне тоже пришло в голову, что девятилетний мальчишка может скорее всего спрятаться в багажнике. В общем, Алексей Николаевич решил, что в этих обстоятельствах он может нарушить слово, данное Гришке, и забить тревогу. Был счастлив узнать, что Петько взят, и что нам придётся иметь дело только со Скрипицыным. Мы с ним все обговорили, я отдал необходимые распоряжения, проведём совместную операцию по тщательному прочёсыванию заповедника. Как ты понимаешь, эту операцию надо провести очень аккуратно, без сучка и задоринки. Вот обсохну — и поеду возглавлять своих ребяток.
— А мне можно с тобой? — спросил я.
— Ни в коем случае! Ты соображаешь, о чём просишь? Хватит и того, что твой брат натворил!..
Я помолчал, обдумывая ход. Мне было заранее понятно, что мне откажут, и я только для порядка спросил — а вдруг проскочит? А отправляться самовольно и повторять Ванькины «подвиги» мне совсем не светило. Я уже представлял, как ему влетит, когда вся история закончится. Но, видно, они с Гришкой нашли что-то совсем интересное, раз мой брат так завёлся… Подумав немного и сделав ход, я сказал:
— А мне интересно, при чём тут отец Василий?
Миша пожал плечами.
— Я тоже об этом задумывался. Мне кажется, объяснение самое простое. Ведь распятие, из-за которого разгорелся весь сыр-бор — это церковная ценность, а отец Василий служил здесь уже во времена той истории…
— Хочешь сказать, Гришка украл крест по поручению отца Василия, чтобы он церкви, а не музею достался? — недоверчиво спросил я.
Миша рассмеялся.
— Нет, совсем нет. Для этого я слишком хорошо знаю отца Василия. Я имею в виду, раз речь шла о хищении церковной ценности, у отца Василия было к этому, конечно, особое отношение, и ему Торбышев рассказал, на исповеди, как всё было на самом деле. Рассказал даже то, о чём нам поведать не пожелал, и оставил ему какие-то доказательства правдивости своей истории. И договорился с ним, что, если жизнь припрёт, отец Василий нарушит тайну исповеди и докажет всем, что Торбышев не так виноват, как думают. Видно, есть в этой истории какой-то особый ключевой моментик, который объясняет все странности, и Торбышев считает, что без знания об этом ключевом моментике мы можем дров наломать. Но ситуация сложилась так, что сейчас не до ключевых моментиков, нам бы Скрипицына поскорей сграбастать, а уж потом будем разбираться, как и к чему там всё было.
Тут мама внесла чай, и мы примолкли, сделав вид, будто увлечены игрой. Но, честно говоря, мои мысли блуждали далеко от шахмат, да и Мишины, насколько я мог понять, тоже: столько «зевков» и ляпов, сколько мы совершали, хватило бы на десять партий! В итоге, выиграл я, а Мишины ботинки к этому времени уже полностью просохли, и он стал собираться. Мы проводили его до «Бурана», и когда мы вышли на крыльцо, уже стояли синеватые зимние сумерки, быстро густеющие. Можно было бы сказать, темнота уже пришла, но снежные и ледяные бескрайние пространства отсвечивали и искрились так, что о полной тьме говорить не приходилось. И небо сверкало звёздами, и всё вокруг было ясным и прозрачным, как только зимой бывает.
— Пять вечера уже, — обеспокоено заметила мама. — Куда же они запропастились?
— Да как будто вы их не знаете! — рассмеялся Миша. — Мало ли где они могли задержаться?
И уехал, показав мне поднятый кверху большой палец: мол, держись, ты молодец, и всё будет тип-топ, и со всеми тайнами мы разберёмся!
— Давай я обед разогрею на нас двоих, — сказала мама. — Наверно, и правда ждать их не имеет смысла. Небось, у Гришки застряли, обсуждают новую столярку для дома или что там ещё. А Гришка их накормит, он мужик хозяйственный.
Мы пообедали, и я пошёл в свою комнату. Там я взялся было за книгу, но как-то не читалось. На душе у меня было неспокойно, да и мысли разные в голову лезли, которые требовалось додумать.
Я знал, что Гришка любит возиться с нами и, если Ванька попросил его сыграть в «вора, который не вор», и для этого «отправиться в поход», то Гришка мог и потакнуть его фантазии.
Но почему они отправились именно к валунам? К месту, с которым в Гришкиной биографии явно что-то связано, раз возле этого места и Петько со Скрипицыным успели повертеться? Да, это место как-то связано с пропажей распятия, в котором все подозревали Гришку — и при этом сейчас Гришка сослался на отца Василия… Который может засвидетельствовать его невиновность? Но если Гришка невиновен — зачем ему нужно было так долго молчать, и только отцу Василию доверяться, под страшным секретом, под условием, что отец Василий только тогда заговорит, когда Гришку прижмёт?.. Может быть, мой братец попал в самую точку, и с этим распятием связана как раз такая история, когда Гришка оказался «вором, который не вор» — который украл это распятие для восстановления справедливости, и спрятал его, до поры, до времени? Чтобы вернуть потом, когда пыль уляжется, законному владельцу… А потому и отказался обращаться в «воровской суд», чтобы уладить конфликт с Петько и Скрипицыным — ведь обратись Гришка, и ему пришлось бы признаться, что распятие — у него, и «воровской суд» заставил бы его продать это распятие, чтобы оплатить «судебные издержки» — ну, там, часть прибыли от этой кражи внести в «воровской общак»… То есть, я не знал точно, как там у воров это делалось, только по книжкам мог судить, но, судя по книжкам и всяким рассказам по телевизору, я предполагал более-менее правильно… А как раз выдать распятие, продать его Гришка и не мог — он должен был со временем вручить его законному владельцу, да… Но ведь законный владелец — музей, так? А если Гришка считал, что это неправильно? Что, если распятие принадлежало церкви, то и должно ей принадлежать, и законным владельцем должен стать какой-нибудь храм — в первую очередь, храм отца Василия, как самый близкий ко взорванному монастырю?..
Нет, всё равно, дело выходило незаконным, криминальным, и отец Василий ни за что не согласился бы в нём участвовать…
Но, может, Гришка рассказал все отцу Василию не сразу, а через несколько лет?
Да, конечно, логичней предположить, что через несколько лет. Ведь в те времена, когда пропало распятие, в церковь мало кто ходил, а уж вор со стажем тем более в неё не захаживал. А вот лет шесть-семь назад, когда Гришка вернулся после последней отсидки, твёрдо настроенный исправиться и больше не воровать, народ как раз в церковь валом повалил… «Зная, что никому за это ничего не будет — наоборот, зачтётся», — как посмеивался отец (имея, кажется, в виду те времена, когда за хождение в церковь могли и с работы попереть, и вообще всякие неприятности устроить). И Гришка, поддавшись общему поветрию, пошёл к отцу Василию на исповедь…
…Да, на исповедь! Ведь тайну исповеди священник никогда не имеет права открывать, хоть в убийстве кто ему признайся! Вот Гришка ему и признался, что на самом деле произошло с распятием, а отец Василий до сих пор вынужден был молчать, если только сам Гришка не разрешит ему заговорить…
В общем, сегодня дело обстояло так, возвращаясь к началу. Ванька является к Гришке и сообщает ему… Да, говорит: я, мол, знаю, что ты — вор, который не вор, когда-то укравший что-то, чтобы справедливость восстановить, и теперь ты должен рассказать мне, как это было. С моего братца станется бухнуть такое! У Гришки, естественно, челюсть отваливается, а потом он решает отвезти Ваньку к валунам — к месту, как-то связанному с пропажей распятия и со всей остальной историей — и открыть ему часть тайны, в награду за сообразительность. Они приезжают к валунам, Гришка видит следы, которые могли оставить лишь бежавшие Петько со Скрипицыным — и бьёт тревогу…
Но почему Гришка считает, что опасно брать Петько и Скрипицына, не переговорив сначала с отцом Василием и не узнав от него какие-то важные вещи? «Ключевые моментики», как выразился Миша? Что такое страшное может произойти?
Нет, на этот вопрос я пока что ответа не найду. Хоть лопни, а не ухватишь, слишком многое мне не известно.
Я задумался так, что чуть башка не затрещала, пытаясь сообразить одно: какой же из вопросов — самый главный, где главная непонятность во всей этой истории?
Нет, во всём надо разобраться по порядку. «Систематизировать и схематизировать», как говорит отец. И мы с Ванькой, кстати, давно убедились, что, когда запишешь все вопросы в виде плана или чего-то подобного — многое мигом становится яснее.
Я сел за стол и начал писать на листе бумаги:
Тут я подумал и написал на полях, напротив второго пункта:
«…Чивал» я не дописал — потому что увидел другое. Вот она, главная непонятность, подумал я!
И вывел напротив третьего пункта:
«Откуда Петько и Скрипицын так твёрдо знали, что распятие у Гришки?!»
В самом деле, откуда? Если б до них просто дошли слухи, что милиция подозревает Гришку, они бы не наседали на него так, рискуя свободой. Нет, они знали наверняка!
Кто же им мог сказать? Где?
И на вопрос «где?» я мог ответить!
Я написал чуть пониже:
«Петько и Скрипицын были досрочно освобождены, только что вернулись из лагеря!»
Рассказать им, что распятие у Гришки, мог только человек, вместе с которым они сидели.
То есть, тоже преступник!
То есть, тот, кто, очень может быть, и украл на самом деле распятие!
А Гришка украл у этого человека — чтобы вернуть распятие назад! Может, не сразу, а когда время придёт или возможность будет!
Или сначала он и не думал возвращать распятие, а просто «вор у вора дубинку украл», типа того произошло. Сам продать думал. И алиби, естественно, было у него железное — ведь он не из музея воровал, а у другого преступника, совсем в другое время и в другом месте.
Как бы то ни было, потом Гришка доверился отцу Василию…
Теперь бы узнать, от кого Петько и Скрипицын могли услышать в лагере всю историю? Кто натравил их на Гришку — чтобы счёты с ним свести?
Да, но как это выяснишь?..
Одна надежда оставалась — теперь, когда мы так много знаем, Гришка, может, сам всё нам расскажет, чтобы мы не сгорели от любопытства. Мы ведь умеем тайны хранить!
И ещё одна догадка у меня забрезжила…
Глава ДЕВЯТАЯ. ОПЯТЬ РАССКАЗЫВАЕТ ИВАН БОЛДИН
В общем, я плачу, но уже не так, а Гришка что-то быстро говорит отцу, я, из-за звука собственного плача, не могу разобрать, что, и только краем глаза вижу, что отец все кивает и кивает.
Тут дверь открылась, и опять появился бандит, с пистолетом в руке.
— Выходи, — сказал он Гришке. — И без фокусов, не то всем плохо будет. Рви до своей консервной банки и гони во всю прыть.
Гришка встал, руки поднял на всякий случай, показывая, что идёт смирненько и ничего выкидывать не намерен, и аккуратно вышел из парной. Бандит чуть посторонился, его пропуская — ну, так посторонился, чтобы Гришка никак не смог прыгнуть на него и вышибить пистолет — и, когда Гришка вышел, опять дверь захлопнул. И мы с отцом остались вдвоём.
Я ещё поплакал немного, а отец успокаивал меня и похлопывал по плечу. Потом я вытер слёзы кулаками и спросил:
— Папа, что мы теперь будем делать?
— Ждать, — ответил отец. — И не только ждать.
— То есть? — как я ни был перепуган, но мне стало интересно.
— Для начала, печку затопим, — сказал отец. — Чтобы не дать дуба от холода, пока Гришка вернётся.
— И все? — я был несколько разочарован. Мне казалось, отец сразу придумает что-нибудь такое, этакое…
— Нет, не все, — отец улыбнулся. — Но остальное — потом.
Возле печки-каменки в парной всегда имелся запас берёзовых полешек, и отец быстро раскочегарил печь. Пламя так и загудело, так и понеслось в большую железную трубу. Отец оставил дверцу печки чуть приоткрытой, и мне было видно, как жаркий огонь весело там отплясывает, пожирая поленья, и от приоткрытой дверцы сразу потянуло жаром, и буквально через пять минут я почувствовал, как быстро и здоровски начинает прогреваться осиновая обшивка, которая потом ещё долго будет тепло держать, и сразу так уютно стало, так хорошо, и сразу мне стало вериться, что ничего плохого с нами не случится, и этого козла мы тоже одолеем, Гришка обязательно придумает, как его сделать, а уж отец ему все кости переломает, когда до него доберётся.
— Ну? — спросил отец. — Оттаиваешь помаленьку?
— Угу, — кивнул я. Такая вдруг волна пошла, что я не мог ни рукой, ни ногой пошевелить.
— Оттаивай, оттаивай, — сказал отец. — Силы тебе ещё понадобятся, домой не скоро доберёмся.
Он так уверенно говорил про возвращение домой, что мне стало совсем спокойно.
А тут бандит в дверь стукнул и крикнул:
— Эй, вы что там делаете?
— Согреваемся, чтобы в сосульки не превратиться, — ответил отец. — Это ведь можно?
Бандит буркнул что-то, и, похоже, отошёл. Не стал орать, чтобы печку загасили. Да ему и самому, небось, не интересно было, чтобы мы окоченели, ведь он нас обменять собирался на всякие важные для него штуковины.
— А теперь, — сказал отец, опять подсаживаясь ко мне, — рассказывай, как у вас с Гришкой было дело.
И я стал рассказывать, от и до. Отец слушал, не перебивал, только иногда головой покачивал.
— Да уж, — сказал он, когда я закончил. — Что называется, «свинья грязи сыщет», — отец часто поговорками объясняется, то, так сказать, нормальными, то смешными, которые мы делаем из нормальных, «Под лежачий камень гром не грянет», например (это у нас называется «игрой в перевёртыши», и иногда мы целыми вечерами веселимся). — И почему ты не остался? Ведь было ясно, что Гришка сунется туда, где тебе делать нечего!
— Вот потому и не остался! — сказал я. — Позволю я дурить себя, как маленького!
Отец поглядел на меня.
— М-да. Думаю, если б Гришка так не спешил, он бы обязательно одеяло откинул и понял, какой подвох ты ему готовишь. Но видик у тебя, однако, в этой Гришкиной амуниции!.. Прямо…
— Чучело гороховое, — подсказал я.
— Приблизительно, — отец прищурился. — Но скорей уж, смоляное чучелко. Ты и прилипчив, как оно. Вон, как к Гришке прилип!.. А теперь запомни как следует. Многое из того, что ты узнал от Гришки, нельзя рассказывать никому. Понял, никому! И про этого… Пельменя… и про то, что ты насчёт распятия слышал…
— Совсем никому? — спросил я. — Даже Борьке?
— Ну, Борьке можно, — согласился отец. — Но при этом предупреди его, чтобы он держал язык за зубами.
— Так что же можно рассказывать — в смысле, милиции и прочим? — спросил я.
— Да лучше ничего, — ответил отец. — Вы с Гришкой играли в поход — и вдруг, когда вы добрались до валунов, он занервничал и помчался назад. По пути ты подслушал его разговор с Алексеем Николаевичем, что тебя лучше забрать, потому что назревает нечто опасное. Что именно — ты не понял. Но ты обиделся на Гришку, да и любопытно было узнать, что же происходит, вот ты и забрался в багажник, и сидел там, пока тебя не обнаружили. Вот и все. Понял?
— Понял… — сказал я.
— Отлично. А теперь вытягивай ноги на лавке и отдохни. Нам ещё какое-то время придётся подождать.
Я думал, что мне глаз не сомкнуть, от страху и после всех волнений, а оказалось, я очень даже могу уснуть, возле каменки отогревшись, и вообще. Я хочу сказать, отец так спокойно говорил о том, что будет после, что я как-то совсем успокоился. Ну, раз он мне что-то запрещал рассказывать милиции, а что-то разрешал рассказывать Борьке, то, значит, он был уверен на все сто, что и с Борькой, и с милицией мы очень скоро увидимся, так ведь получается? Ну, и ко мне эта уверенность перешла, и так она меня согрела, не хуже тепла, которым обшивка бани пыхала, что я уснул без задних ног, и хоть пушками надо мной стреляй — я бы всё равно не проснулся. Вот как бывает, оказывается!
А когда я открыл глаза, то решил сперва, будто я начал сны видеть. Я ведь вырубился так, будто словно провалился куда-то, и никаких сновидений не было, но я достаточно соображал, чтобы помнить: уснул я на деревянной лавке в натопленной баньке, а теперь тоже было тепло, но при этом мотор урчал и меня слегка встряхивало, и лежал я на чём-то мягком, хотя до меня почти сразу дошло, что я лежу на заднем сидении Гришкиного «москвичонка», а две тёмных головы передо мной — это сам Гришка и отец, Гришка — на месте водителя, а отец — рядом. Было уже темно, но ведь зимой очень рано темнеет, поэтому сейчас могло быть и пять вечера, и девять, и вообще полночь. Но я подумал, что мне это неважно, раз я все равно сны вижу, я сам могу назначить, сколько сейчас времени, вот и все.
Отец и Гришка сперва молчали, а потом отец сказал:
— Смотри-ка, что это там за огни впереди?
— Это ведь на выезде на шоссе, да? — уточнил Гришка. И усмехнулся. — Нас, наверно, встречают, с иллюминацией.
— Точно, — проговорил отец. — Скорей всего, началась облава на бандитов.
— Я ж просил их подождать… — пробормотал Гришка.
— Видно, Ванькины вещи в твоём доме нашли — и переполошились, — заметил отец. — Решили, что раз ещё и ребёнок в лесу, то ждать не следует.
Я присел, чтобы поглядеть, что это за огни. И тут раздался голос в громкоговоритель:
— Машина, выезжающая из заповедника! Остановитесь на обочине!
Гришка покорно затормозил, а потом он и отец выскочили из машины, размахивая руками и крича:
— Это мы! Мы!
Поделиться книгой: