Помоги проекту - поделись книгой:
Всемирно известный писатель Эдуард Успенский был когда-то лихой, весёлый и свой в доску, и пусть он именно таким останется в памяти у тех, кто его знал, но при всём восхищении писателем Успенским, я обязан сказать о том, что он учинил с художником Леонидом Ароновичем Шварцманом, нарисовавшим героев повести. Произошло небывалое – подчёркивая свою единственность, Успенский принялся яростно доказывать непричастность Шварцмана к персонажам, заявляя, что он лишь один из тысячи художников, рисовавших Чебурашку, при этом всегда демонстрируя персонаж, сотворённый Лёлей Шварцманом. В сущности, Успенский единолично лишал Шварцмана авторских прав. Причина непорядочности, вероятнее всего, в обожествлённом временем гнусавом голосе рынка. Прожорливая жажда власти и денег ещё и не так способна изуродовать человеческий состав.
Ну, а разговор о границе литературного героя и нарисованного персонажа, надеюсь, будет иметь продолжение в каком-нибудь другом «сюжете для небольшого рассказа».
Александр Семёнов
Мои претензии к академической науке
Вот вы всё: «наука», «наука»…
Ну, и что эта ваша «наука»?
Она, к примеру, утверждает, что вечный двигатель в принципе невозможен.
Нет, они это что – серьёзно? А как тогда эта самая наука отнесётся к тому, что я-то как раз много лет наблюдал безостановочную работу этого самого вечного двигателя? Мало того – лично с ним дружил?
Ведь звали этот
Эдик (позвольте мне так его называть, поскольку именно так я к нему обращался все годы нашего знакомства) не мог спокойно сидеть на месте. Точнее будет сказать – он не мог сидеть без дела. Если в какой-то момент Эдик не писал, то обязательно вёл деловой разговор по телефону, или тащил друзей в какую-нибудь поездку, или организовывал выступление, или, разложив инструмент, что-то чинил. Руки у него, кстати, были сильные, «рабоче-крестьянские» (одно из любимых его выражений).
Успенскому было просто необходимо, чтобы жизнь вокруг него кипела, бурлила, выплёскивалась через край. Наверное, поэтому дом у него всегда был заполнен многочисленными представителями животного мира, которые без умолку лаяли, каркали, верещали, требовали внимания и еды.
Питал Эдик слабость и к растительному миру. Но его деятельную натуру не привлекали обычные статичные представители флоры, которые еле-еле, вразвалочку, как бы делая одолжение, почти незаметно бессмысленно растут. Мечтой Успенского была росянка – энергичное растение, которое только и делало, что глазело по сторонам: чем бы поживиться. Такому, что называется, палец в рот не клади. Ну, палец росянка, пожалуй бы, не откусила, но мух она уплетала за обе щеки – мама не горюй!
И вот как-то, к безмерной радости Эдика, я доставил ему эту самую росянку. Отдыхая с семьёй в Клязьминском пансионате, я случайно набрёл на какое-то болото, где и обнаружил это прожорливое растение. Росянка лет десять прожила в гостеприимном доме Успенского, где хозяин её холил и лелеял, кормил полезной для здоровья докторской колбасой.
Но как-то Эдик надолго уехал (кажется, в Финляндию, с Витей Чижиковым). Домашние же, не питая, видно, к растению таких же нежных чувств, безответственно забыли его поливать и к возвращению хозяина росянка засохла, не реагируя даже на самых лакомых мух, не подавая никаких признаков жизни.
Тут же у меня раздался телефонный звонок (мобильников тогда ещё не было):
– Саня! Завтра же едем за новой росянкой! – Эдик рассказал о постигшем его несчастье.
– Эдик, я завтра не могу! Мне послезавтра рисунок сдавать в…
– Саня! Я всё устрою, позвоню им, чтобы пару деньков подождали!
– Эдик, да я…
– Саня, я же сказал: всё устрою! Завтра утром едем!
И Успенский «всё устроил», и на следующее утро мы мчались на его чёрной «Волге» на Клязьминское водохранилище. Приехав на место, мы оставили машину у пансионата и отправились искать то самое болото.
За прошедшие годы лес вокруг сильно изменился. Какие-то тропинки заросли, исчезли, где-то появились новые. Вместо мелких ёлочек небо подпирал величественный бор, откуда-то возникли какие-то кусты, молоденькие сосёночки… И хотя я, в общем-то, вроде знал верное направление, вожделенное болото нам никак не попадалось.
Наконец, попалось (ура!!!) одно. Но было оно явно не тем, которое нам было нужно: никаких росянок на нём не наблюдалось. Зато болота начали попадаться на каждом шагу. Полдня мы лазали по ним, устали, перепачкались с головы до ног – безрезультатно.
Наконец я взмолился:
– Эдик, не найти нам это чёртово болото! Давай двигать обратно, а то скоро смеркаться начнёт!
А дело было поздней осенью, когда темнеть начинает действительно рано. Реакция этого, провались он на этом самом месте, Perpetuum mobile была мгновенной:
– Верно, Сань! Пока не стемнело, нам нужно как можно больше успеть осмотреть. Поэтому давай дальше – бегом!
Мои вздохи, стоны, ахи, охи, проклятия не помогли – мы припустились лёгкой трусцой. Хорошо хоть я в то время активно занимался спортом, в частности – бегал. Но через полчасика такого времяпрепровождения я загрустил, заскучал по дому, по семье, по лежанью с книжкой в руках на диване.
К счастью, вскоре мы встретили явно местного грибника. На все расспросы о росянке он только мотал головой: нет, он о такой не слыхал. Когда же Эдик рассказал ему о повадках этого растительного чревоугодника, тот воскликнул: «Так это мухоловка!» и начал путано объяснять, где её найти.
– Может, проводите нас? – предложил Успенский.
– Не-е-е… – снова замотал тот головой. – Мне домой пора.
– А если я килограмм сосисок дам?
– Сосисок? – насторожился грибник. – Килограмм? А где они у тебя?
– В машине, около пансионата. А потом я вас прямо до дома на машине довезу!
Надо сказать, что, путешествуя по глубинке, Эдик частенько брал с собой из Москвы сосиски. Там они нередко помогали решать различные вопросы, играя роль очень конвертируемой валюты.
После долгих уговоров нам удалось уломать недоверчивого проводника.
– Только дальше я не пойду! – решительно заявил он, когда мы прибыли на место. – Дальше идите сами! Только осторожно, не провалитесь, а то кранты! – напутствовал нас мужик, заботясь, видимо, о своём будущем гонораре.
Да, осторожничать здесь явно стоило. Перед нами был безобидный, на первый взгляд, обширный луг с редкими мелкими кустиками. Но когда мы ступили на него, почва под нами неприятно заколыхалась. Чувствовалось, что под не очень-то толстым слоем дёрна находится что-то жидкое, густое и глубокое. Сразу захотелось повернуть обратно.
Мы и повернули обратно. Но, вопреки мои надеждам, лишь для того, чтобы Успенский срезал для каждого из нас по длинной жерди с веткой-крючком на конце.
Не могу без дрожи вспоминать, как мы бродили по этой трясине. Скажу лишь, что мы нашли-таки эту, пропади она пропадом, росянку и привезли её в Москву. А наш проводник получил свой заслуженный килограмм сосисок и был с триумфом доставлен на чёрной «Волге» (в то время – привилегии больших начальников) в родную деревню.
Многие двигатели при пониженных температурах плохо заводятся, барахлят. Кажется, можно было бы надеяться, что и вечные двигатели не лишены этого недостатка. Но только не Эдуард Успенский. Он «заводился» в самый лютый мороз, при любых погодных аномалиях, природных катаклизмах.
…Есть под Переславлем-Залесским небольшая деревушка Троицкое. В семидесятые годы здесь поселилась целая группа художников и писателей. Первым купил избу замечательный художник Коля Устинов. Затем к нему присоединились тогдашний главный редактор «Мурзилки» Анатолий Митяев, Витя Чижиков, ещё художники. Богемная колония жила в неустанных трудах, дружно и весело. Приобрёл здесь жильё и Успенский. Это была крепкая светлая изба с просторным крытым двором.
Ну, так вот. Дело было зимой, поздним вечером. На улице лютовал жесточайший мороз, метель мела такая, что в нескольких шагах ничего не было видно. Зато в жарко натопленной избе Эдика была благодать. Здесь собрались, не помню по какому случаю, все жившие в Троицком друзья Успенского. Конечно же, за разговорами выпивали, но культурно, степенно, в меру.
Наконец, как и следовало ожидать, это безмятежное сидение стало тяготить деятельного хозяина дома.
– Поедем на машине! – предложил он. – В соседнюю деревню, к Зазнобину!
Зазнобин был самодеятельным художником. Он вырезал из дерева замечательные фигурки и даже целые композиции, многие из которых находятся в различных музеях народного творчества.
– Да ты что! – зашумели присутствующие. – Сейчас нигде не проехать, все дороги замело! Да и машину в такой мороз не завести!
– Тогда я поеду один! – заявил Успенский, накинул куртку и выскочил из избы.
Продолжили разговор, но тот не клеился. На душе у всех было тревожно. «А что, если он и вправду заведёт свои «Жигули»? Поедет, застрянет где-нибудь в поле и замёрзнет?»
После недолгого обсуждения все единогласно пришли к твёрдому выводу: конечно же, в такой мороз завести машину – вне всяких сомнений – невозможно! Точка! И, успокоившись, продолжили беседу.
Лишь мне не давала покоя мысль: ну не может так быть, чтобы Эдик не завёл какие-то там «Жигули», когда он этого страстно желает! Да он подключит к замёрзшему аккумулятору свою переполнявшую его энергию и… И в это время дверь распахнулась. На пороге стоял сияющий Успенский.
– ЗАВЁЛ! – возвестил он. – Вот только…
Вот только, как оказалось, бушевавшая на улице метель чуть ли не по самую крышу засыпала несчастные «Жигули». Выбраться из этого снежного плена не было никакой возможности.
Все облегчённо вздохнули.
– Да сейчас разве выберешься из этих сугробов! – посыпалось со всех сторон. – Да там и трактор застрянет! Вот утречком лопатами расчистим…
– Выбраться сегодня из этого снежного плена нет никакой возможности! – убедительно подытожил кто-то.
– Надо сегодня! – ещё более убедительно возразил Успенский. – Да вы меня только подтолкните сзади.
– Какое «подтолкните»!!! – разом загалдели все. – Эдик, ты думаешь, о чём говоришь?! Ты посмотри, какие там сугробы! – выбираться из уютного тепла в ночную морозную пургу никому не хотелось.
– Да я выеду! Вы только немножко подтолкните. Сзади.
– Брось, Эдик! Лучше раздевайся, садись. Завтра все съездим к твоему Зазнобину.
Но никакие доводы, аргументы, увещевания, просьбы, а под конец даже мольбы – не действовали на непреклонного Успенского. И в конце концов со стонами, охами и ахами, стенаниями и проклятьями все как загипнотизированные оделись и выбрались наружу, в бушевавшую снежную вакханалию.
Мотор «Жигулей» ревел, колёса бешено крутились, снег летел из-под них, ещё одной небольшой метелью щедро осыпая толкавших машину сзади. Все послушно делали это, резонно полагая, что выехать из этаких сугробищей совершенно нереально. Но в какой-то момент я заметил, что – это же Эдик! – понемногу, по чуть-чуть, едва заметно глазу, машина начинает продвигаться вперёд.
«А ведь он выберется! – мелькнуло у меня в голове. – Иначе это не был бы Успенский! Он ведь к этим лошадиным силам, что есть в «Жигулях», добавит ещё и свои!»
И тогда, повернувшись к остальным «толкачам», я горячим шепотом сказал:
– Давайте не толкать машину вперёд, а наоборот – тянуть её назад!
Такому тайному сговору и гнусному предательству ничего не мог противопоставить даже неуёмный, не признающий поражений Эдик.
Ещё час «Жигули» и Успенский объединёнными усилиями пытались выбраться из ловушки, но глубокие сугробы и крепкие руки друзей объединёнными же усилиями не оставляли даже слабой надежды на это. И наконец… – Очевидцы! зафиксируйте этот уникальный случай! Историки! своим научным авторитетом подтвердите истинность произошедшего! Летописцы! с красной строки, заглавными буквами отметьте это событие! – … наконец Эдик вылез из машины и обескураженно признал своё поражение:
– Да, видно не получится сегодня никуда поехать!
Так скромный труженик пера и кисти, ваш покорный слуга спас жизнь великому детскому писателю, дав возможность читателям насладиться теми произведениями, которые тот не написал бы, замёрзни он в морозную снежную ночь где-то посреди поля в кабине своего заглохшего автомобиля.
…Предшествующий абзац прошу считать официальным обращением в различные издательства с просьбой отчислять мне определённую сумму от гонорара, причитающегося за переиздание вышеуказанных книг.
А каков был этот «вечный двигатель» в работе?
Это был чудо что за двигатель! Он не гудел, не дымил, не пах жжёной проводкой. Работать с ним было одно удовольствие! Искрить он принимался только в тех случаях, когда его сотоварищ по общему делу начинал отлынивать.
Вообще, сам большой фантазёр, Успенский всячески поддерживал, поощрял выдумку, нестандартные решения у других. Так в первом издании «Школы клоунов», которую я иллюстрировал, появились игры, «Переменки», необычные колонцифры.
Это было время, когда осторожные редакторы опасались чего-то нового. Но, во-первых, не все редакторы были такими: худред Аня Сапрыгина подобное только поддерживала. А во-вторых, если придумка Эдику нравилась, то можно было быть уверенным, что он уговорит, убедит колеблющихся, защитит, «пробьёт» идею. В этом можно было не сомневаться. И это рождало желание выдумать что-нибудь «этакое», удивить читателя, да и автора тоже.
На похвалы Успенский не скупился, держа художника-иллюстратора своей книги в бодром, раскрепощённом состоянии. Но если тот вдруг начинал (как у меня бывало) на что-то ещё отвлекаться – громы и молнии обрушивались на голову несчастного. Не хочу даже вспоминать об этом. И не уговаривайте.
Мне повезло отчасти наблюдать, как Эдик работает.
В то время он как раз дописывал «Школу клоунов». Мы жили не очень далеко друг от друга и Успенский частенько по дороге к нам заезжал. Он любил расположиться на светлом, покрытом лаком паркетном полу и сделать несколько деловых звонков (ещё раз напомню, что мобильников тогда не было), после чего мы садились выпить чайку, за которым Успенский, радуясь, рассказывал что-нибудь новенькое из того, что он придумал для книги.
Казалось бы, выдуманные герои, ситуации в книгах Успенского не имеют ничего общего с реальной жизнью. Но это не так. Эдик очень внимательно всматривался во всё, что его окружало, поэтому его книги при всей их «придуманности» пронизаны живыми, подсмотренными в жизни нотками.
Привожу пример.
Наша семья состояла тогда из четырёх человек: мы с женой, наш сын Антон и его бабушка, моя мама. Как-то за очередным чаепитием она стала рассказывать Успенскому о своём времяпрепровождении с любимым внуком. Мол, Антон, когда вырастет (а ему тогда было шесть лет), хочет стать лётчиком. И она, бабушка, объяснила ему, что лётчик должен быть выносливым, сильным человеком, и чтобы стать таким, необходимо заниматься спортом. После чего подробно описала свою насыщенную, напряжённую и продуктивную с внуком спортивную жизнь.
А вскоре в «Школе клоунов» появилась «Улица имени бабушки лётчика Антона Семёнова» и эпизод на эту тему. В дальнейшем, правда, фамилия Семёнов была автором заменена на Симонов, но это уже было связано с межличностными отношениями с художником книги, человеком самолюбивым и, пожалуй, скандальным.
Ещё одна сценка в книге также появилась за чашкой чая. Тогда возникла необходимость поделить сладкий пирог с яблоками между участниками чаепития. А нож, пропади он совсем, на самом деле куда-то подевался. Тогда хозяин дома (сами понимаете – в шутку) предложил кусать пирог по очереди.
Спросив позволения, Эдик и этот эпизод вставил в книгу.
Но следует отметить, что Успенский и сам неоднократно предлагал автору этих строк – тогда начинающему литератору – сюжетные ходы, различные сценки и просто шутки. Но самолюбивый (как мы это уже отмечали) автор ревниво отвергал все эти предложения, чем немало удивлял будущего классика, считавшего естественным помочь неоперившемуся коллеге.
Вообще Успенский однажды сильно меня удивил, сказав, что он работает только два часа в сутки и пишет за это время две страницы текста. НО! Во-первых, включая выходные и праздники. И во-вторых, если он какой-то день пропускает, значит на следующий должен написать четыре страницы. Пропускает два дня – шесть страниц и т. д. Казалось бы, не слишком напряжённый график, не очень-то загружает себя работой писатель. Но умножим эти две страницы на число дней в году… Семьсот тридцать страниц!!! Это парочка полновесных романов! И с десяток детских книжек! А что же остальное время? Нет, наш perpetuum mobile не привык работать вхолостую.
То он скандалит в музыкальной редакции Центрального ТВ, потому что там не принимают замечательную музыку композитора (по-моему Б. Савельева) только потому, что тот не является членом Союза композиторов, то встречается с «гаванистами» – теми, кто выступает в его еженедельной радиопередаче «В нашу гавань заходили корабли», то с режиссёром обсуждает сценарий очередного мультфильма, то проводит встречу с ребятами-читателями…
Как же жаль, что правы учёные. Вечного двигателя действительно не существует. А как жаль…
Виктор Усков
Не останавливаться на достигнутом!
В творческую мастерскую Эдуарда Успенского на улице Усачёва меня привёл Юра Коваль. Они тогда стали товарищами по несчастью: обоим запретили выход книг. Сегодняшнему поколению не понять, как это можно запретить детскую книжку. У Юры это был «Недопёсок», а что запретили у Эдика, не помню. Он создал штаб по борьбе с чиновниками. По-моему, тогда это было главным в его деятельности.
Секретарь Успенского Анатолий спускался в магазин, приносил кусок свинины (с продуктами в те годы было туговато, но у Эдика даже в магазине имелись «связи»). Мясо отваривали, это была основная закуска, и за столом решалось, к какому чиновнику пойти, куда какое письмо написать. Главным борцом был Успенский. Коваль ничего этого не понимал, но зато за него могли заступиться многие в Союзе писателей, его все любили.
Юра рассказывал, как Эдик заходил к чиновникам. Он с порога объявлял, что дважды выдвигался на премию Ленинского комсомола, и звучало это так, что к ним пришёл дважды Герой Советского Союза. Перед его напором, энергией никто не мог устоять.
Правда, единение Успенского и Коваля продлилось недолго: вмешалось то, что называется «шерше ля фам». Не буду вдаваться в подробности, но Эдик посчитал, что Коваль – предатель. Он и так-то всегда завидовал Юре: рост, глаза, гитара, песни… И хотя речь шла о случайной, фактически мимолётной, знакомой, успокоить его было невозможно: он обещал всех уничтожить. Юра включил «тяжёлую артиллерию»: на переговоры поехали скульпторы Силис и Лемпорт, люди, уважаемые в мире искусства, но и им не удалось спасти «Союз двух писателей».
Спустя несколько лет Коваль и Успенский встретились и весь вечер ездили на Эдикиной машине по Москве, разговаривая о детской литературе. Мир был восстановлен.
Эдик увидел мои фотографии и предложил работать вместе. У него бывали финны, канадцы, он на них «проверил» мои работы. Особый успех имело фото Юры с лосем.
Успенский был невысок ростом, и – представьте себе огромный стадион и в центре Эдик с большой куклой Чебурашки. Моей задачей было сделать так, что Успенский – главный герой. Он не сомневался, что я это сделаю, но предупредил, что если мы будем работать, то придётся забыть, что такое день, что такое ночь. Эдик уже тогда серьёзно задумывался о своей рекламе.
В доме Успенского целая стена была завешена моими фотографиями с выступления его и Юры. Как-то мне понадобилась одна из них, а я не мог найти плёнку. Попросил у Эдика на время снимок, чтобы перепечатать. А он отвечает: «Да что ты! Жена все мои фотографии порвала».
Поделиться книгой: