Помоги проекту - поделись книгой:
– А плащи можете вот сюда повесить.
Он показал на вешалку, которая представляла из себя такой ряд черепов. Все черепа были с высунутыми языками почему-то. На языки и надо было вешать пальто.
– Ну, проходите!
Мы прошли в комнату!
– Садитесь; курите, если курите.
Эдик не курил, а я курил тогда «Беломор».
– Вот, – говорит, – пепельница. И подвигает пепельницу в виде, естественно, черепа.
Я закурил. Потом увидел, что на буфете у него такой кусок погоста, а на нём церковь небольшая. Тут я спросил:
– Почему у вас везде тема смерти? Черепа, там, и другие атрибуты всячески мрачного такого свойства…
– Очень просто! Вот вы, например, боитесь смерти?
– Боюсь, – не стал кривить я душой.
– А вы? – спросил он у Успенского.
– Боюсь, – ответил тот с готовностью.
– А я не боюсь! Я себя подготовил вот этой обстановкой.
Тут в комнату вошла его жена:
– Садитесь чай пить! Он что, говорит вам, мол, смерти не боится? Врёт! Боится ещё как! Тут у него на днях пятка заболела, так он унёсся в Обнинск в научно-исследовательский институт проверять, нет ли у него чего серьёзного.
Попив чайку со свежим вареньем, мы поблагодарили хозяев и поехали к себе, в Троицкое. Вот.
Вот такой Успенский в жизни – энергичный, мобильный, в каждом городе у него есть тот, кто может спасти портфель.
Николай Устинов
Про Эдуарда Успенского
Иллюстрировать Эдуарда Успенского мне не довелось. Но читал я его всегда с удовольствием, мы вращались в одной журнально-издательской среде, имели общих друзей и знакомых, да к тому же и жили в одной деревне. Эдик был яркой личностью, незаурядной и очень активной! «Задумчивая лень» была ему несвойственна категорически. Он всё время что-то организовывал, доказывал, спорил, ругался. И на помощь ему всегда приходил его секретарь и друг, специалист по авторскому праву Толя Галилов. А Эдик был как кипятильник, который погрузили в кастрюлю с водой, сразу от него «шли пузыри», он начинал «булькать» и многих людей вокруг вовлекал в это «кипение». Он не передвигался, а носился. Мне кажется, что его невероятные сюжетные построения тоже результат какого-то внутреннего «бульканья» и «вспышек». В результате получился неожиданный, единственный в своём роде писатель. Надо же придумать такую сказку – живёт в обычной квартире крокодил, курит трубку, в общественном транспорте ездит на работу, а работает в зоопарке – крокодилом… Трогательная, светлая, и, в общем, очень серьёзная история о дружбе, о материях высоких. А почтальон Печкин, а дядя Фёдор! А пёс и кот! А Тр-тр Митя, наконец!
Успенский охотно участвовал в коллективном творчестве, если соавторы тоже были люди «булькающие», как остроумнейшие Хайт и Курляндский. В наше село Троицкое Эдика привёз Витя Чижиков – тот жил здесь уже несколько лет. Эдик купил опустевший дом и приезжал работать, хотя долго у нас никогда не задерживался: ему нужна была частая смена обстановки. Она включала в нём какие-то творческие силы.
Успенский сразу же стал авторитетом у сельских ребятишек. В крыше своего сарая он проделал отверстие, вставил туда оконную раму, и под нею установил стол для пинг-понга. Когда приезжал дядя Эдик, пацаны толпой бежали к нему и паслись у него целыми днями. Он разговаривал с ними по-командирски сурово, и они слушались его беспрекословно. Мальчишки осваивали его пинг-понг, а Эдик стучал на машинке, время от времени кидая короткие реплики кому-нибудь из своих спутников – он никогда не приезжал один. Да к тому же обычно привозил собаку и ручную галку Кралю в клетке. Кажется, иногда брал с собой и попугая.
Однажды мы с этой галкой чуть не устроили пожар, только не в Троицком, а в другом доме Успенского, на станции Клязьма. Я очутился там проездом. В доме помимо меня находились Эдик и Толя Галилов. По комнате свободно летала галка Краля. Вела она себя благопристойно, безбоязненно садилась людям на плечи, приятно так когтиками скребла.
Села она на моё плечо, заглядывает сбоку умным серым глазом. Я, конечно, умилился, утратил всякую бдительность. А она клювом выхватила у меня изо рта горящую сигарету и улетела. Дом деревянный, все стены в открытых книжных полках, масса рукописей, папок, связок бумаг! Как писал Шергин: «Ах да руками мах!» А она исчезла в этих бумажных дебрях, и когда мы стали кричать и вопить, вылетела уже без сигареты. Бог миловал, возгорания не произошло, а могло бы полыхнуть! Мы, кажется, уже даже стояли с полными вёдрами наготове…
Успенский был очень популярен у финских читателей, и Витя Чижиков заслуженно разделял его успех как иллюстратор. Оба они побывали в Финляндии по приглашению крупного финского издательства. Это издательство помимо Эдика издавало и других советских авторов – например, нашего генсека Брежнева с его военными воспоминаниями. Успенский в интервью финским газетам благодарил издательство за то, что оно издаёт его и, как он выразился, «нашего уважаемого президента». «Я посетил книжные магазины, – говорил Эдик, – чтобы узнать, как расходятся мои книжки. Мне это не всё равно. И я увидел, что расходятся они лучше, чем воспоминания нашего уважаемого президента. И я понял, почему. Это потому, что их не иллюстрировал художник Чижиков!»
Была и у меня одна замечательная поездка с Эдиком. Я сидел один в своём троицком доме, рисовал Блока. И вдруг объявляется Эдик – он вёз народ на север, в Ферапонтово, где у Юрия Коваля была изба. Тогда Коваль ещё машиной не обзавёлся, так что Эдик играл роль возничего. Всего в машине было пять человек: сам Эдик, Юра Коваль, Толя Галилов, фотограф Виктор Усков и тогда ещё молодой писатель Саша Дорофеев. Все места были заняты, и я вслух позавидовал: как, мол, вам хорошо – весна, конец апреля, солнце в зените, в Ферапонтово едете… Хоть бы на коленях у вас улечься! И вдруг Толя Галилов великодушно уступает мне место, езжай, а я Эдика в его избе подожду. Я начал лепетать, что, мол, понарошку сказал, но меня быстро уговорили.
Дорога какая! Через Ростов, Ярославль, Вологду. У нас снега почти нет, а северные озёра подо льдом и снегом. Воздух голубой, солнце – хоть в рубашке ходи! Доехали до Цыпиной Горы, а дальше грязь по самую ступицу. Машину заперли, оставили на шоссе, манатки тащим на себе километра четыре. Вокруг сёла, когда-то многолюдные, а сейчас мёртвые, выбитые окна, но видно, что дома раньше утопали в черёмухе, что хороводы водили на этих зелёных лугах. У Коваля в избе холодрыга, щели кругом. Холодно, хмель не берёт…
Через пару дней я поехал с Эдиком домой, а Коваль, Усков и Дорофеев остались дожидаться лета. Наверно, тогда красоты будет ещё больше! Проехали мы с Эдиком Вологду, он и говорит: «Рассказывай что-нибудь, а то я засну за рулём». Ну, я рассказывал про путешествие в Туркмению, про красную землю степи, про фисташковые рощи, про плач шакалов, про охоту на дикобразов и про то, как сам в капкан попал. Много было интересного, я не раз проверял эти рассказы на слушателях. Гляжу на Успенского, а он не реагирует, физиономия кислая: «Ну тебя к чёрту, не умеешь рассказывать!» Я обиделся: «Тогда давай буду тебя щекотать, что ли!» – «Нет, погуляй лучше полчаса, всё равно толку от тебя не дождёшься». Я погулял, а он поспал полчаса, как Штирлиц, потом посигналил… Вернулись благополучно, в общем.
В основном жизнь и работа Эдика проходили вдали от меня, я видел только результаты его творчества. Но иногда он всё-таки появлялся.
Я отмечал своё сорокалетие в «Праге». Собрались гости, в том числе пришёл Эдик и говорит: «Я только что из деревни, уговорил приехать со мной Сергея Михайловича. Он внизу, швейцар его не пускает, костюм Сергея Михайловича ему не нравится: пусть, говорит, сам юбиляр подтвердит, что этот человек приглашён!» А Сергей Михайлович – это житель нашего Троицкого. Хороший человек и рассказчик замечательный. Я вскинулся, побежал, было, уговаривать швейцара, но Эдик удержал – оказывается, он пошутил! А жаль, я бы ничего не имел против такого гостя!
Удивительно много осталось после Успенского: книги, мультфильмы, записи передач. И память… Разве забудешь его Чебурашку, крокодила Гену и кота Матроскина!
Юрий Норштейн
Простодушный Наполеон
Я с ним познакомился, когда он только пришёл на студию. Он тогда ходил скромный, в твидовом пиджачишке. Это был год 1969-й, когда они начали делать «Чебурашку».
Чебурашка вообще придуман замечательно. Но когда я услышал это слово – вспоминаю: «Чебурашка, чебурашка – где же я это читал?»
Вспомнил! Говорю:
– Эдик, что ты говоришь, что придумал слово? У Горького же рассказ есть про воробьишку[1].
Он на меня посмотрел каменно, аж скулы заходили – и всё.
Я потом узнал историю этого имени.
Феликс Камов купил пальтишко для дочки. Как тогда покупали? На вырост. Она запуталась и упала. Феликс говорит:
– Чебурахнулась…
Эдик сразу отреагировал:
– Что-что?
– Ну, чебурахнуться – значит, упасть. Чебурашка – что-то вроде ваньки-встаньки.
Феликс знал это слово, а Эдик – нет. Но у него оно попало – как зерно на нужную почву. Вот в чём был его гигантский талант! Его чутье было безупречным, абсолютным, как парижский эталон метра. А уж что у него как там зацепилось, как у него пошла развиваться идея, сюжет… Это может быть только он сам мог бы рассказать. Может быть.
Когда мы с Наташей[2] собираемся или по телефону говорим и вспоминаем Эдика, то чаще всего начинаем хохотать.
Это был такой ртутный человек, мгновенный, быстрый, быстрословный, очень реактивный. И конечно, из всей их компании – самый талантливый. Быстрота его сочинения просто поражает.
У него всегда были наполеоновские планы и наполеоновские замашки. Однажды он даже себе купил машину «Чайку». Причём у него багажник был закрыт на висячий замок – так он и ехал, как на телеге. Сам такой маленький, а вокруг него – такая огромная машина.
Заходер его очень ценил. Мы с ним как-то встретились на семинаре в Таллинне, это был 1974 год. Сидели за кофе, и он мне говорит: «Эдик, конечно, очень талантливый человек. Очень! Надо же было придумать такого персонажа! Уже из-за одной этой придумки – выдающийся человек». Заходер всегда был язвительным, а тут – такой отзыв.
Заходер – фантастический стилист, а Эдик фантастически придумывал сюжеты. Они могли бы быть поразительно интересной парой. Но работать вместе они бы никогда не смогли, они бы попросту друг друга съели: ели, ели, да и съели бы.
Эдику очень повезло с Романом Качановым. Тот обладал абсолютно детской непосредственностью, а в восприятии действия ему равных не было. И ведь это лётчик, чей самолёт был сбит и рухнул! И при этом абсолютно простодушный человек. Они работали с Эдиком «на одном телеграфном проводе».
Они оба были простодушные, никогда не вдавались с высокие материи. И по-человечески сдружились, не только работали вместе.
Конечно, Успенский написал книгу века! Я вспоминаю, как Роман ходил с этой книгой и всем её показывал. Я говорю:
– Откуда?
– Да мне дети Аджубея показали эту книжку. Я прочитал и подумал: «Вот это будет следующий мой фильм»[3].
В то время, когда всё стало расползаться по швам, я остался без работы, без всего. Вдруг мне позвонил Эдик:
– Юра, есть место, там можно сделать студию. Поехали – отвезу.
Приехали, а там развалюха, кошмар! Я говорю:
– Эдик, я не смогу этим заниматься.
Это были первые ростки капитализма. И Эдик тоже был обуян этим. Но в отличие от других у него был огромный запас: талант, чувство юмора и возможность внутренней игры. Он был игрок, азартный человек. «Всё потерять и вновь начать сначала», как сказал Киплинг. Но в результате он… обуржуазился.
Ему нужно было бороться с кем-то. Вот боренья с самим собой – этого ему не хватало в жизни.
Я его как-то спрашиваю:
– Эдик, ты в Финляндии был?
– Да, старик, меня туда пригласили. Дали ключи от квартиры. Всё, ну просто всё работает: лёг – над головой зажёгся свет, нужно выключить – сам выключается, туда, сюда подвинулся – что-то происходит, вдруг сама заработала стиральная машина. Просто космический корабль! И я понял, что… подыхаю! Взял билет «Хельсинки – Москва», сел в поезд, выхожу на границе: «Пиво есть?» Продавщица говорит: «Пива нет». Ах пива нет?! И я почувствовал себя дома и в нужном мне состоянии!
Удивительно, как в нём совещались огромный талант с буквально страсть что-то сломить, буквально за понюшку табаку.
«В нашу гавань заходили корабли…» – это была для нашего поколения центральная песня. Есть такие слова и такие мелодии, которые становятся паролями. Мне страшно нравилась его затея.
При том что Эдик никогда не был «болен симфонизмом», он всё пел: «А это был не мой чемоданчик». Помню, он приехал то ли в Болшево, то ли в Тарусу, вышел на сцену и заставил весь зал петь про этот чемоданчик.
Попал и я в «Гавань». Встретился как-то с Натаном Лернером, он говорит:
– Пошли к Эдику! Я должен спеть ему одесскую песню.
Ну пошли. Лернер спел свою одесскую песню «Два шага налево, два шага направо…» Успенский спрашивает:
– Как вы думаете, эта песня могла бы возникнуть у северных народов?
Тут я говорю из своего угла:
– Нет, не могла бы: лыжи бы помешали.
Эдик расхохотался и объявляет:
– Вот тут сидит Норштейн, известный режиссёр. Кстати, Юра, может, ты нам тоже что-нибудь споёшь?
И я спел «Тихо лаяли собаки». Потом Андрей Хржановский мне сказал, что это написал Шпаликов. Мы-то её знали как дворовую. Оказалось, нет[4].
Он устраивал такие клубные встречи: любой мог выйти и спеть. На один такой вечер он пригласил Никулина. И я попросил Эдика:
– Если ты с Никулиным близко знаком, попроси его: у меня одна студентка делает кино, и нужен голос Никулина, его интонации. Никакого актёрства, студии, ничего не нужно, только голос.
Он говорит:
– Ну пойдём!
Мы пришли в артистическую. Никулин сидит, такое лицо жёлтое, видно, что сердце не справляется.
Эдик говорит:
– Вот Юра хочет попросить: может вы что-то запишете?
– А что там?
Я объяснил.
– Ой, нет-нет! Это нужно попадать в буквы!..
Я говорю:
– Ровно наоборот. По записи будет делаться фильм…
Он было согласился, взял номер телефона. Но ничего не вышло, Никулина вскоре не стало.
Вокруг Эдика сейчас много разговоров. Всё равно со временем утихнет, всё равно главное выходит на поверхность, всё равно главное – его дар, всё равно мы будем говорить о достижениях, которые абсолютно ввели Эдика в мировую литературу.
Возвращаясь к главному для меня – мультипликации. Когда начинаешь вспоминать, осмысливать, то становится ясно: если бы не соединение разных творческих почерков, разных судеб, разных темпераментов, разного понимания, что такое искусство, не соединение интеллекта с одной стороны и простодушия и грандиозного таланта с другой (я имею в виду Успенского) то не произошло бы того, что произошло.
Поделиться книгой: