– С чего вы взяли? – лениво удивился Бейсингем.
– Сколько я уже с вами еду, он на всех рявкает, только на вас ни разу голоса не повысил.
– Маркиз, это называется не прикормить, а осадить, – подал голос Шармийон. – Как злую лошадь – железной рукой под уздцы. Я сам был свидетелем, на первом же военном совете. Когда нарвешься на такой отпор, какой может дать наш вежливый и деликатный герцог, то будь ты хоть трижды генерал Гален, все равно призадумаешься. Но в чем-то вы правы. С тех пор как появился лорд Бейсингем, он стал мягче…
– Послушайте, – недовольно отозвался Энтони. – Если уж называть вещи своими именами, то генерал стал мягче потому, что привел в порядок то, что у вас в Балиа называется армией. Что же касается происшедшего на военном совете – мы встретились в тот же вечер и принесли взаимные извинения. Мы оба устали, вот и сорвались, и нечего делать из обычного инцидента конскую ярмарку. Прикормил… укротил… просто генерал ведет себя со мной корректно, поскольку я не даю ему повода вести себя иначе.
Он поменял позу и, всем видом показывая, что разговор окончен, принялся изучать подступивший вплотную к скотному двору невысокий склон. С того памятного разговора на берегу реки им с Галеном не приходилось подолгу оставаться наедине. При встречах Энтони держался спокойно и приветливо, помня об увенчавшем разговор рукопожатии, генерал же вел себя в его присутствии несколько смущенно – еще бы, после таких откровений. «Ладно, Терри, ничего…» – успокаивал его Энтони. Естественно, не вслух…
Почему же ему так не по себе? Склон зарос кустами и редкими деревцами, лишь возле самой вершины примостилось темно-зеленое пятно более густых зарослей – не иначе, там родник. На краю – большой камень, и Энтони от нечего делать принялся разглядывать игру света и тени на белой поверхности. Вот с краю что-то блеснуло, еще раз… и вдруг картина словно приблизилась, и он, как во сне, разглядел: за камнем пристроился человек, примостив на выступе мушкет. Бейсингем видел, куда целит стрелок. Там, в пустом углу двора, стоял лишь один человек, подставлявший лицо солнцу.
– Терри, ложись! – закричал Энтони раньше, чем мозг успел что-либо сообразить, и тут же с ужасом подумал: он же не поймет, что это ему!
Но Гален понял. Бейсингем еще кричал, а он уже падал вперед и вбок – и через долю мгновения прозвучал выстрел. Все произошло так быстро: крик, падение, выстрел, что никто не успел ничего понять. Застыв, все смотрели на генерала – он лежал, уткнувшись в землю, на белой рубашке стремительно расплывалось красное пятно.
…Как ни быстро мчался Бейсингем, первыми подоспели коноводы. Однако солдаты молча остановились: ни один не решился тронуть неподвижное тело. Энтони подбежал, упал на колени, но больше ничего не успел: Гален зашевелился и сел.
– Тони… – поднял он ошалелые глаза, – что это было?
– Спокойные места, говорите? – взревел Бейсингем. – А ну, проверить склон! Каждую яму! Спокойные… Лекаря сюда!
– Зачем? – удивленно спросил Гален.
– Ты же ранен!
– Ранен? – он тряхнул головой, словно отгоняя сон.
– Вся спина в крови…
– Не может быть. Ничего не чувствую. Посмотри, ты не ошибся?
Ошибки тут быть не могло, но Энтони предпочел не спорить. Он быстро разрезал рубашку. Рана была пустяковой, даже и не рана вовсе. Пуля прошла по касательной, прорвав в теле глубокую борозду. Ему не хотелось думать, что бы он сейчас увидел, если бы не взглянул так вовремя на склон.
– Пустяки! – махнул он рукой. – Просто царапина, очень длинная, поэтому столько крови. Встать сможешь? Пошли-ка в тень…
– Корректно, говорите… – послышался сзади голосок Актэфорца. – А как же…
Энтони обернулся к нему с таким бешенством, что маркиз тут же прикусил язык. На счастье балийца, к ним уже бежал лекарь.
Десять минут спустя генерал, сверкая свежей повязкой, недовольно говорил начальнику охраны:
– Я понимаю, что вы наблюдали за склоном. Только они тоже не дураки. Стрелка сюда посадили утром, понимая, что мимо такого соблазнительного ночлега мы не пройдем. А пока вы тут устраивали балаган вокруг моей персоны, он преспокойно ушел через вершину холма. Собирайте людей обратно, все равно вы ничего там не найдете.
– Это вообще не охрана, – сказал Бейсингем, когда начальник ушел. – Они хороши в обжитой местности, а не в лесу и в горах. Пока вас перевязывали, я отправил приказ. Здесь неподалеку стоит полк пограничной стражи, завтра у нас будет две сотни конников. Следовало раньше об этом подумать, но кто же знал, что тут есть герильясы? Эта местность настолько никому не нужна… А вот поди ж ты!
Оба командующих сидели в тени забора, передавая друг другу фляжку с тайтари – сегодня и Энтони требовалось что-нибудь покрепче вина. Они еще какое-то время разговаривали, потом в беседе возникла пауза, и тогда Бейсингем поднял голову и чуть смущенно взглянул на Галена. Тот внимательно изучал носки сапог. Опять, выходит, начинать ему…
– По правде сказать, про себя я давно зову вас по имени, еще с того разговора… И я так боялся, что вы не поймете, кому я кричу…
– Мы сегодня оба проговорились. Я тоже, знаете ли… Не привык к именам, а тут вдруг захотелось. Глупо как-то получилось, такая фамильярность, я бы никогда…
Гален замолчал и досадливо поморщился. Бейсингем взглянул в сторону костров и встал.
– Там, кажется, ужин готов. Не вставайте, я прикажу принести нам обоим, – уже отойдя, он обернулся и вдруг картинно выпрямился и вскинул голову, с особым удовольствием вспомнив поговорку про красивую лошадь. – Знаете… я ведь привык упорствовать в своих желаниях. Вы, кажется, тоже. Так что предлагаю: пусть как мы хотим, так и будет. Конечно, не при подчиненных…
– Само собой… Моих от такого поношения вашей… – начал Гален и тут же поправился, – твоей персоны удар хватит, без штаба останусь…
Они посмотрели друг на друга и, сбрасывая недавнее смущение, дружно рассмеялись.
Гроза разразилась ночью. Вот ведь удивительно: вечером Бейсингем умирал от усталости, а сейчас не мог заставить себя заснуть. Он вышел из сарая и присел на корточки под навесом, любуясь игрой молний. С каждым ударом грома по всему полю всхрапывали и волновались лошади, а люди… а люди спали. Измученные дневным переходом, бесчувственные к грозной красоте стихии, они спали в душных сараях и палатках, а гроза все бушевала…
Кто-то еще вышел под навес, постоял некоторое время, затем Бейсингем услышал тихий шепот:
– Ваша светлость! Господин генерал!
Ну нет в жизни покоя! Он подошел к зовущему – это был один из штабных лейтенантиков, Ксавье, совсем еще мальчишка.
– В чем дело?
– Ваша светлость, – зашептал он еще тише, – я о том, что было днем… Ну, когда в генерала Галена стреляли…
– Ну и что? – Бейсингем был еще, по инерции, равнодушен, но мозг уже проснулся, уже работал. Так, что этот мальчик может знать? Неужели кто-то из своих? Смутное подозрение, вызревавшее не один день, готово было вырваться наружу именем, но он ждал, что скажет лейтенант.
– Ваша светлость… Это Шимони…
И ведь чувствовал же он! И Терри тоже. Как он сказал тогда: «Хотите мстить – пожалуйста!» Вот капитан и отомстил.
– Шимони пошел за дровами… Наблюдать за работой… И взял мушкет… – продолжал шептать Ксавье. – Я тоже там был, и сейчас лежал и вспоминал: я не помню, чтобы он возвращался. А потом он появился, уже когда проверили склон, и мушкета при нем не было…
Ну да, конечно. «Я не хочу получить пулю в спину», – сказал тогда Терри. И все равно получил. Потому что этот гаденыш… Командующий извинился перед ним, и ведь он принял его извинения, а сам, кстати, так и не попросил прощения за свою скотскую выходку, за «барона». А теперь еще и мстить надумал.
– Он ненавидит Галена, – все слышался и слышался над ухом шепот. – Он и раньше про него всякие пакости рассказывал, а уж когда генерал его из седла выбросил, совсем взбесился. Все твердит: «Я с ним рассчитаюсь!» Мы говорим: генерал извинился, при всех, чего еще надо, а он нам отвечает: «Что мне его извинения? Если мужик благородного человека ударит, его не извиняться заставляют, а порют». Ваша светлость, он не успокоится, пока Галена не убьет, он совсем с ума сошел…
– Спасибо, лейтенант! – нетерпеливо прервал его Бейсингем. – Я все понял.
– Я… я не доносчик, ваша светлость! Я просто больше не мог…
– Вы правильно поступили! – Энтони захотелось успокоить смятенного мальчика. – Когда речь идет об измене, слово «донос» неуместно. А убийство командующего – это в любом случае измена, независимо от мотивов. Сейчас ложитесь и спите спокойно, вы выполнили свой долг…
Лейтенант ушел и, наверное, давно уже спал, а Бейсингем все мерил шагами пространство под навесом. Что же делать? Если бы была хорошая собака, можно было бы попробовать взять след, поискать в лагере… Нет, все чепуха! Какая собака возьмет след после такого дождя? И даже если бы не было грозы… В той лощинке побывала уйма народу, там на вполне законных основаниях мог быть и Шимони, на вполне законных… И мушкет брали десятки рук! Ах, чтоб тебя! Что же делать? Бейсингем без малейшего содрогания расстрелял бы Шимони, но должно же быть хоть какое-то основание… Он будет еще пытаться наверняка, и если за ним проследить… А это вообще бред! Энтони досадливо стукнул себя по лбу. Тоже мне, придумал! А если у него получится? Надо, чтоб не получилось. Пес с ним, с правосудием, надо спасать Терри. Да, именно так! Теперь он знает, что ему делать…
Бейсингем вошел в сарай. В углу стоял ящик с канцелярскими принадлежностями, он достал оттуда чистый лист бумаги, повернулся спиной к спящим, зажег свечу и принялся писать.
… Утром, когда все еще спали, Бейсингем приказал позвать к себе Шимони.
– Капитан, – как бы сделать так, чтобы тот не заметил холодную дрожь ярости, кипящую в груди… – Капитан, в этом пакете – донесение Его Величеству о ходе кампании. Вы отвезете его.
– Есть отвезти и вернуться, – ответил Шимони.
– Нет, капитан, – теперь Бейсингем уже не давал себе труда сдерживаться. – Поскольку вы не имеете возможности выпороть обидевшего вас мужика, я пощажу ваши нервы. После того как отвезете донесение, поступите в распоряжение генерала Малленторпа. Вот пакет с рекомендацией.
– Это все Ксавье, – выдохнул Шимони. – Или Мелтон. Больше некому! Все они…
– Ксавье, Мелтон или кто-то еще… – на плечи Бейсингема навалилась чудовищная усталость. – Это не имеет значения. Если бы у меня были хоть какие-то доказательства, я бы вас расстрелял. К сожалению, их нет. Поэтому для вас самое лучшее – не попадаться мне на глаза. Потому что если вы это сделаете, я вызову вас на дуэль. Уверяю, моей знатности на это хватит, а мое отношение к вам не позволит закончить поединок ничем, кроме вашей смерти. Вы все поняли? Выполняйте!
– Слушаюсь! – вытянулся Шимони и принужденно засмеялся: – А все-таки удовольствие я получил! Буду жить воспоминаниями!
Но Бейсингем, уже не слушая, повернулся и пошел в сарай. Надо поспать хотя бы час-другой, ведь сегодня снова целый день в седле…
Первых разбойников они встретили через два дня. Бойцы пограничной стражи, рыскавшие по горам, наткнулись на них случайно и церемониться не стали. В короткой яростной схватке восемь «лесных людей» были убиты и двоих взяли живыми, остальные разбежались. Зато в качестве трофея пограничникам достались лошади. Солнце уже низко опустилось над рекой, когда стражники с торжественными воплями предстали перед Бейсингемом, и тут же подвалило множество зрителей из обеих армий, шумно приветствуя первый боевой трофей.
– Они конные были! – радостно докладывал сотник. – Как мы стали их окружать, так они по скалам и удрали. Ну, а коней мы захватили.
Кони были разные. Как обычно у герильясов: одни лучше, другие хуже, третьи совсем никуда. Выделялся среди них статью и повадками крупный вороной жеребец. «Не иначе, атаман ездил…» – подумал Энтони.
– Хорош конь! – выдохнул рядом с ним кто-то из балийцев.
– Хорош, да не про нашу честь, – ответил другой голос. – Генеральская лошадка. Цыган его не отдаст.
«Еще бы!» – подумал Энтони. По правде сказать, трофеи-то принадлежали ему. Однако он ни за что не расстался бы с Марион, хоть кого предложи. А вороной поражал воображение, на таком и вправду только командующему ездить. Победителю… К тому же Теодор вроде бы и не очень привязан к рыжему. Хочет, пусть берет…
Гален тоже сразу заприметил вороного. Глаза его сверкнули, он подобрался, как кошка перед прыжком, но замер, едва сделав шаг, и быстро взглянул на Энтони. Тот развел руками – пожалуйста, жалко, что ли? Генерал, на мгновение задумавшись, снял пояс со шпагой и отдал ординарцу, затем подошел к жеребцу, хлопнул его по шее – тот изогнулся и прянул вбок. Гален рассмеялся и сделал знак, приказывая приехавшему на коне стражнику слезть. Пограничник спешился, но повод не передавал, замялся.
– Ну? – отрывисто бросил Гален. – В чем дело?
– Не надо бы вам на него садиться, ваше благородие, – сказал стражник. – Не к добру это.
– Почему? – нетерпеливо спросил генерал.
– Да так… – еще больше замялся стражник и, решившись, выпалил: – Цыган на черном коне – не к добру!
Гален кинул на него такой взгляд, что даже ко всему привычный пограничник отшатнулся. Энтони хорошо представил себе, какие бешеные глаза сейчас у генерала. Тот вырвал повод и не сел, а взлетел в седло. Вот когда стало видно, какой он наездник. Рыжий – резвый, надежный, отличный боевой конь, но… никакой он, самое верное слово. Красивая лошадь должна красиво ходить, тогда и наездник сидит красиво, и…
Размышления Бейсингема были прерваны самым неожиданным образом. Вороной вдруг взъярился. Он завизжал, выгнулся дугой, потом несколько раз ударил задом, пытаясь сбросить всадника – но Галена, пожалуй, сбросишь…
– Что это с ним? – удивленно спросил пожилой сержант, из коноводов. – Шел же под стражником, ничего…
– Это он цыгана чует, – хохотнул второй, и первый тоже засмеялся.
Ах да, конечно! Цыган на черном коне, один из спутников Хозяина. Кто там ездит в стае нечистой силы? Королева, прекрасный рыцарь, пятеро наместников, цыган… Или цыган не с ними? А Теодор бы неплохо смотрелся в этой компании, есть в нем что-то такое, чертовщинка какая-то…
Конь теперь вертелся волчком. Они уже отъехали от толпы футов на триста, но Энтони ясно видел сосредоточенное лицо Галена. Что-то здесь было мучительно знакомое. Цыган на черном коне. Как в той песенке… В памяти вдруг возникло: ясный летний день, двор замка, и девочка, которая развешивает белье и поет:
Повинуясь еще неясному ощущению тревоги, Энтони повернул голову: над обрывистым берегом реки, затмевая дали, огнем горело закатное небо. И тут до него дошло.
По правде говоря, он и сам не понял, что именно дошло, но вскочил и закричал так, что шарахнулись кони:
– Теодор! Прыгай! Прыгай, пока он не понес!
Гален повернул голову в его сторону. Бейсингему показалось, что даже на таком расстоянии видно, как упрямо сжались губы на напряженном лице. Да, конечно! Прыгнет он, как же! Генерал перед войском покажет, что с конем не справился! Что же делать?
Энтони лихорадочно огляделся по сторонам. Лошадь! Марион тут не помощница… Вот кто нужен! Взгляд выхватил из скопища верховых полковника Флика, под ним, отвечая возбуждению вороного, танцевал призовой караковый жеребец. Если кто и справится, только этот…
Времени объяснять что-либо не было. Бейсингем попросту сбросил полковника на землю – потом объяснится. Все потом! Он взлетел в седло, повернул коня – и тут вороной вздыбился и кинулся к обрыву. Призовой конь рванул, как на скачках, не теряя времени на разгон.
Кони мчались бешеным галопом. Караковый был резвее вороного, но у того форы футов пятьсот, не меньше, а обрыв все ближе. Нет, не успеть! «Прыгай, Терри! – шептал про себя Энтони. – Ну, пожалуйста. Ну, брось гонор, прыгай!» Всадник впереди выпростал ноги из стремян – должно быть, и вправду приготовился соскочить. На таком аллюре он если и не разобьется насмерть, то вполне может кости переломать, но это единственный шанс. Ну что же ты, что же? А конь все летит и летит к обрыву…
И тут Энтони, похолодев, понял, что Гален не прыгнет. Он вытащил из стремени лишь одну ногу, правую, а левая проскользнула глубже, так, что стремя оказалось перед самым каблуком. Бейсингему, опытному кавалеристу, было ясно, что сапог застрял намертво. Надо перерезать ремень стремени, чего он тянет? Река уже совсем близко…
…Непонятно, каким чудом, но перед самым обрывом Гален сумел повернуть коня. Вороной вздыбился было, однако седок пришпорил его, и тот помчался прочь от берега. Это была всего лишь отсрочка неизбежной гибели, потому что бежал он по широкой дуге, снова заворачивая к смертельному обрыву, но теперь появилась надежда: караковый уже настигал взбесившегося вороного, с другой стороны приближались всадники пограничной стражи, на ходу вскидывая ружья. В крайнем случае, коня можно просто пристрелить. В этом тоже ничего хорошего для всадника, но это последний шанс, если Бейсингем не успеет…
Он успел. До реки оставалось уже совсем немного, когда караковый поравнялся с вороным. Выезженный конь отлично понял, что от него требуется, трюки с пересаживанием были любимой забавой на всех конных праздниках. Но пересаживание здесь не получится. Энтони выхватил саблю. Хорошо, что у него кавалерийская сабля, а не шпага, еще успел он подумать…
«Падай!» – крикнул Бейсингем. Гален повалился на него, Энтони, повернувшись в седле, подхватил его левой рукой и рубанул саблей по ремню, отсекая стремя. Как он сумел удержаться в седле, проделывая этот немыслимый трюк, он потом никогда понять не мог. Но сумел и удержал Теодора те бесконечно долгие мгновения, которые потребовались, чтобы стражники домчались до них, и, ухватив брошенные поводья, остановили коня. Он не смотрел назад, но по восклицаниям пограничников и по донесшемуся до них издали многоголосому крику понял, что вороной доскакал до берега и все-таки рухнул с обрыва.
…Наверное, целую минуту Теодор Гален стоял, уткнувшись лбом в седло. Наконец, он поднял голову – лицо генерала было пепельно-серым. Бейсингем, которого тоже до сих пор трясло, вяло удивился: ну да, конечно, приключение не из приятных, но чтобы боевой генерал, не один десяток раз рисковавший собой в сражении, так испугался? Все они видели смерть, и видели близко…
Однако стражников, казалось, это не удивило. Подъехавший сотник протянул генералу фляжку.
– Выпейте! Говорили ж вам, не надо на него садиться… Есть вещи, с которыми шутки плохи.
Энтони тоже глотнул местного самогону. Пойло было мерзейшее, но крутящаяся пустота в голове улеглась, хотя мыслей и не прибавилось.
Гален уселся на траву, стаскивая с ноги смертоносное железное кольцо стремени.
– Какой я после этого цыган… Настоящий цыган жену, и ту в сапогах любит!
Сотник понимающе хмыкнул и, засунув руку за голенище, вытащил нож, подбросил его в воздух, поймал и спрятал обратно.
– Всякое бывает… – неопределенно сказал он. – И старуха иной раз нитку рвет.
– Петля утром оторвалась, пришивать было некогда. И ведь подумал еще, что не надо бы пояс отдавать… – нервным, вздрагивающим голосом продолжал Гален. – Как оно проскочило, ума не приложу! Я с младенчества верхом езжу, никогда такого не было. С самого начала этой проклятой кампании не везет. Если бы у меня у самого не был черный глаз, я бы сказал, что сглазили… Сначала цыгане, потом стрелок, теперь вот это…
– Стрелок? – Энтони глотнул еще самогону и почти пришел в себя. – При чем тут стрелок? Это же совсем другое…
– Да понял я, кто стрелял! Сразу же понял! Дело не в этом… Что случилось, Тони?
– Ты о чем?
– Когда я сел на этого коня, ты закричал так, как тогда на скотном дворе, так, словно у меня смерть стояла за плечами. Она и вправду стояла, но ты-то откуда знал?
Поделиться книгой: