«Ого! – подумал Энтони. – Как он трезво на себя смотрит…»

– Так что, если позволите… – продолжал тем временем цыган, – я все же расскажу кое-что такое, что вам, может быть, и неинтересно… Жили мы, в общем-то, неплохо. Это я только сказал, что нас возили в обозе – на самом деле летом мы жили в лагере, зимой – на частной квартире. Но все же, когда мне было лет семь, матери все это надоело. Она нашла себе мужа-цыгана и ушла со встречным табором, прихватив и нас с сестрой. Так что мне тоже довелось пожить такой жизнью, какой живут эти ребятишки. У цыган все при деле. Как только ребенок встает на ноги, он должен тащить свою крошку в семейный котел. Как сможет: умеешь воровать – воруй, нет – попрошайничай. Даром кормить не станут: если ничего не принесешь, ляжешь спать голодным. Воровским умением я обделен напрочь, да и талантом нищенства тоже не обладаю… Мул – он и есть мул… Но все же жилось неплохо, пока не наступила зима. А зима для кочевого народа – голодное время: украсть нечего, подают плохо… Тогда я понял одну вещь: когда ты сыт и когда голоден, все выглядит совершенно по-разному. Знаете, у простых людей забавы простые – вобьют монету в коровью лепешку… Ладно, монету: а если кусок хлеба, а у тебя два дня во рту ни крошки? А вы говорите, мол, понимаю ваши чувства… Чтобы их понять, надо хотя бы раз, при всей своей гордости, хлеб из дерьма вытащить и в рот сунуть. Мог бы и забыть за столько лет, но у меня, к сожалению, память хорошая…

– Я не знал… – потрясенно сказал Энтони.

– Вы и не могли знать… Поэтому я и хотел объясниться… Герцог, вам, может быть, неинтересно… но ни один табор никогда не остановится вблизи дороги, по которой идет армия: у них женщины, кони… Если они там стали, значит, случилась большая беда. Вы не обязаны этого знать, да вы бы и не позволили глумиться над чужим несчастьем. Но я просто не сдержался, не смог…

– Генерал, – прервал его Бейсингем, – довольно, хватит! Вы все объяснили, и мы с вами условились забыть этот инцидент. Я отказываюсь продолжать разговор…

Гален отвернулся и достал фляжку.

– Вам не предлагаю, это тайтари… – он отпил глоток и замолчал.

Они ехали шагом, лошади шли голова в голову, и Энтони почти физически чувствовал собеседника: как тот постепенно утихает, а потом уходит в себя, в какие-то свои, очень невеселые мысли. Как все, оказывается, просто! Впрочем, как любая разгаданная загадка… Однако зевать не приходится, надо ловить момент, ломать стену, пока генерал ее заново не укрепил, иначе потом будет только хуже…

– Каким же ветром вас занесло обратно в Ваграу? – выдержав еще несколько мгновений, поинтересовался Бейсингем.

– Вы действительно хотите это знать? – безразлично спросил Гален.

– Хочу, – церемонно наклонил голову Энтони, выдерживая дистанцию. – Ваша жизнь достойна баллады. Какой поэт откажется услышать такое?

– Ну что ж, – пожал плечами цыган. – Говорят, вы хороший стихотворец. Надеюсь, мне не придется жалеть о том, что дал вам этот сюжет…

…Гален еще помолчал, несколько раз приложившись к фляжке и вновь изучая даль за рекой.

– Года два мы кочевали далеко на востоке, потом вернулись в Ваграу. Однажды рано утром, еще почти ночью, я проснулся от шума. Вылез из кибитки, смотрю – табор окружили солдаты, а посередине генерал – я его помнил еще по прежней жизни. Старший табора велел мне подойти, а мать сделала знак: «Беги!» Я кинулся прочь – ну да разве от верховых убежишь? Поймали, перекинули через седло, как мешок, и увезли. Больше я ни мать, ни сестру не видел. Как я узнал потом, их табор выслали из Ваграу и велели никогда не возвращаться. Я долго думал, что отец взял меня из мести, потому что мать отказалась вернуться к нему. Только много позже он мне все объяснил. Приезжал он не за ней, а за мной. Ему было неприятно, что его сын бродит где-то с цыганами, и он решил этот вопрос так, как решал все и всегда. Ни бывшая любовница, ни девочка его не интересовали…

– Вы их не искали? – осторожно спросил Бейсингем, вспомнив, как качал головой вислоусый глава табора.

– Искал, но уже много лет спустя. Табора давно нет, семьи разошлись, мать сменила имя, сестра наверняка вышла замуж… Если даже и живы до сих пор, теперь их не найти. Да и смысла большого в этом нет – что между нами общего?

Он придержал коня, снова отпил из фляжки и вдруг коротко хмыкнул.

– И в самом деле, сюжет для баллады. Никогда на все это так не смотрел… Мы приехали в Гальяно – это имение отца – и он оставил меня на попечении своей жены. Я тут же убежал… Но отец имел большую власть. Стража устроила облаву, тому, кто меня приведет, назначили награду, безнадзорных мальчишек наловили несколько десятков, полную камеру в тюрьме… Отец приехал, опознал меня, привез обратно в Гальяно. Он, вероятно, понимал, что этим дело не кончится, потому что приказал сделать мне наколку на руке, смотрите…

Гален спустил рубаху, обнажив руку: чуть пониже плеча был вытатуирован боевой пес, державший в зубах меч.

– Это герб Галенов, но, само собой, без баронской короны, я же бастард… По этому гербу меня потом узнавали без труда… Супруга генерала была женщина с правилами, но без доброты. Я убегал, меня возвращали обратно, пороли, я снова убегал… После того как я удрал в пятый раз, отец, должно быть, что-то понял, потому что взял меня снова в войско и держал при себе. Вы с чего начинали?

– Младшим ординарцем у отца, – отозвался Энтони, – затем вестовым у старшего брата. Кстати, он был вашим тезкой, его тоже звали Теодор. Терри долго служил у отца, ему пришлось труднее, отец у нас был суровым, ну, а мне повезло…

– Терри… Странное сокращение, я такого не слышал, – слегка удивился Гален.

– Обычное в Трогармарке, – пожал плечами Бейсингем. – Шарф лейтенанта я получил в пятнадцать лет. Если бы отец был жив, его бы так рано не дали, он бы не позволил. Но я к тому времени остался один, так что пришлось за всю семью отдуваться…

– А я начинал денщиком, – отозвался Гален, – потом младшим ординарцем. Вино наливать, мундир подавать, сапоги чистить… Затем был вестовым, порученцем. К шестнадцати годам отец разглядел во мне способности военачальника и принялся обучать всерьез. Мороки со мной, действительно, было много, и не только из-за характера. Чтобы узаконить меня, он добился аудиенции у вдовствующей королевы, а чтобы мне дали дворянство и чин, сам главнокомандующий просил об этом короля… Нет, я на отца не в обиде, он сделал куда больше, чем мог бы, хотя когда я начал это понимать, времени на благодарность уже не оставалось. Мне было двадцать два года, когда отец погиб – глупо, от шальной пули. К тому времени я уже был капитаном – мы все время с кем-то воевали, по мелочам, но постоянно, вы же знаете, на войне чины идут быстро. А к двадцати пяти годам я был уже полковником.

Он замолчал, глядя на реку.

– Хорошая карьера, – сказал Бейсингем. – Отчего же вы уехали из Ваграу?

– По-видимому, из-за дурного характера. Как-то раз мы участвовали в одной кампании… Сцепились с Торненским княжеством из-за пограничного междуречья. Нам помогали два полка ориньянской кавалерии, ими командовал генерал Овертон, слышали о таком?

– И даже видел. Полководец средний, но человек хороший.

– Да, именно так. Командовал кампанией племянник короля, ну, а руководил всем я. Так уже не раз бывало, но в те разы не было Овертона. Я-то знал свое место, а вот он моего места не знал, для него важно только одно: как ты воюешь… В общем, кампанию мы выиграли, вернулись домой. Как водится, торжественная встреча, награждение, командующий получил орден, меня наградили двухгодичным жалованьем… Потом был прием во дворце. Много вина, много красивых слов, тосты за всех генералов… Все знали, кто на самом деле как воевал, но вам не хуже меня известно, что об этом говорить не принято. И тут Овертон предложил тост за меня. Он как-то очень хорошо сказал… я сейчас не помню… о том, что успехом кампании они обязаны молодому офицеру, который… Ну, в общем, не суть… А у нас есть такой обычай: если заздравный тост правильный, то есть ничего неположенного не допущено, то пьют до дна. А если что-нибудь не так, отпивают глоток, и все на этом.

– У нас тоже так, – сказал Бейсингем.

– Значит, вам особо объяснять не надо. Когда Овертон произнес тост, король приподнял бровь, так иронически… отпил глоток и поставил бокал. И все остальные тоже. Надо было видеть генерала – он забыл, как дышать. И тут ему кто-то услужливо так объясняет, что в Ваграу не принято пить заздравный тост за бастарда. Даже не шепчет, говорит в голос, как будто не видит, что я рядом стою и все слышу…

Гален перевел дыхание и снова рванул галопом, но тут же осадил коня.

– Знаете, почему я не ношу перчаток? Когда я получил первый чин, я был совсем мальчишкой, и у меня сразу появилось множество приятелей. Мы служили вместе, кутили, по бабам бегали… Но никто из них никогда не приветствовал меня рукопожатием. Дружба дружбой, а обычай обычаем. Не принято у нас, чтобы дворянин пожимал руку бастарду. А когда я приехал в столицу, один из друзей отца посоветовал этот трюк: самому показать, что о рукопожатии речи быть не может. Он-то что имел в виду? Чтобы я не ставил тех, кто со мной общается, в двусмысленное положение, не создавал неловкости. А мне казалось, что так – менее унизительно. Дураком был, конечно… Все хотел найти брод через огненную реку…

– Что найти? – не понял Энтони.

– Искать брод через огненную реку – так у нас говорят о человеке, который пытается что-то сделать там, где ничего сделать нельзя. Но место свое я все же знал, и открыто пощечин мне не давали, эта была первой.

– Что сказал Овертон?

– Не знаю… Я не выдержал, ушел, хотя надо было остаться и сделать вид, будто ничего не произошло. Но не смог… Не знаю, что он сказал, что ему сказали… но на следующий день он пришел ко мне. Он ни словом не упомянул про этот проклятый прием, просто предложил перейти к ним на службу, в том же чине. Я согласился. Год прослужил в Ориньяне, потом Овертон порекомендовал меня тайскому шаху, который как раз затеял большую войну. Через полгода я стал командующим его армией, а еще через четыре месяца мы победили. Шах войско распустил, а со мной честно расплатился и передал своему союзнику. Так дальше и пошло. Я стал генералом-наемником, а поскольку никогда не проигрывал, то очень дорогим наемником. В общем-то, оно и неплохо – что мне делать в Ваграу…

Гален замолчал, искоса посмотрел на Бейсингема, потом снова на реку. Энтони придержал вырвавшуюся было вперед Марион, теперь лошади снова шли голова в голову. Надо что-то ответить, он ждет… Жалеет уже, что так разговорился, ох как жалеет… Да, все, действительно, просто. Забыли они в Трогармарке, какими бывают сословные границы, спасибо за то королю Трогару. Эх, не было его, герцога Оверхилла, на том приеме! Он бы им показал, как переправляться через такие речки!

Гален еще сдержал коня, и Бейсингем сделал то же самое.

– Вы что-то хотите сказать? – настороженно спросил цыган.

– Нет. Просто уж очень вы чувствительны, генерал. Вы меня своими перчатками прямо-таки напугали, не знаю, как и вести себя… Если я вырвусь вперед, вы, пожалуй, воспримете это, как оскорбление…

Прежде чем рыжий конь снова сорвался в галоп, Энтони схватил его под уздцы и засмеялся прямо в бешеные темные глаза Галена.

– Вот это я и имел в виду. Теодор, если вы будете принимать близко к сердцу выходки каждого идиота, к сорока годам у вас начнут дрожать руки. Да не рвите вы повод! Я, между прочим, вас честно выслушал, и рассчитываю на такое же отношение…

Он легонько потрепал по шее рыжего и поднял глаза: Гален притих, смотрел внимательно. Бейсингем выпустил поводья.

– Дайте уж и мне объясниться! Вы сегодня столько раз повторили, что знаете свое место… Так позвольте сказать: мне на это наплевать! Я даже лошадей и собак выбираю не по родословной. Могу себе это позволить…

Энтони сделал паузу и принялся медленно, палец за пальцем, снимать перчатку:

– Я, знаете ли, часто убеждался, что люди замечают у других лишь те изъяны, которые имеют у себя. Мое происхождение безупречно, и генеалогией я не интересуюсь. Но и с чьими бы то ни было переживаниями по этому поводу носиться тоже не собираюсь. Если вас устраивает такой подход к вашим бедам, вот вам моя рука! Нет – значит, нет…

Гален взглянул исподлобья и, мгновение помедлив, тоже протянул руку

Поездка к переправе не шла ни в какое сравнение с маршем. Они управились за полдня, а после обеда Бейсингем, добившийся полного успеха у хозяйки, еще и поспал немного. Зато теперь, ночью, не мог сомкнуть глаз. Разговор с Галеном разбередил то, о чем он старался не думать и вполне в этом преуспел – на войне, как на войне, что ж тут поделаешь? Да, Терри – обычное в Трогармарке сокращение имени Теодор. Самое обычное. Отец никогда не называл их сокращенными именами, только полными, но друг с другом – конечно, когда он не слышал, братья позволяли фамильярность. Это было неосмотрительно – служить всем вместе, всей семье. Отец, Теодор, Валентин, и он, Энтони… Но кто же мог предполагать…

…Кавалерия не слишком-то пригодна в обороне. Но у них не было выбора. Они вцепились в поросший редкими соснами перешеек между двумя озерами, вцепились насмерть, и иначе не могло быть. За их спиной была дорога, по которой уходила армия. Пусть разбитая, но еще существующая, пока еще живая. Отец, командовавший фланговым охранением, взял ту часть, которая была боеспособна. Это оказался кавалерийский полк его старшего сына, да из отступающей толпы они выдернули еще четыре разрозненных взвода пехотинцев, сохранявших подобие порядка. Генерал Бейсингем ясно понимал, что именно здесь, в этом месте, удобнее всего ударить – так и вышло. Если они дрогнут, противник… нет, «противник» – это из книг… Если они дрогнут, враг прорвется к дороге, ударит в мешанину повозок, всадников и пеших, мешающих друг другу в суматохе бегства, и будет бойня. И они держались, сначала против кавалерии и пехоты, потом подошли пушки. Они прятались от бомб, срывались в бешеные контратаки и снова прятались, пытаясь из пистолетов перебить артиллеристов, просто от отчаяния, потому что попасть на таком расстоянии можно только случайно. Мушкетеры пехотинцев были более успешны – пока у них не кончился порох. Зато у вражеских артиллеристов его было сколько угодно. И пехотинцы ушли, растворились среди кустов, где за ними на лошади не угонишься. Кавалеристы остались одни – неполные две сотни живых да столько же мертвых.

Валентин служил порученцем у отца, а Энтони – у Терри. Среднему брату было восемнадцать, ему четырнадцать – Бейсингемы начинали рано, зато многого и добивались. Теодор уже командир полка, и хороший командир, раз сумел удержать полк в порядке, а ему всего двадцать четыре… или двадцать пять? Неужели он уже не помнит? Лицо помнит: чумазое, осунувшееся, мокрое от пота. Он, надо полагать, выглядит тоже не лучше. Хочется пить, а вода во флягах кончилась. Надо бы послать кого-нибудь к озеру, но нет ведра, не в чем принести воду… Терри, сидя на камне, критически осматривает порванный мундир, Энтони перезаряжает пистолеты.

– Мушкет бы… – говорит он брату.

– Ага… – кивает Терри. – А еще пяток пушек, да две роты пехотинцев. Да топоры раздобыть, чтобы устроить завал…

– Лучше уж сразу войну выиграть, – смеется Энтони. Это его вторая кампания, и он чувствует себя бывалым воякой.

Однако шутка не признана удачной – бывалый вояка тут же получает подзатыльник:

– Не болтай, чего не понимаешь!

Энтони отвечает брату обожающим взглядом. На затрещину не обижается: Терри – старший, ему можно. Тому, кто картечи не боится, вообще все можно. Он-то сам боялся голову поднять, а Терри командовал как ни в чем не бывало…

Кто-то подошел сзади. Отец! Энтони вскакивает и вытягивается, Терри – нет. Он по-прежнему сидит на камне и смотрит, склонив голову набок.

– Как Валентин? – спрашивает брат.

Отец морщится и машет рукой. Что-то случилось? Спросить? Страшно: к отцу так просто не подступишься.

– Вот что, Энтони, – говорит отец. – Здесь донесение. Возьмешь коня, найдешь генерала Гровера, передашь ему. Все! Выполняй!

Он внимательно смотрит на сына, вдруг кладет ему руку на плечо и уходит. Энтони бежит к лошади, Терри перехватывает его. Он проверяет подпруги и дает ему Мушкета – своего коня. Мушкет неказистый, но умный и выносливый. Над Терри всегда смеялись, но брат отвечал одно: что он выбирает лошадей не по родословной. Да, но что же с Валентином?

– Давай-давай! – торопит его Терри. – А то будет тебе…

– За подкреплением? – спрашивает Энтони.

– Да! – говорит брат. – За подкреплением! Поторапливайся и помни: только Гроверу в собственные руки…

Гровера, кавалерийского генерала, взявшего на себя командование остатками армии, Энтони нашел к вечеру. В той чертовой каше, которая была на дороге, никто ничего не знал. Оказалось, Гровер не в отступающей колонне, а на хуторе, у выхода из леса. Если бы знать раньше… Генерал смотрит на донесение. Один взгляд – неужели он прочел его так быстро? Хотя чего долго писать? И так ясно…

– Спасибо, – говорит он. – Можешь идти… Во дворе кухня, поужинай…

Ну уж нет! Отец там, и Терри, и Валентин, а он – ужинать!

– Господин генерал! – вытягивается Энтони. – Можно я пойду с подкреплением? Я знаю дорогу, а они ночью не найдут. Я вас полдня искал…

– Иди ужинай! – устало говорит Гровер. – Обойдемся без тебя. Здесь все сказано.

Странный у него голос. Что-то не так? Генерал занят, он не смотрит на Энтони. Тот пытается понять, в чем дело, – и вдруг понимает. Это невозможно понять, но он понимает. Поздно. Он опоздал. Ну что ж, пистолет при нем, он знает, что делать… Он непроизвольно кладет руку на рукоять и тут же убирает. Не здесь же! Выйдет в двор, зайдет за изгородь, там…

– Ты еще здесь? – недовольно спрашивает Гровер. – В чем дело?

Он что, не понимает, как ему страшно? Можно хотя бы не торопить? Энтони вскидывает голову и зло говорит:

– Не беспокойтесь, господин генерал! Я знаю, что должен делать!

Прозрачный от усталости взгляд Гровера скользит по его лицу.

– Ты о чем, мальчик?

Притворяется, что не понимает. А может, и правда, не понимает? Вдруг Энтони не так уж и виноват? Ты, мразь, не оправдывайся! Но так не хочется умирать… А им хотелось?

– Не заставляй меня ждать! – теперь генерал говорит нетерпеливо, раздраженно.

– Они погибли потому, что я опоздал? – Энтони чувствует себя последним трусом, но все же спрашивает. Отец всегда говорил, что, прежде чем принимать решение, надо знать все точно.

– Иди сюда! – говорит генерал. – Читай.

Теперь понятно, почему он кинул на донесение только один взгляд. Там было всего четыре слова. «Прощай! Позаботься об Энтони». И подпись.

Как он хорошо это помнит! А вот что было дальше, не помнит совсем… Они успели проскочить, и теперь армия шла, огрызаясь арьергардными боями, но его это не касалось, он ехал в отступающей колонне. Дорога, повозки, лошади… Сначала он едет верхом, потом сидит в повозке, среди раненых, Мушкет привязан сзади. Какая-то женщина все пристает и пристает: «Что случилось, мальчик? На, попей воды, не плачь, не надо, все пройдет…»

И ведь действительно прошло. Вот только он, генерал Бейсингем, назубок знающий историю всех войн, о той войне знать ничего не хочет. Потому что тогда он узнает, по чьей вине все это произошло. Кто бы ни был виноват – генерал ли, бездарно спланировавший кампанию, или полковник, возомнивший себя командующим, или просто какой-нибудь трус… Он не хочет этого знать, потому что – Энтони это понимает – он и сейчас, спустя почти двадцать лет, попросту его убьет. На войне всякое бывает, но если уж приходится отступать, надо делать это так, чтобы армия не превращалась в бегущее стадо. Потому-то он и носится по полкам, никому до конца не доверяя. Может быть, командующему и не следовало бы, но тут он ничего не может с собой поделать. Он боится, отчаянно боится упустить какую-нибудь мелочь, от которой все рухнет, и армия превратится в стадо. Умом знает, что надо уметь доверять другим – но если бы мы жили только умом…

А вот Гален не проигрывает никогда. И по полкам не мотается – по крайней мере, не столько, сколько Бейсингем.

Потому что все точно знают: если кто-то не выполнит того, что обязан – расстреляет, будь ты хоть генерал, хоть кто… Он всегда выговаривает себе это право, иначе и за дело не берется. Может быть, он и прав, добром с такими, как балийские генералы, нельзя, а силы они боятся. Опасаются. И ненавидят. Как его, должно быть, ненавидят! Интересно, чем все же вызваны сегодняшние откровения? Хочет объясниться? Или совсем невмоготу в заколдованном круге, в который он себя заключил? Бейсингем вспомнил неуверенную улыбку Галена: нет, определенно, если повести дело по-умному то цыган скоро будет есть у него из рук…

…И вот они идут по недоброй земле. Обходя по вечерам лагерь, чего только Бейсингем не наслушался. Услышал штук десять версий того, почему это место проклято. Добрая половина рассказчиков утверждала, что все дело в замках, потому что мейерские братья были поклонниками Хозяина. Они и вправду занимались темными делами, хотя любой орден непонятен, на то он и орден… Кое-где травяной отвар, который по вечерам пили трогарцы, начал как-то уж очень напоминать отворотное зелье, ограждающее от нечистой силы, и командующему как-то уж очень настойчиво предлагали «испить». Он смеялся про себя, но безропотно пил, хотя на вкус это было… м-да! Шантье бы его, уж точно, не понял…

А так все шло замечательно. Они проверили два замка, те оказались такими же пустыми и разоренными, как и Саутон. Если там и были разбойники, то давно ушли, не оставив следов. Замки укрепили и оставили в них небольшие временные гарнизоны, которые вскоре следовало сменить постоянными, но это была уже не их забота. Начало июля выдалось теплым, но не жарким, солнышко светило ласково, дожди шли в основном по ночам, провианта хватало. Правда, вот-вот должны были начаться грозы. Они начались, когда войско прошло примерно половину пути.

В тот день они остановились на ночлег раньше обычного, поскольку место было просто прекрасным. Сразу же за невысокой каменной грядой, где дорога подходила вплотную к склонам, обнаружилось небольшое огороженное пространство. Типичный скотный двор, каких немало в этих краях: забор для скота, колючая живая изгородь от волков, в углу двора колодец и в глубине несколько сараев, а через дорогу – роскошное ровное поле, пересеченное небольшой речкой. Неподалеку уже паслись стреноженные кони, среди них пегая лошадь балийского штабного писаря – ну да, еще бы цыган не успел первым захватить удобное местечко. На другой стороне дороги белели палатки. Впрочем, места хватит для всех, а если не хватит, то кое-кому придется потесниться.

Бейсингем махнул рукой, безмолвно приказывая располагаться на ночлег, въехал во двор, кинул поводья коноводу и бросился на землю в тени изгороди. Если бы он был собакой, то высунул бы сейчас язык и часто задышал. Впрочем, если бы он был собакой, то так и лежал бы целый день в этой тени. Ну почему он не собака?

День с самого утра обещал разразиться грозой, но вот уже и вечер наступил, а на побелевшем небе ни облачка, лишь воздух загустел, как кисель. Энтони было не по себе, в нем тоже жило тревожное предощущение, как и в окружающей природе. Он полежал несколько минут и, проклиная все на свете, собрался было встать, но кто-то положил руку ему на плечо. Он обернулся – рядом, словно порождение липкой духоты, возник Актэфорца.

– Успокойтесь, герцог, – проговорил маркиз, отдуваясь, и плюхнулся рядом. – Обойдутся и без вас. Места безлюдные, тихие, что тут может случиться? Наше святое генеральское право – если не хочется, то ничего и не делать.

«Ах ты, лягушка! – подумал Бейсингем. – Наше генеральское право… Тоже генералом себя считает…»

Но даже на Актэфорца в такую жару он не мог сердиться. Да и прав маркиз – ну что он носится, как курица по двору, справятся и без него.

Постепенно к ним подтянулись и другие старшие офицеры – те, кто мог позволить себе развалиться в тени, ничего не делая. Бейсингем поднял голову и, выругавшись, все же поднялся. Повозка с кухней до сих пор стояла неразобранная, костром и не пахло. Интересно, кто это решил, что раз жарко, то и ужинать не надо?

– Да успокойтесь вы! – окликнул его Шармийон. – Наш командующий приказал приготовить ужин для всех, и для вас тоже. Зачем нам с двумя кухнями тесниться на таком пятачке?

Легок на помине, появился и Гален. Он галопом влетел в ворота и спешился у колодца. Солдат, достававший воду, окатил его парой ведер. Генерал помахал рукой сидевшим под изгородью, но подходить не стал, а, слегка поводя облепленными мокрой рубашкой плечами, направился в пустой угол двора, залитый солнцем, поднял лицо и замер, чуть покачиваясь с носка на каблук. Для южанина это не жара, так… тепленький денек.

– Позер, – пробурчал Актэфорца. – Ничего не может просто так. Цыганская кровь, все они такие. Поделитесь опытом, герцог, как вам удалось его прикормить?