Сабля князя Пожарского

— Янушка я не видел, и он ли изображен на иконе — пока неведомо. Но особа подозрительная. Вряд ли тележник платит ему столько, чтобы он хороший дом с садом нанимал и бабу свою так богато водил…

Красивая молодая женщина, которую увидел на том дворе Гаврила, забравшись на забор, была среди бела дня, когда все хозяйки одеты в смирную одежонку, наряжена так, словно на свадьбу собралась, и слонялась без дела, покрикивая какой-то незримой Феклушке, что пора пироги в печь сажать.

— И то, что он лишь зимой и летом куда-то пропадает, тоже о многом говорит. Летом дороги сухие, зимой — укатанный зимник, все обозы тянутся к Москве в эту пору, а в распутицу мало кто путешествует, даже ради великой выгоды. Так вот — более ты туда не пойдешь. А пойдет Мамлейко. Он бабам нравится, хоть и плешивый… Он поболее твоего разведает… Да что ты скис? Ты сделал немало — мы знаем, что этот Янушко нам нужен! Для тебя будет иное дело.

А какое — Чекмай не сказал.

Гаврилу опять усадили делать выписки из столбцов и сверять их.

На следующий день Ластуха побывал на Дмитровке, кое-что разведал и знакомства свел, а на обратном пути наведался в храм, где служил пономарем, — объяснить настоятелю, что жив, не помер, решал послужить в ином месте.

Оттуда он поспешил на княжий двор.

Чекмая он обнаружил возле строящейся новой конюшни. Тот костерил плотников на все лады: отчего сразу не сказали, что доски привезены скверные, чего ждали?

— Истреблю! — гаркнул он напоследок. — Сучковатые доски сложить вон там! За два дня, что молчали, платы не получите!

Ластуха, усмехаясь, ждал, пока Чекмай, нагнав на плотников страху, угомонится и повернется к нему.

— Ну, что? — спросил Чекмай. — Что там, на Дмитровке?

— Пока — ничего такого, о чем бы стоило твоей милости доносить. А вот кое-что иное имеется.

— Сказывай.

— Был я в том храме, где пономарствовал, где меня Бусурман отыскал, и натолкнулся на бабу, что просила Господа покарать лиходея Серебрянника. Так вот, Чекмаюшко, Гуляй Серебрянник точно шалит где-то на Звенигородской дороге. Искать его там — все одно, что иголку в стоге сена. Но кое-что мне та баба все же поведала…

Ластуха замолчал, а по усмешке Чекмай понял: сведения прелюбопытные.

— Мамлейко! Истреблю! — рявкнул он.

Ластуха рассмеялся.

— У баб в голове все причудливо устроено, — сказал он. — Эта вслух просила наказать Серебрянника, и при том мысленно добавляла: а еще подьячего, «а имя же его ты, Господи, веси». Бабу запугать легко — она боялась, что услышит кто о каре для подьячего и на нее донесет, а куда донесет — и сама не знает. Я ее за осторожность похвалил. Так вот, безымянный подьячий служит в Разбойном приказе. И он занимался делом о нападении на ее мужа, ехавшего с какими-то посадскими людьми в Звенигород. Там у нашей бабы тетка померла, так надо было привезти в Москву, что бабе полагалось из наследства. На обратной дороге напали на них лиходеи. Два человека уцелело, приплелись на Москву пораненные, принесли челобитную в Разбойный приказ. И та челобитная там сгинула. Они приходили, а в приказе им сказали: потерялась-де, мыши сгрызли.

— Теперь понятно, отчего Гаврила со Смирным ничего про Серебрянника в столбцах не нашли…

— Теперь — понятно, — согласился Мамлей. — Я выспросил у бабы, когда эта беда стряслась да когда подали челобитную. А ты знаешь — в последние годы в Разбойном приказе служители менялись чаще, чем свечки на кануннике…

— Да, знаю — и Смирной не даст соврать. Вот что сделать надобно. Ты запиши, что вызнал от той горемычной бабы, а наш Ермолай Степанович докопается — кто в ту пору трудился в Разбойном приказе. Сдается, что того человека из приказа только ногами вперед вынесут — он там будет сидеть, даже коли перестанут платить жалованье…

— Истинное жалование ему идет от Гуляя Серебрянника.

— Именно так. И, статочно, от других налетчиков. Про Серебрянника мы ведь случайно узнали. Прав был князь — измена угнездилась в Разбойном приказе, ох, прав…

— С тебя причитается, Чекмаюшко! — воскликнул Ластуха.

— Как истребим измену — князь тебя наградит. Как только он вернется из приказа — тут же поведу тебя к нему. А пока — ступай на поварню. Велено держать там для тебя и для Бусурмана горячее наготове.

— Бусурман-то где?

— Послан в Оружейный приказ с грамоткой. Князь велел ему поглядеть, чем заняты мастера и не переняли ли у иноземцев чего любопытного и для наших дел подходящего. Помнишь, мы после стычки нашли орудие с коротким стволом, пригодное для конного боя?

— Немецкое, что ли?

— Вспомнил! Вот нам бы такие в хозяйстве пригодились… Пистоль! Из него и баба палить может. Хорошо, кабы наши оружейники научились их мастерить. Мамлейко, ступай к Гавриле и Смирному, возьми у них чернильницу с пером, запиши все про мужа той бабы и про Серебрянника.

— Ох… Писать!..

— Ну, расскажи Гавриле, он запишет. Отдадим князю — пусть думает, как тут быть.

Два дня спустя возня со столбцами была завершена, и Гаврила доложил Чекмаю, что пойдет в Земский приказ сказать — пусть пришлют людей с коробами. Чекмай согласился — больше ничего извлечь из тех столбцов они вроде бы не могли. Гаврила действительно добежал до Земского приказа, а потом решил сходить в Зарядье к матери. Он предвидел в ближайшем будущем великую суету и решил повидаться с родными словно бы впрок; к тому же, Чекмай дал ему денег на расходы, и он хотел поделиться с матерью и сестрами.

— А я как раз думала за тобой посылать, — сказала сыну Настасья. — Девки-то мои, сестрицы твои разлюбезные! Я думала — у них вся забота о приданом да все думки о женихах, а они!..

Оказалось, что Дарьюшка с Аксиньюшкой подслушали разговор матери с братом. То, что Авдотья избаловала Никишку, они и сами знали. А вот предположение, будто она бегает к полюбовнику, их смутило и раззадорило. Не дожидаясь, пока мать пошлет их подглядывать за Авдотьей, они потихоньку сами следом за ней тайно побежали.

Очень им хотелось взглянуть на того полюбовника!

Видно, и то сказывалось, что, просидев всю зиму в светлице, они отчаянно рвались на волю — туда, где весна, где гуляют и забавляются соседки и ровесницы.

Дарьюшка и Аксиньюшка были своей вылазкой и довольны, и недовольны. Они узнали, в который дом ходит Авдотья, а полюбовника не приметили. К тому же, мать обнаружила их отсутствие и переполошила чуть не все Зарядье.

— Ну, стало быть, пойдем туда все вместе, — решил Гаврила. — Разберемся, к кому повадилась бегать Авдотья, да еще с сыном.

Оказалось — дом тот в Строгановском переулке; домишко скромный, невзрачный, крошечные окошки затянуты пузырем. Настасья, пока дошли, ругалась страшно: дочки так далеко забежали, что могли обратной дороги не найти, а по улицам ходят сплошь злодеи, которых хлебом не корми, а дай красивую девку обесчестить.

Гаврила и Настасья с девицами постояли немного, рассуждая, какие люди могли бы жить в столь неприглядном домишке и на что они Авдотье. Наконец решили спросить соседку — и узнали, что часть дома нанимает вдова Марья Вострая.

— Вострая! — воскликнула Настасья. — Погоди, погоди, дай припомнить…

Живя до Смуты в доме Ивана Андреевича Деревнина, она дружилась с молодыми соседками и от них знала, что Авдотью отдали замуж за подьячего вопреки ее воле, а любила она Никиту Вострого, что служил в Посольском приказе и попросту не успел ее посватать.

— А неспроста она сюда бегает… — и Настасья задумалась: как бы поразумнее объяснить сыну, что отрок Никишка ему не родня?

Все у нее в голове совпало, и побег Авдотьи из Вологды, и ее загадочное возвращение, и появление на свет сына, который никак не мог быть сыном Деревнина, и гостевание у Марьи Вострой. Авдотья приводила сына к родной бабке, а не к загадочной дальней родне. Оставалось все это так преподнести Гавриле, чтобы он не назвал сведения бабьими домыслами и несуразными сплетнями.

А Гаврила меж тем услышал девичий смех. Смеялись совсем близко, вон за тем забором…

Живя при Чекмае, в доме князя Пожарского, он такого счастливого и заливистого смеха не слышал. Сенные и комнатные девки в хозяйстве имелись, да только княгиня не одобряла избыточного веселья в палатах, а в саду, пострадавшем в Смуту, еще только предстояло посадить новые деревья и устроить забавы для княжон, когда смехотворение одобряется. Опять же — овдовевшая княжья дочь Аксинья, год назад потерявшая молодого мужа, князя Ивана Куракина, будет приезжать, и надобно ее чем-то радовать. Пока же всей радости — посидеть с рукодельем на гульбище, и то — на солнышко вылезать нельзя, чтобы личики не обгорели. Одной княжне Зотовой можно — у нее личико смугловатое, ничего с ним не станется. И та княжна постоянно на гульбище выскакивает, глядит на суету во дворе…

Ни слова не сказав матери, Гаврила перебежал через переулок и ничтоже сумняшеся полез на забор; удерживаясь на нем, заглянул во двор и увидел большие лежачие качели.

Поперек довольно толстой колоды, в которой было прорублено необходимое углубление, лежала длинная доска. На концах доски стояли девица в простой повязке и женка в повойнике. Когда конец доски, на котором стояла девица, поднимался вверх, она довольно высоко подпрыгивала; когда же вверх шел другой конец, женка подпрыгивала еще выше. И эта игра им очень нравилась.

Подолы сарафанов, у девки — красного, у женки — лазоревого, трепыхались вокруг стройных, голых, белых ног в ичедыгах.

Гаврила был молодец крепкий, породой пошел в деда, и девки, а также женки, ему нравились соответствующие. Тощие ноги он считал огромным недостатком, еще хуже, чем ноги избыточной толщины. Впрочем, поглядеть на них доводилось редко. А тут — подолы взлетают чуть не до самого срамного места. И ноги — именно такие, что нравятся молодцам! Как не насладиться соблазнительным зрелищем!

Случилось то, что и должно было случиться: у женки слетел с головы повойник, и две косы, которые уже не могли удержать булавки-переперки, упали на спину. Оказалось, они — русые с заметной рыжинкой.

— Оленка, хватит, хватит! — закричала женка. И соскочила с остановившейся качельной доски.

Гаврила ахнул, узнав ее.

Федорушка!

Женка подобрала повойник и с помощью подруги принялась укладывать в него косы. Подруга-то и заметила Гаврилу.

— А ну, пошел вон! — крикнула она. — Не то хозяина кликну! Ишь, какой ловкий! На забор залез! Дядька Осип! Беги сюда! К нам в сад чужие лезут!

Гаврила соскочил с забора, но остался стоять рядом.

Видно, дядька Осип был где-то поблизости, поскольку очень скоро над краем забора появилось мужское лицо — как водится, усатое и бородатое. И взгляд — очень недобрый.

— Это ты тут баб пугаешь? — спросил дядька Осип. — А ну, пошел вон, пока я на тебя псов не спустил!

Это услышала Настасья и подбежала к сыну.

— Ты кто таков, чтобы на мимохожих людей псов спускать?! — закричала она.

Когда Гаврила торчал на заборе — это ее и дочек развлекало, они понимали, в чем тут дело. Но когда появилась над забором зверская рожа, когда прозвучала угроза — Настасья кинулась на выручку великовозрастному дитяти.

— А на всех спускаю, кто ко мне без спроса лезет! — огрызнулся дядька Осип.

— Мы тебе не все! Вот только тронь — шуму на всю Москву будет! Сразу до Разбойного приказа добегу!

— Ты, баба, сдурела, тебя из Разбойного приказа в тычки прогонят!

— А не сдурела! Сын князю Пожарскому служит, а князь теперь в Разбойном приказе главный! Там-то тебе притянут муде к бороде!

При необходимости Настасья и не так еще могла высказаться — война научила.

— Да будет тебе, матушка! — воскликнул Гаврила. — Пошли отсюда прочь!

Бородатая гневная рожа над забором пропала.

— Пусть знает, с кем связался! — гордо ответила Настасья. — Дашутка, Аксютка! Пошли отсюда!

— И больше чтоб без спросу из дому не убегали, — нравоучительно сказал Гаврила. — Узнают, что вы одни по улицам бегаете, — кто вас замуж возьмет?

А сам решил, что сюда нужно наведываться: если Федорушка тут качается на качелях, стало быть хозяин двора — ей родня.

Сестрицы смутились. Замуж они, понятное дело, желали.

— Я с ними — домой, а ты, сынок, разведай про Марью Вострую, — попросила Настасья. — Что про нее соседи говорят, есть ли у нее деньги, есть ли родня. Хочу понять, кто она Авдотье.

Настасья надеялась, что Гавриле что-то расскажут про Марьина сына, Никиту Вострого. И это ей пригодится.

— Коли получится, — отвечал сынок.

— А ты постарайся. Может, там такая родня, что Никишку надобно держать от нее подалее.

Это был далеко идущий замысел — пристроить парнишку хоть бы и в княжеский дом, пусть приучается к службе, и не видеть более дитя, которое нагуляла Авдотья и навязала на шею своему венчанному мужу.

— Так ты ступай благословясь, и с сестрицами, а я тут покручусь, — сказал Гаврила.

Тут распахнулась калитка, и в переулок вышел дядька Осип.

— Матушка, прости, Христа ради! Тут ведь многие на моих дочку с племянницей заглядываются, прямо хоть весь день стой рядом с поленом. А коли человек достойный — да ради Бога! И незачем на заборе висеть, можно и на двор взойти. Для достойного человека и угощение найдется.

— Коли ты к нам с добром — и мы к тебе с добром, — приосанившись, отвечала Настасья. — Гаврилушка, ступай, да помни, что я тебе наказывала!

— Будет все исполнено, — отвечал сын.

Глава восьмая

Дядька Осип привел Гаврилу в небольшой сад, где стояли две скамейки и меж ними — врытый в землю ножками простой стол.

— Садись, Гаврила, прости, не ведаю, как по батюшке.

— Михайловичи мы.

— Садись, Гаврила Михайлович, не побрезгуй нашим кваском. Жена у меня мастерица рябиновый квас ставить.

Кувшин и кружки вынесла в сад Федорушка. На ней уже и повойник был, и поверх него — белый убрус с вышивкой красной нитью. Была она безупречно скромна, глядела себе под ноги.

— Племянница моя, — сказал дядька Осип, когда она ушла. — Выдали замуж, да рано овдовела. Осталась жить со свекровью — свекровь обещала ее в духовную вписать, чтобы свои имущества ей оставить, коли до смерти будет за ней доглядывать. Свекровь баба добрая, вишь — в гости ее отпускает, позволяет порой тут и на ночь остаться. Пей квасок, Гаврила Михайлович, да прости, что я на тебя прикрикнул. Будет у тебя незамужняя дочка — еще и не так на молодцов орать станешь.

— А что, Осип… Прости, не знаю, как по батюшке…

— Ивановичи мы.

— А что, Осип Иванович, ты ведь всех соседей тут знаешь? — издалека заехал Гаврила.

— Всех. Я режу из дерева пряницы, но это такой товар — не всегда и сбудешь с рук. Вдруг они всем пекарям нужны, а вдруг — никто не берет. А есть у меня другое ремесло, которое всегда прокормит. Я сапоги чиню, так весь переулок ко мне обувку носит. Ичедыги могу сшить. Кошель тоже…

— Осип Иванович, тут неподалеку живет Марья Вострая. Мы с матушкой про нее узнать хотели.

— Держитесь от нее подалее! — воскликнул дядька Осип. — Она из ума выжила. А при ней еще одна старуха, Петровна, — так ту пора в обитель на покаяние, под начало к строгой старице. Та — ворожит. Как стемнеет — к ней девки и женки прибегают. Она им на женихов гадает, а сказывали, и порчу напускать умеет. И сказывали еще — сорокой оборачивается и ночью летает. Сам не видел, а знающие люди так говорят.

— Спаси и сохрани! — Гаврила перекрестился.

— Я видел — с твоей матушкой две молоденькие девки были. Сестрицы?

— Сестрицы.

— Я их запомнил. Коли сюда без матушки прибегут — я их к этой ведьме не пущу. И своим бабам накажу не пускать — у меня жена и теща, они все про эту Петровну знают! А ты, Гаврила Михайлович, приходи. А хочешь — сестрицам ичедыги сошью?