Помоги проекту - поделись книгой:
Тетя Поля начинала волноваться.
— Как это не приедет? А яблоки моченые, что я берегу ему? Мед…
— Кто-нибудь в город поедет — передай. Пусть, стало быть, отвезут.
Заметив в глазах мужа хитрый блеск, тетя Поля выходила из себя, кричала:
— Бога ты, старик, не боишься! Как муха к патоке, прилип к пасеке своей… Нет, чтобы жену уважить!
— Не кричи, пчел перепугаешь. Они тишину, стало быть, любят. Ишь, расходилась… Аж юбка трусится.
Пчелы, действительно, начинали с угрожающим жужжанием кружиться над тетей Полей; она затихала, садилась, горько вздыхала. Фаддей Григорьевич, понимая состояние жены, утешал:
— Приедет, старая, приедет. У него сердце доброе — не в отца.
Слыша в голосе мужа неподдельную грусть и сочувствие, тетя Поля умолкала, вытирала повлажневшие глаза платком.
Без детей старость не радует. Несправедлив господь. Кому с избытком дает, а кому — ничего. Сколько бессонных ночей провела, моля бога о ребенке, и все напрасно. Что теперь скрасит старость? Свалит немочь — кружки воды не подадут родные руки…
Когда Витя наконец приезжал, тетя Поля преображалась, на глазах молодела. На стол ставила столько, что он, казалось, вот-вот проломится от тяжести. Такие дни становились праздником.
Выкроив время, на часок приходил с пасеки Фаддей Григорьевич. И хотя, как все пасечники, спиртного он не пил, тетя Поля ставила на стол бутылку крепчайшей настойки на душистом меду. Пасечник заставлял Витю выпить рюмку, сам, крякнув, опрокидывал стаканчик побольше.
Перекрестившись на угол с потемневшими от времени иконами, тетя Поля, хмурясь, тоже вытягивала рюмочку медовухи, обычно с бабушкой Вити по матери — Еленой Архиповной, которую каждый раз в таких случаях спешно звали.
Затем старухи пускались в расспросы; ревнуя Витю друг к другу, наперебой угощали яблоками, сметаной, яичницей.
От такого радушия он смущался. Фаддей Григорьевич, несмотря на бурные протесты жены и Елены Архиповны, уводил племянника на пасеку и там начинал расспрашивать про учебу, рассказывать в свою очередь о жизни пчел.
С непривычки разомлев от выпитой медовухи, Витя обычно засыпал посреди рассказа. Пасечник выносил из шалаша подушку, заботливо подкладывал ему под голову и сокрушенно покачивал головой:
— Молодежь… От одной рюмки… В его годы я женатым был. И литрой меня не свалить было. Эх, не те люди нынче пошли, слабее, стало быть.
Глядя в спокойное лицо племянника, он отыскивал в нем родные черты и смягчался:
— Ишь ты! Нос наш — кирилинский! Брови вразлет — тоже наши. Ничего… Войдет в силу — окрепнет.
И шел к пчелам.
Чувствуя неприятный запах, пчелы сердито жужжали вокруг него. Кое-какие запутывались в его густой, с блестками седины, бороде. Пасечник бережно выпутывал их из волос, сажал на широкую, твердую, как подошва, ладонь и ждал, пока они улетят.
— Чего сердитесь? — укоризненно говорил он, дыханием расправляя помятые крылышки пчел. — Выпил маленько… Племянник к старику приехал — нельзя не выпить. Зря сердитесь. Умные твари, а всего, стало быть, не понимаете. Нехорошо!
Помощники Фаддея Григорьевича, наблюдая за ним со стороны, посмеивались:
— Григорьич с пчелами беседует. И скажи — не кусают!
У Вити на селе много друзей. Общительный, веселый, кроме того, свой — земляк. Приезжая в Веселые Ключи, юноша недолго оставался без дела. Проходило дня три — четыре, и он незаметно, к великому огорчению тети Поли, втягивался в работу. Днями пропадал в тракторной бригаде Федора Железнякова и домой приходил измазанный, усталый, но веселый и довольный.
Витю с детства тянуло к машинам. Научившись в прошлом году водить трактор, он полюбил машины еще больше. Он начинал понимать, что каждая простая деталь — огромная сумма человеческих исканий, усилий, удач и неудач, труда. А сама машина — своеобразная книга человеческого ума.
По этому поводу между Сергеем и Витей часто вспыхивали споры. Сергей ничего не имел против техники, но и не видел в ней, однако, ничего особенного.
— Ну что тут такого? Трактор — он трактор. Машина для обработки почвы, для перевозок, для других полезных дел. А ты в нем увидел чуть ли не «Илиаду». Нет, какой уж из тебя конструктор… Пожалуй, изобретешь что-нибудь вроде поэмы на колесах.
— Ничего ты не понял, — сердился Витя. — В чем, например, нелепость, если построить завод хлеба или мяса?
Предполагая, что дело в обычном, Сергей ответил:
— Изобретать давно изобретенное… Хлебозаводов у нас в городе несколько. А если и ты изобретешь что-либо в этом роде — прибавится лишь количество.
Витя протянул:
— Эх, ты, архитектор! Красть не собираюсь чужое. Это не количество, а революция в жизни человечества будет. Коммунизм самой высшей марки!
— Неужели? И эту революцию произведет, как я понял, изобретатель Кирилин?
— Смеешься, а сам даже не знаешь, о чем разговор. Это ведь не какая-нибудь обычная пекарня… Сережка, ты послушай!
— Еще одна неисполнимая фантастическая затея, ага?
Сергей понял, что речь идет о необыкновенном заводе, на котором хлеб, мясо и другие продукты будут вырабатываться из земли, минералов, воды…
Заметив на лице Сергея недоверие, Витя горячо принялся отстаивать свою идею:
— Почему ты сомневаешься? Сотни машин-аппаратов. В них происходят сложнейшие процессы — химические реакции, физические изменения. Хлеб тоже из ничего не получается. На его образование идут такие же вещества, только в определенном сочетании и количестве. Почему не попробовать проделать этот процесс искусственно? Ведь в природе все для этого есть.
У Сергея недоверие сменилось уверенностью, что друг его просто разыгрывает. «Придумает же, чертушка! Даже если и возможно, то не теперь. На это и четырех веков не хватит…»
— Конечно, не вдруг… — согласился Витя.
В это лето в Веселых Ключах буйно подымались озимые, дружно зеленели яровые. Судя по всему, год обещал быть урожайным.
Витя еле-еле выдержал два дня, а потом решил наведаться на тракторный стан, оставив Сергея на попечении тети Поли.
— Может все-таки пойдешь? — спросил Витя, засучивая рукава рубашки. — Там, знаешь, ребята какие? Огонь! Один бригадир чего стоит. Прошлый год здорово меня погонял… — Витя рассмеялся, вспомнив, как тот экзаменовал его по устройству трактора. «Ладно, говорит, знаешь. Наверно, Мишка втолковал?» Это он про Мишу Зеленцова…
Заметив, что Сергей поглядывает на недочитанный роман, Витя оборвал рассказ, обозвал его буквоедом и ушел.
Село Веселые Ключи раскинулось вдоль берега реки Веселой. За рекой громоздились невысокие меловые холмы, с двух сторон к ним подступали леса, где-то далеко соединявшиеся с брянскими.
У подножия меловых холмов били ключи. Бесчисленное множество ключей. Они образовывали озерца, сливались в ручейки, с журчанием бежавшие в Веселую.
Старики, слышавшие от своих отцов предания о первых основателях села, уверяли, что именно от этого и село названо Веселыми Ключами, а основателями села были разбойники из шайки Соловья Кудеяра. Рассказы стариков походили на правду.
Как бы там ни было, Витя любил бродить среди холмов, карабкаться на их склоны. Говорят, когда-то здесь было убежище разбойников.
За околицей, свернув на проселочную дорогу, Витя остановился. Полевая ширь опоясывала село. Волновалась под легким ветерком вымахавшая уже в колено рожь. Над нею в безоблачном небе плавными и широкими кругами парили ястребы. Слышалось мерное гудение тракторов. Кое-где пестрели женские платки — шла прополка яровых. Плыл по изумрудной зелени поля грузовичок с полным кузовом девчат. Над всем этим — по-летнему глазастое, жаркое солнце.
Поправив спутанные ветерком волосы, Витя еще раз оглядел поля и заторопился к тракторам.
Глава вторая
Как-то перед вечером Павел Григорьевич лежал на диване, в гостиной, посасывая потухшую папиросу. Ход мыслей отражался у него на лице, в глазах. То сойдутся к переносице брови, то глубокая складка прорежет лоб. С некоторых пор он стал ощущать все возраставшее недовольство своим положением… И, самое главное, он был не в силах что-либо изменить.
Приоткрыв дверь, жена сказала:
— К тебе пришли…
— Кто?
— Не знаю. Говорит, нужно видеть самого.
Павел Григорьевич недовольно засопел. Кого опять принесла нелегкая?
— Пусть войдет.
Пришедший был не молод — примерно одних лет с Кирилиным. В просторном костюме, в начищенных кожаных сапогах, он ничем не выделялся: человек как человек. Только глаза, острые, успевшие за одну секунду обежать всю комнату и вновь остановиться на хозяине, заставили последнего насторожиться. «Где-то я его видел», — решил Кирилин и указал пришедшему на стул.
— Чем могу служить?
Незнакомец еще раз оглядел комнату.
— Дядюшка из Херсона просил передать вам для жены вот эту вещицу. Возьмите, — сказал незнакомец, протягивая Кирилину маленький позолоченный медальончик.
Еле заметно вздрогнув, Кирилин быстро спросил:
— Не ошиблись? У меня нет дядюшки в Херсоне, гражданин.
— Сейчас нет, — спокойно ответил незнакомец. — Он недавно переехал в Харьков.
— Ну? Право, не знал. Дайте посмотреть.
Вооружившись увеличительным стеклом, Кирилин принялся тщательно рассматривать внутреннюю часть медальона. Незаметные простому глазу буквы и цифры:
«Киев. Братья Ивановы. 1910».
— Слушаю, — сказал Кирилин, опуская медальон в карман. — Садитесь.
Ни один мускул не дрогнул у Кирилина, ничто не выдало охватившего его трепета.
Человек оказался представителем той силы, которая имела право распоряжаться Кирилиным независимо от того, хотел он этого или нет.
Усевшись на стул, незнакомец взглядом указал Кирилину на дверь кухни. Хозяин понял. Выйдя, он объяснил жене, что приехал его старый фронтовой друг, которого он не видел уже несколько лет, и попросил ее сходить за вином и приготовить закусить.
Убедившись, что жена ушла, Кирилин возвратился.
— Я вас слушаю, — повторил он, присаживаясь.
Незнакомец тихо произнес:
— Я пришел к вам с приказом центра.
Заметив, что у Кирилина вздрогнули руки и он поспешно убрал их со стола, пришедший еле заметно улыбнулся уголками губ.
— Не волнуйтесь… Ничего страшного. Просто центр решил, что вам необходимо на время исчезнуть. Близятся большие перемены, и нам нет нужды рисковать проверенными людьми. Сегодня вечером вы уедете в Киев. Билет и документы вам вручат на вокзале. Вы поняли?
Кирилин кивнул.
— Кажется, да.
— Прекрасно. Скажу вам лишь следующее: возвратившись назад, примерно в сентябре, вы будете выполнять те же задачи. На работу вас устроят, но о наших связях никто знать не должен. Даже свои. Вы меня поняли? Разведка остается разведкой…
Наступило молчание. Пришедший встал, поправил фуражку.
— Мне пора. Могу сообщить, что ваше вознаграждение увеличивается с этого месяца в два раза.
Они пожали друг другу руки, и человек, имени которого Павел Григорьевич даже не узнал, вышел.
Оставшись один, Кирилин поднялся, стал ходить по комнате. Задание ему определенно не нравилось…
Нащупав в кармане медальон, он швырнул его в ящик стола. Опять заходил по комнате, стараясь собраться с мыслями. Но они, как вспугнутая стая воробьев, разлетались в смятении.
Как все надоело…
Кирилин сжал кулаки… Увеличено вознаграждение… Хорошо. Но, черт подери, что толку в этих деньгах, если ими нельзя распорядиться по-настоящему! А пока можно тысячу раз попасть в петлю, из которой не будет возврата. И так около двадцати лет ходит по краю пропасти. Один неверный шаг, одно лишнее движение…
Испарина покрыла лицо Кирилина. Если бы можно, он, не колеблясь, согласился б в эту минуту скрыться под землей, в непроходимой тайге. Лишь бы чувствовать себя в полной безопасности. Не нужно ему людей, не нужно сына, не нужно денег. Только бы не чувствовать над собой занесенного ножа… Проклятье! Нож, с которого стекает кровь.
Кровь… Он ее видел достаточно много и часто, чтобы волноваться. Но нож! Нож ему видится даже во сне!
Когда Антонина Петровна возвратилась, муж сидел на диване.
— Где же твой гость? — спросила она. — У меня все готово.
— Сейчас вернется. Пошел кого-то предупредить, очевидно задержится.
Пожав плечами, Антонина Петровна вышла.
На какую-то долю времени Кирилиным овладело чувство жалости к себе. Если бы возвратить прошлое… То прошлое, когда он был молод, здоров, свободен, как птица. Когда не давил груз этих кошмарных лет, не было лжи и притворства. Ложь отравила, опутала всю его жизнь, и нет силы, которая смогла бы разорвать ее тенета. А может есть? Да… да…
Мелькнула мысль о смерти. Нетвердыми шагами он прошел в спальню. Остановившись перед облицованной кафелем печью, он легко вытащил одну из плиток, отодвинул в сторону открытый ею кирпич. Из образовавшегося тайничка достал плоскую металлическую коробочку и, раскрыв ее, долго глядел на крошечные стеклянные ампулы. Вот эти, с бесцветной жидкостью, действуют мгновенно; эти, желтоватые, — постепенно, в течение одного — двух месяцев; вот эти, розоватые, — в несколько часов. Одна из этих стеклянных ампул пошла в дело неделю тому назад. Этот сорт лучше других. Прежде, чем почувствовать боль, человек теряет возможность двигаться, разговаривать и думать. И потом почти невозможно определить причину смерти. Все они действуют наверняка. Раздавить на зубах светлую стеклянную ампулу — и мир останется без Кирилина. Где-то далеко вычеркнут из агентурных списков его номер. Триста пятый. А жизнь будет идти своим путем, будут рождаться и умирать, будут надеяться и отчаиваться люди, будут радоваться и драться… А его не будет, словно никогда и не было.
Кирилин осторожно выудил из коробочки прозрачную ампулу. Поднес ее совсем близко к глазам. Вот она — смерть, вот оно — свидетельство человеческого ничтожества. Борются, лютуют, ненавидят, а всех ожидает одно — смерть. Не все ли равно — на год раньше или на десять позже?
Поделиться книгой: