Глубокие раны

Глубокие раны

Глава первая

1

Буря обрушилась на город в начале июня. Сады Южного предместья первыми приняли на себя ее напор. Слабые, больные деревья погибли, сломанные неистовым шквалом. Более суток ветер выколачивал из города пыль, вступая в единоборство с прохожими и автобусами, швырял в окна домов и в лица людей песок, листья, всевозможный мусор. На вторые сутки над городом разразилась гроза. Она пришла с юго-востока. Белесые, набухшие от влаги облака проплыли бесшумно: ни вспышки молнии, ни громового раската. И вслед за тем небо очистилось. Ветер стих. Почти ощутимое томление наполняло воздух. Смутное беспокойство чувствовалось во всем: и в необычно оживленном поведении детей, и в безветренной тишине воздуха, и в тяжеловато-жарком сиянии солнца.

Часа через два из-за горизонта выползла туча и, охватывая небо широкими свинцово-сизыми крыльями, стала стремительно расти, надвигаться на город с глухим непрерывным гулом. Потускнев, скрылось солнце, и его слабеющий свет широкой полосой хлынул к северу.

Что-то огромное шевельнулось в неподвижном воздухе, помедлило и ударило ураганным порывом ветра. Туча раскололась, сверху донизу пробежала извилисто-огненная трещина, и первый раскат грома с грохотом рухнул на город. Земля вздрогнула. На город обрушились потоки воды; не успевая уходить через канализационные решетки, взлохмаченная и стремительная вода заливала улицы во всю их ширину.

Свинцовой грудью небо навалилось на город; будто сказочный великан сек эту грудь огненной плетью, сек яростно и беспощадно.

Потоки воды, нащупав в теле земли слабые места, начали разрушительную работу. За час образовались овраги, широкие с рваными краями.

Только к вечеру гроза прошла, и в городе началась обычная жизнь.

2

Наливая душистый, приправленный томатом и перцем борщ, Антонина Петровна на вопросительный взгляд сына ответила:

— Отец не придет обедать. Ревизия у него, что ль… — и отвела глаза в сторону.

Витя хмуро уставился в тарелку.

Бедная мама… Что-то скрывает от него и думает, будто он этого не замечает. Ее же выдают и глаза, покрасневшие в последнее время от слез, и морщины, залегшие недавно у губ, и многое другое, незаметное посторонним, но хорошо видимое ему, сыну.

— Ты почему не ешь, Витя? Борщ не нравится?

— Нет, так… Просто задумался. — Витя улыбнулся.

— Ешь. Рано тебе, сынок, задумываться. Отдыхай. Небось и без того от экзаменов голова трещит.

Слегка наклонив голову, она, пока сын ел, с любовью глядела на него. Это уже не вчерашний мальчик с доверчивыми глазами. Взрослеет, меняется. Все чаще она видит его думающим о чем-то своем, ей неизвестном. Лицо становится строже, красивее. На верхней губе все резче проступает темный пушок.

И радостно и грустно Антонине Петровне. Родила, вырастила не хуже, чем у людей. Но сын перерос мать. Все возможное она уже отдала ему, и, кроме заботы о нем, у нее ничего не осталось. Кроме заботы и неистощимой материнской любви. Что ж… Так повелось с начала веков. Родятся, растут, улетают…

«Счастливого пути, сынок. — мысленно напутствовала Антонина Петровна. — Какая мать пожелает сыну плохого? Сын рвется к большой жизни — пусть будет она согрета счастьем».

Вздохнув, Антонина Петровна пошла к плите за вторым. У Вити хороший аппетит. Попадет к чужим людям — не поест так вкусно, как у матери. Но, вопреки ее ожиданию, сын есть второе не стал.

— Спасибо, мама. Больше не хочу.

Проводив его взглядом до двери комнаты, Антонина Петровна вымыла посуду, убрала в шкаф. Присев на стул, задумалась.

«Старею… Через три месяца сравняется сорок…»

Печальная усмешка чуть тронула губы. Раньше говорили: сорок лет — бабий век. Может и правда? Сын жених уже…

Прошлое в ней крепко переплелось с настоящем. Не понять, где кончается одно и начинается другое. Мысли, мысли… Печаль и радость, горе и счастье. На ее долю пришлось всего. Но горя больше, значительно больше. Возможно, не годы, не сорок лет за плечами повинны в ее усталости от жизни?

Подруги приходили на вечеринки в обновках. Она могла лишь переобуться в новые лапотки, намотав взамен серых, новые белые дерюжки, которые берегла пуще глаза.

А жизнь брала свое. За какой-нибудь год девчонка-замухрышка превратилась в девушку-невесту с волнистыми русыми косами, с высокой грудью. По-другому смотрели большие серые глаза. Она и не подозревала, что была красива. Когда парни подходили к ней, сердилась. Ведь она не имела даже самого скромного приданого. И торопиться было некуда — шла война.

Потом революция. Война окончилась. Стали понемногу возвращаться в село солдаты. Возвращались, делили помещичью землю. Уходили опять — защищать ее.

Приглянулась в это тревожное время лихому кавалеристу — Пашке Кирилину дочь вдовы-соседки. Вдова согласилась, хоть и не без тайного страха. Поговаривали на селе, что вовсе не в красногвардейском полку был Пашка, а где-то на Украине у какого-то атамана. Да мало ли чего злые языки не наговорят! На каждый рот замка не повесишь. Может, из зависти говорят. Семья у Кирилиных хорошая, дружная. Вдова решила: пусть хоть девка живет по-людски.

Сыграли свадьбу. А через год уехал Пашка Кирилин, оставив молодую жену у старшего брата Фаддея. Уехал на какие-то курсы, и с год о нем не было ни слуху ни духу. Бабы у колодца начали языки чесать. Завел, мол, в городе другую, при шляпе с пером, с крашеными губами. Плакала по ночам Антонина Петровна, зажав зубами угол подушки. Деверь успокаивал:

— Не верь, Антонина! Бабьи выдумки. Ну куда он денется? Дай срок — заявится как миленький.

Действительно, муж вскоре явился. Увидев его, Антонина Петровна обомлела. Перед ней стоял чужой человек: в городском костюме, с щегольскими усиками. И пахло от него духами и папиросами… Ночью, в постели, он говорил новые, непонятные ей слова.

Недолго пробыл муж дома — с месяц. Вновь уехал. Перед отъездом сказал:

— Устроюсь на работу — вызову письмом. Пока учись, я тебе книжки привез. В первую очередь правильно разговаривать учись… Среди культурных людей жить придется. Неудобно будет, если деревенщиной останешься.

Антонина Петровна тихо вздохнула.

Нет… Не получилась жизнь. Чем больше она узнавала, чем больше вдумывалась, тем непонятнее казался ей муж. Нет, он не обижал ее, он лишь требовал от нее не вмешиваться в его дела. Умело, осторожно он добивался своей цели, и, наконец, между ними установились те отношения, которые ему были нужны. Она не понимала, зачем это нужно, но чувствовала, что он становится для нее чужим. Их связывала теперь лишь привычка. И еще сын…

В последнее время до нее дошли слухи, которым она никак не могла поверить. Говорили, что от ее мужа забеременела уборщица госбанка и уже шестой месяц…

Мысли Антонины Петровны прервал чей-то стук в дверь.

— Да, входите, Андрюша?

Андрей — высокий, черноглазый одноклассник сына, немного стесняясь своего нового костюма, прошел через кухню к Вите.

Антонина Петровна вновь было задумалась, но мешал веселый молодой смех, доносившийся из комнаты сына. Она стала собираться в магазин.

— Мама, — позвал в это время сын. — Иди сюда.

Антонина Петровна положила сумку.

— Что тут у вас?

Витя, успевший после прихода Андрея переодеться, ответил:

— Мы сегодня в кино идем всем классом. Да вот поспорили… Какой галстук лучше? Черный, как у него, или вот такой — светлый? Он говорит, что черный придает солидность.

— Не солидность, а мужество, — поправил Андрей.

Антонина Петровна с удовлетворением оглядела ребят. В новых костюмах они были более широкоплечими, казались выше. Покачав головой, заметила:

— Костюмы светлые, а галстуки черные. Не подходит. Девушкам не понравитесь.

— Стали б мы из-за каких-то девушек спорить. Здесь дело принципиальное.

Посмеиваясь про себя, Антонина Петровна сказала:

— Молодым к лицу жизнерадостные цвета. Черное для стариков, для пожилых. А, впрочем, как хотите, у каждого свой вкус. Я в магазин. Не забудь ключ на место положить. А то пойду искать да вдруг и узнаю?.. Для принципиальности или еще для чего… а?

Заметив на лицах ребят смущение, добавила с улыбкой:

— Ладно, ладно — одевайтесь. Я пошла.

Уже за дверью услышала:

— Хорошая у тебя мать, Витька. Смеется, и не обидно.

Женщина вздохнула.

«Хорошая… Эх, ребята! Ничего вы, зеленые, не знаете…»

3

В день окончания ревизии Павел Григорьевич Кирилин пришел домой поздно. Торопливо глотая ужин, спросил:

— Виктор где?

Антонина Петровна ответила:

— Не знаешь разве? К дяде с Сережей уехал.

— А-а, — протянул Кирилин с набитым ртом. — Хорошо. Пусть там отдохнет. Ты ему под мед что-нибудь дала?

— Какой мед? — удивилась Антонина Петровна.

Кирилин иронически взглянул на жену.

— Не знаешь? Сейчас ведь уже качают.

— У Фаддея не своя пасека — колхозная.

— А, — Кирилин махнул рукой. — Что с тобой разговаривать…

Отодвинув тарелку, он откинулся на спинку стула, выпятив отросшее за последний год брюшко. Закурил. Убрав посуду, Антонина Петровна вышла. Провожая взглядом прямую сильную фигуру жены, Кирилин про себя выругался: «Дура!» Затянулся дымом и покачал головой.

Как ни странно, он ее побаивался. Она, кажется, начала кое о чем догадываться. Быть может, он ошибается, но что-то есть. И приходится терпеть… Мать его сына, а сына Кирилин любил. Не будь жены, сделал бы из него настоящего человека, приспособленного к своему времени. А так…

Кирилин давно махнул рукой и на воспитание сына, и на всю семейную волокиту. Были дела поважней. В свое время и сын от него никуда не денется…

Он чувствовал, постепенно сын становится чужим; приписывал это жене, Кирилин не понимал, что сын просто взрослеет и начинает смотреть на жизнь другими глазами.

И Кирилин замкнулся в мире своих, одному ему известных, дел.

Он был честолюбив, его считали неплохим работником, но близких друзей у него не было. Те, кто ближе других знали его, неопределенно пожимали плечами:

— Не поймешь. Человек как человек, а чего-то в нем не хватает.

Наделенный от природы хитростью, он никого не пускал в свою личную жизнь. Никто не должен туда проникнуть. Для этого у него особая причина: о ней не знали ни жена, ни сын. «Твой лучший друг — ты сам, — любил повторять он. — Самый мудрый закон жизни».

Окутавшись дымом, Кирилин сердито кашлянул, вспомнив, как недавно сам себя поставил под обух. Пусть он был пьян, свински пьян, но это его не извиняет. Проговориться и так нелепо попасть в руки продажной бабы! Теперь, чувствуя свою силу, она требует, чтобы он на ней женился. Еще чего!.. Правда, он любит выпить, любит, грешен, еще кое-что, но у него свои планы… Необходимо вступить в партию, он давно уже прощупывает для этого почву. Партийный билет откроет нужные ему двери… И вот на тебе… Из-за какой-то шлюхи…

Нахмурившись, он стал ходить по комнате.

Хватит! Сегодня же все войдет в нормальную колею, и впредь он будет осторожнее.

Подойдя к умывальнику, Кирилин вымыл руки, вытер влажным полотенцем лицо и сразу почувствовал себя бодрее. Тщательно оправив на себе костюм, он пощупал гладко выбритый подбородок. Затем заглянул в другую комнату к жене:

— Скоро не жди. Дел после ревизии по горло.

Назавтра уборщица госбанка Вера Крашенинникова не встала утром с постели. Младшая сестренка, окликнув ее несколько раз, сдернула одеяло и отпрянула с искаженным в крике лицом. Медицинская экспертиза, несмотря на старание врачей, зашла в тупик. В конце концов была констатирована смерть от отравления испорченными рыбными консервами.

4

Витя просыпался с солнцем. Сергея не будил. Тот до полуночи засиживался над книгами и вставал поздно.

Захватив полотенце и мыло, Витя выходил из прохладной горенки и в одних трусах бежал к реке. Тропинка была проторена между яблонями. С росистых ветвей летели холодные брызги. Отсыревшая за ночь земля щекотала подошвы ног. За речкой начинался густой подлесок вперемежку с цветущими полянами. Каждый раз Витя подолгу любовался противоположным берегом. При первых лучах солнца кустарник, седой от утренней росы, начинал искриться. Появлялись пчелы и бабочки. Когда роса начинала подсыхать, в воздухе стоял дружный пчелиный гул.

Сдерживая дыхание, Витя вслушивался в рождавшуюся с рассветом музыку жизни. Хотелось, как птице, взлететь над белым полем гречихи, над селом, над лесом. Взлететь и, стремительно рассекая телом воздух, нестись над землей, такой, до боли в груди, родной и знакомой.

К завтраку Витя часто опаздывал, и тетя Поля, жена Фаддея Григорьевича, шутливо упрекала:

— Лежебок. Привык к городской жизни — к обеду просыпаться. У нас с солнышком встают. Летом день год кормит.

Говорит сердито, а в каждой морщинке улыбка, в глазах — тоже. Сергей, сидя за столом, поддакивал:

— Так, так его, тетя Поля! Шатается неизвестно где. Тоже мне — поэт! Жди его каждый раз.

У ребят хороший аппетит. Тетя Поля рада, что ее стряпню хвалят и часто просят добавить. Но еще больше рада тому, что есть за кем поухаживать, есть с кем поговорить.

Бог обделил ее детьми. Муж летом днюет и ночует на пасеке, домой забегает раз в неделю, а то и реже. Племянник с товарищем — желанные гости; как только зацветут сады, она начинает их ждать. Если они долго не приезжают, она сердится на мужа, частенько ходит к нему на пасеку и просит:

— Слышь, Фаддей… В город ты съездил бы, что ль… Что-то Вити долго нет. Не дай бог, не заболел ли часом, а?

Фаддей Григорьевич, усмехаясь в бороду, отзывался:

— Начинается. Витька, стало быть, теперь не в четвертом классе. Ему вот-вот в институт. Может и совсем не приехать.