Искатель, 2017 №8

— Конечно. Человек — существо по своей природе социальное. А природа всегда берет свое, даже если ей сопротивляешься.

— Ничего — я еще посопротивляюсь, — упорствовал Тед.

— Ей-богу, в споре монолог дается нам куда легче диалога… Ты юн, сын, как же ты юн! — с горечью восклицал отец. — А ведь тебе уже под сорок…

— Ну да — я юн душой и сердцем!

— К сожалению, еще и умом.

— Зря ты так, — поджимал губы Тед. — Я не один такой. Было бы за что меня винить…

Отец на несколько мгновений замолкал, чтобы дать сыну передышку, но долг человека, несущего ответственность за то самое общество, которое несло ответственность за него, заставлял его вновь открывать рот и наставлять на путь истинный своего отпрыска, который этого пути не ведал и не видел, а тем более — и не подозревал, что тем путем идти он должен с радостью и со все разгорающимся стремлением отдавать долги, такие доступные и благодарные.

— Каждый человек умнеет по-своему, а вот дуреет уже по общим лекалам, — доносилось до Теда, когда Миллер-старший заговаривал вновь. — И даже когда он мудр общей мудростью, он просто глуп вместе со всеми.

— А? Ты о чем? — Тед, погруженный в азарт морского боя, в котором он руководил взятием на абордаж пиратского фрегата, не только терял нить рассуждений, но и просто забывал, о чем, собственно, велся разговор.

— Каждый человек — раскузнец своего счастья, говорю, — устало отзывался отец.

— Пап! — не без раздражения восклицал Тед. — Я тебе уже сказал, что у меня с любовью того… не складывается… Что ж ты такой… такой… непонятливый!

— Сама по себе любовь в негостеприимной земле не взойдет.

— Само собой… — поначалу соглашался Тед, но тут до него доходил смысл отцовской реплики: — То есть я еще и виноват?

— Сынок, по-моему, ты не очень представляешь себе, что такое любовь…

— Хочешь спросить, пойму ли я, когда влюблюсь? Конечно. Хочешь быть с другим человеком. Не спишь из-за него. Работать не можешь. Аппетит теряешь. Короче, если стал сам не свой — все, считай, любовь накрыла.

Отец крякал. Теду казалось — насмешливо. Он осознавал, что должен доказать отцу, что кое-что знает о любви. И знает немало.

— Вот ты говоришь: «любовь», — нервно наседал он на родителя. — А что «любовь», что?

— Любовь? Есть просто люди, а есть человек, вокруг которого вращается наш мир. Разве тебе не нужно таких головокружительных впечатлений и эмоций? Не хочется сходить с ума? Любовь — лекарство души.

— Лекарство души — это счастье. А любовь… Любовь — собственническое чувство, поэтому воспевать его стоит с осторожностью: иногда она прекрасна, иногда уродлива.

— Любовь заставляет нас творить чудеса.

— Любовь заставляет нас творить глупости! Наносить раны и обиды. Дуться друг на друга, как мы с тобой. Ну его…

— Я пришел к выводу, что большая часть обид наносится не по злости и даже не по недомыслию, а по недоразумению. А что до глупости… Глупость — часть нашей природы.

— Природы человека?

— Конечно. Как борода — еще не признак козла, так и наличие мозга — еще не признак ума. Наша глупость — продолжение нашей мудрости, как кишечник — всегда продолжение даже самых красивых губ. Мудрость — не предохранитель от глупости. Они идут рука об руку. Наша глупость — это наш блеск. Мудрость — всего лишь пропитка, грунтовка, основание. Но ничто не блестит так, как наша глупость.

— Это интересно. Получается, человек совершает глупости сознательно?

— Интересно!.. Да это… это феноменально! Конечно, сознательно. Он же разум совсем не теряет.

— Но ведь бывают ситуации, когда безумие застилает разум.

— Когда застилает разум, это отдельный случай, сынок. Тут уж человек не властен над собой. Но многие глупости совершаются им в, так сказать, твердом уме и здравой памяти.

— Так а на что же он надеется? Кого он хочет обмануть?

— Человек надеется, что последствия любых его ошибок рассосутся благодаря феноменальным рассасывающим свойствам субстанции, известной как Время Все Расставит По Своим Местам. Поэтому считает, что немного глупости не повредит.

— И что же ты предлагаешь?

— Ты о чем? — Черная мохнатая гусеница отцовской брови вопросительно ползла вверх.

— Глупость следует запретить?

— Глупость, как и любовь, не запретишь.

— Пап, ты же только что говорил, что глупость подчиняется разуму. А все, что подчиняется разуму, можно сознательно контролировать, ограничивать, в конечном счете — запрещать.

— Ну, а что запреты? У нас грехи и пороки под моральным запретом, а некоторые — так вообще под законодательным. И что? Грешат. Разве никто никого не убивает? Прелюбодеяние вон и вовсе превратилось в обыденную вещь и даже поощряется.

— Люди стремятся к счастью, пап… Как могут, стремятся…

— К счастью! — чуть ли не хохоча, восклицал отец. — Я верил когда-то в эту чушь, но это было так давно… С тех пор прошло столько времени, что вся утекшая отсюда вода успела не один десяток раз вернуться к нам дождями. Мои когда-то черные-как битум волосы насквозь седы. Ногти проедены отвратительной желтизной. Кожа вся в бурых пятнах. Белки глаз обратились в желтки. И только перхоть все так же молода и обильна. А вот веры моей в человека нет и в помине. Счастье! Ха! Многие отчего-то путают счастье с комфортом, с тем, что называется «наслаждаться жизнью». Счастье — когда доволен не только ты. Это когда довольны тобой, когда радость живет в каждой мелочи, когда в душе не заходит солнце, когда есть правда и не может быть лжи.

— Само собой, — соглашался Тед и уже более тихим голосом бормотал: — Старик окончательно превратился в мизантропа. Если человек не в состоянии достигнуть счастья, или не знает, как к нему идти, или лень ему — как мне, — он идет к комфорту. Комфорт — его счастье. У каждого из нас есть заменители того, что должно быть в нашей жизни настоящим: заменители счастья, заменители мудрости и прозорливости, заменители успеха. Только зло в нашей жизни настоящее и не в меру галантное — вниманием нас никогда не обделит.

5

Утром Теда ждал сюрприз. Линта и ее родня преподнесли ему точно такой же деловой костюм, какой носил каждый из них. К костюму прилагались галстук и рубашка.

— Мы хотели бы извиниться за то, что произошло вчера между тобой и Нойджелом, — пояснила Линта. — Но пистолет он тебе отдать не может. Так правильней.

Тед лишь пожал плечами и усмехнулся про себя: то, что пистолет был вверен какому-то подростку, было несомненной глупостью, но не мог же он, в конце концов, разругаться и передраться со всеми.

«Любопытно, что будет, если я сейчас скажу, что все они — дураки? Каждый из них достанет свой пистолетик и разрядит в меня всю обойму?»

Испытывать судьбу Тед, однако, не стал.

— К счастью, человеческое любопытство, как правило, имеет праздный характер и какого-либо прикладного применения себе не ищет. Но когда ищет — тут уж берегись! — сказал он вслух и внимательно вгляделся в каждого из Классэнов: поймут ли они, какие мысли осаждают его?

Классэны замерли, не проронив ни слова. Тед готов был поклясться, что на какое-то время они даже перестали дышать — хотя с чего бы им было переставать? От этих неподвижных поз манекенов и пустых глаз ему стало не по себе.

«Просто жуть! Чего это они? Что я такого сказал, чтобы у них вдруг сперло дыхание?»

Наконец все четверо зашевелились, сбросив с себя оцепенение статуй, и Нойджел, словно выбранный остальными в качестве оппонента Теду, с некоторым вызовом бросил:

— Идея понятна, но достойна более элегантного выражения.

От этого провокационного замечания у Теда самого чуть было не перехватило дыхание.

Что ж, ему оставалось только одно: необходимо было набраться терпения и работать над тем, чтобы со временем стать для этой семейки непререкаемым авторитетом. Некоторые наши добродетели поначалу видятся недостатками. Отсюда и эффект «по одежке встречают». Пока признавать его авторитет они явно не спешили. Но это, разумеется, пока…

— Что ж, еще не вечер… — многозначительно буркнул Тед в продолжение своей мысленной тирады.

— Однако скоро уже одиннадцать, — закрутил головой Нойджел, сверяясь с положением солнца.

Похоже, сопляк был настроен оппонировать Теду по любому поводу! Тед заставил себя пропустить дерзость мимо ушей и даже улыбнулся.

— Вот что, ребята, — сказал он примирительно. — Скоро осень. Надо подумать над тем, как нам зимовать. Сами понимаете, нужно утеплить дом.

— Мы считаем, что в этом нет необходимости, — заметила Сантра.

— И могу я узнать, почему? — вскричал Тед, уже не контролируя себя.

— Нет. Мы не можем посвятить тебя в свои планы. Но если возникнет необходимость, мы утеплим здание и соорудим камин за короткое время.

Тед метнул вопросительный взгляд на Линту. Та смотрела на него с бесстрастным выражением лица, будто лицо ее и даже глаза были всего лишь схематическим наброском на листе бумаги и ничего выражать не могли.

«Понятно, — заключил Тед. — В конце концов, они — ее семья, а не я. Естественно, что, если они все пойдут против меня, ей не останется ничего другого, как пойти за компанию против меня со всеми».

— Делайте как хотите, — в сердцах бросил он. — Могу я хотя бы попросить у кого-нибудь нож? Только настоящий, а не игрушку для заточки карандашей.

Нойджел молча протянул ему свой нож в черных кожаных ножнах. Конрад поблагодарил сдержанным кивком и, отрезав крупный ломоть от туши оленя, все еще висевшей над давно потухшим костром, зашагал прочь. Он яростно рвал на ходу зубами мясо и, толком не прожевав, с трудом] проглатывал крупные куски.

«Интересно, туша так всю ночь и провисела? Странно, что до нее не добрался койот или какая-нибудь дикая кошка. Чем вообще эти умники думают? Можно решить, у нас тут оленей — несметные стада…»

Беспечность Классэнов была Теду не по душе, но еще больше его беспокоило то, что если поначалу он и пользовался у них неким подобием авторитета, то теперь, в результате этих мелких стычек, весь его растерял. Время решать вопросы конфронтацией еще не пришло, хотя такой путь разрешения противоречий и казался самым действенным и скорым.

Вернуть себе авторитет требовалось немедленно. И он готов был к самым решительным действиям. Но с чего начать?

«Вот завалю какого-нибудь крупного зверя. Без пистолета. Одним ножом завалю. А потом завалю и этого щенка. Одним своим авторитетом. Спокойно, без суеты и нервов. Иначе он войдет во вкус и будет стремиться унижать меня при каждом удобном случае. Это надо пресечь раз и навсегда. В нашей стае есть только одно место доминирующего; самца, и было бы смешно отдать его какому-то молокососу!»

Тед срезал новое древко под копье. Орудовать крепким, широким лезвием было удобно и приятно. В Теде зародилась уверенность в своих силах, и даже больше — он был окрылен. С копьем, снабженным таким лезвием, вернуться без роскошной добычи было немыслимо. Очень жаль, что здесь невозможно было набрести на мамонта или хотя бы носорога. Посмотрел бы Тед на выражение лица Нойджела после того, как притащил бы на себе в лагерь тушу мамонта! Да этот мерзавец застрелился бы! И все — пистолет его, Теда. Да, пистолет бы не помешал. Пистолет — вот, где крылся источник истинной уверенности в своих силах и возможностях…

Но где взять такого зверя, чтобы заменил собою мамонта? С этим, пожалуй, будет трудновато. Это надо как следует обмозговать…

Тед прилег у огромного пня, в объятьях корней которого обмозговывать самые сложные задачи казалось делом до смешного простым и комфортным. Солнце, просачиваясь сквозь далекие кроны деревьев, ласково трепало его по щеке, уверяя, что решений любой из его проблем — такое множество, такая бесконечность множеств, что с ними можно и не спешить. Нежное пение птиц вторило солнцу. Вторил заверениям солнца и сам Тед. Что он, в самом деле, не решит такой простенькой задачки? Да тут бродят такие стада оленей, что их можно брать голыми руками. Вот он только отдохнет здесь еще с четверть часика и пригонит домой стадо… три стада оленей. Нойджел от зависти удавится на своем галстуке, а Роймонд… Хотя черт с ним, с Роймондом — он раздражал Теда куда меньше своего братца. Роймонд мог пока не давиться. Тем более что в их ситуации дополнительная пара мужских рук была отнюдь не лишней. Правда, Роймонд — это еще один едок, но с этим…

Тед проснулся уже под вечер. Очень хотелось пить: должно быть, день, которого он толком и не увидел, был довольно жарким. По дороге домой он завернул к водопаду и принялся жадно втягивать в себя воду — пока живот не вспучился и не прервал экзекуцию ледяной водой, отозвавшись в боку резкой пульсирующей болью.

Тед осторожно приблизился к краю леса. Классэны дожидались его вокруг костра. На этот раз они о чем-то вяло беседовали, а не пребывали в привычной неподвижности истуканов. Они как по команде выжидательно привстали, едва он попал в их поле зрения. Теду стало неловко от того, что, возможно, они все это время хлопотали по хозяйству, с тревогой за его жизнь ждали его с охоты, а он так бездарно провел день…

Его походка неожиданно для него самого вдруг утратила легкость и пружинистость. В ней ясно читалась усталость не жалевшего сил в поисках куска пропитания человека. Особого артистизма Теду и не потребовалось: его тело все еще было разбито от долгого лежания на жесткой земле. На долю секунды Тед даже ощутил острый прилив жалости к себе. Впрочем, а почему бы ему и не изобразить некоторую усталость? Эти бездельники тоже вряд ли озаботились какими-либо делами — дел-то как таковых и не было: принеси воды да дров и валяйся целый день в траве.

Слегка приволакивая ноги и скривив лицо в скорбной маске крайнего изнеможения, Тед приблизился к костру.

— Как охота? — поинтересовалась Сантра.

— Нет здесь ничего, — уныло развел Тед руками, мысленно поздравив себя с удавшейся театральностью жеста. — Меня это не удивляет. Может быть даже, мы вчера с Нойджелом убили последнего оленя… Привет, дорогая. Дай чмокну тебя в щечку. Господи! Что это у тебя с лицом?!

Левый висок и скула Линты были сплошным пятном гематомы с парой рваных порезов.

— Я упала. Зацепилась ногой за лестницу и упала. Ничего страшного. Уже не болит. Садись есть. Ты, наверное, проголодался за день.

Тед опустился на колени рядом с Линтой и, прижав на несколько секунд ее вялое тело к своей груди, вновь поднялся на ноги, чтобы отрезать себе ломоть покрупнее от туши оленя. Он действительно чертовски проголодался, но насколько чертовски — ощутил только теперь, в присутствии источающего головокружительный аромат мяса.

— А вы что же, совсем ничего не ели? — Тед обошел тушу кругом и обнаружил, что к ней никто не притрагивался: за исключением нескольких кусков, которые он лично вырезал, она была цела.

— Мы ждали тебя, — пояснил Роймонд.

— Так не ждали бы, а начинали. Знаете же: семеро одного не ждут.

— Но нас только четверо.

Тед внимательно посмотрел в глаза Роймонду и остальным — в них не было и капли насмешки.

«Иностранцы какие-то, — мелькнула у него догадка. — Иммигранты. Поэтому ни черта и не понимают моих присказок. Поэтому и имена такие странные. Не Линда, а Линта. Не Найджел, а Нойджел. Ну, точно — немцы какие-нибудь или скандинавы. Потому и не улыбаются — у бедняг же чувства юмора нет совсем. Да, тяжело быть немцем…»

— Хорошо, давайте есть.

Тед срезал каждому по полоске мяса размером с ладонь и нетерпеливым жестом пригласил всех начинать трапезу. Сам он впился в оленину с мучительным наслаждением: с каждым проглоченным куском чувство голода притуплялось, а пресыщение только наступало, и игра двух этих ощущений была сладостной и мучительной одновременно.

Уже почти расправившись со своей порцией, Тед заметил, что никто не ест. Классэны только делали вид, что едят: методично жевали один и тот же кусок, но глотать его и не думали. При этом они бросали на него косые взгляды и как-то слишком уж пристально посматривали на Линту.

— Милая, почему ты не ешь? — с металлом в голосе спросил Тед. — Почему никто не ест? Что вообще происходит?

— У меня еще болит челюсть — трудно жевать, — пояснила Линта.

— Я не голодна, — заметила Сантра.

Братья с извиняющимся видом пожали плечами, но объяснять ничего не стали.

— Пойдем. Я тебя очень ждала…

Линта потянула Теда за руку в направлении дома, заговорщически хохотнув. Из-за ушиба ее привычная улыбка съехала куда-то вбок. Вместо раздражающей декоративности в ней появилась беззащитность. На глазах у Теда проступили слезы умиления. Он послушно поднялся и проследовал за своей возлюбленной на второй этаж.

Он ощущал неведомую, непонятно как возникшую связь с этой загадочной девушкой. Интимной близостью эту зарождающуюся нить можно было только разрушить. Поэтому Тед просто лег на спину и притянул к себе Линту. Она запрокинула голову на его распростертую руку и придвинула для поцелуя правую щеку.

— Слушай, хотел спросить… — Тед осторожно ткнулся губами в ее висок. — Такие странные у вас имена. Вы — иностранцы?

— Нет, не иностранцы. Имена в самом деле странные? Мы сами выбирали.

— Сами?! — Тед чуть было не вскочил от подобной новости. — А при рождении тебя как звали?

— У меня не было имени. Я его сама выбрала.

— А фамилия?