Искатель, 2017 №8

Конечно, мир не мог не рухнуть, но это не была вина лично Теда — так почему на его долю выпали такие страдания? Чья это была вина? Да предыдущих поколений, не сумевших наладить воспроизводство и доставку продовольственных и промышленных товаров без участия человека. Вот воспроизводство развлечений они наладить смогли — честь им за это и хвала, — но хотя бы товаров первой необходимости — нет.

Тед честно выполнял свой долг члена социума: он проводил положенные часы в конторе, а иногда оставался попотеть на благо работодателя и сверхурочно. Правда, отцу выбранная Тедом профессия не пришлась по вкусу.

— Кому нужны эти юристы? — дребезжал он слабеющим с возрастом голосом.

— Выходит, нужны, раз платят такие деньги, — оправдывался Тед. — Эта профессия — путь к финансовой свободе. Я смогу купить все, что пожелаю. Не хочу отказывать себе в чем-то, как это пришлось делать тебе.

— Финансовая свобода и возможность покупать все, что ни пожелаешь, еще не означают личную свободу и возможность быть хозяином своих желаний. Да и просто хозяином самого себя. Наоборот, прежде чуждые тебе желания вытесняют из головы всякую более или менее достойную внимания мысль. Из машины дум и размышлений ты превращаешься в фабрику желаний. Ты превращаешься в человека другого порядка.

— Пап, тут два выбора. Либо я думаю о том, как добыть денег. Либо — как их потратить.

— Ты, бесспорно, прав. Человек — раб денежной составляющей жизни что так, что эдак. Но…

Тед молчал, ожидая, что отец предложит поистине уникальное решение этой дилеммы. Однако Миллер-старший тоже молчал, возможно пораженный отсутствием у него какого бы то ни было решения. Во всяком случае, никакого предложения он не озвучил, а лишь помрачнел еще сильнее.

— Куда ни плюнь, так попадешь в юриста или экономиста, — наконец выдавил он из себя. — А если завтра война? Юристов и экономистов в первые ряды умирать поставят, потому что стране, погибающей в огне войны, от них никакого проку. Единственная от них польза — служить пушечным мясом. Поступай ты на технолога, а? Или биолога. Врача. Это тебе в жизни обязательно пригодится. А как тебе поможет выжить знание корпоративного права?

К сожалению, так оно и оказалось. Если бы Тед был инженером или врачом, его шансы на выживание были бы существенно выше. Он сумел бы наладить приемлемый быт даже в негостеприимных горах. А оказалось, что он даже за собой следить не в состоянии, не говоря уже о доставшейся ему по счастливой случайности хижине.

— Все считали наше поколение потерянным, — вспоминались в связи с этим слова отца. — Но ваше — еще более потерянное. Если в дни моего детства были утрачены моральные ориентиры, то нынешнее поколение детей лишено и элементарной бытовой самостоятельности, начиная с умения завязать шнурки или развести костер.

Однако Тед оснований винить себя не видел, поскольку винить себя у его поколения считалось дурным вкусом и последним делом. К тому же — повторимся — Тед был честным по отношению к социуму: он выбрал одну из предложенных обществом профессий и один из предложенных им же образов жизни.

И только отец считал себя обманутым.

— Это раньше рожали трудовой материал, — кипятился он. — А теперь рожай личность! И тут выясняется, что быть личностью никто не хочет. Слишком это хлопотно…

— Пап, всякий человек отлит по лекалам своей эпохи. Поэтому с наступлением новой эпохи он теряется, чувствует свою ненужность — как в эпоху цифровой связи чувствует свою ненужность дисковый телефон или в эпоху компьютеров — пишущая машинка.

— То есть я дисковый телефон? Пишущая машинка? Старый хлам, одним словом?.. Нет, нет — не возражай. Сравнение в точку. Думаю, если бы я был тобой, а ты — моим отцом, у нас сейчас происходил бы точно такой же разговор. Это не мы разные. Это разнятся эпохи, которые нас сформировали.

Главное, считал Тед, это то, что он был честным по отношению к себе: он хотел проводить все свободное время со своей любимой игрушкой, компьютером. Это был его свободный выбор, ничем не отличающийся от выбора миллиардов людей по всей планете. Ему не нужна была семья. Семья — это сложности, головная боль, постоянные оправдания за свое несовершенство. Поэтому семьи в его жизни не было. Как не было и отношений или детей. Завести компьютер, а не семью и детей — таков был свободный выбор миллиардов, и они охотно уважали подобный выбор друг друга.

Именно на этих двух выборах — ненужная профессия и изолированное существование — и была построена его жизнь. На этих двух несложных выборах зиждилась жизнь миллиардов. В итоге они стали двумя китами, на которых отправился в плавание к неизвестным берегам остров «Цивилизация».

Вскоре выяснилось, что киты оказались надувными игрушками, не способными выдержать тяжесть колоссального образования, представлявшегося островом, но в действительности являвшегося целым материком. Человеческая история была его материковой плитой, на которой покоились отложения отдельных эпох. Некоторые из этих отложений были монументальными скальными нагромождениями, некоторые — плодородными почвенными слоями, прочие — затхлыми болотными наносами. Человеческая мысль была животворными реками и открывавшимися лишь избранным глубокими озерами. Желания и страсти человека были воплощены в населявших материк растениях и животных, то произрастающих и бегающих в изобилии, то стыдливо скрывающихся от любопытных глаз в укромных уголках. Человеческие глупость и слабость шастали по материку в виде эпидемий, поражающих самые крепкие умы и самые твердые сердца и обращающих их в бестелесный туман и чахоточную изморось, не способные быть живительным дождем.

Надувные киты быстро дали течь, поскольку ушедшие в себя и в виртуальные миры люди бросили реальный мир на самотек. А рукотворному миру, чтобы выжить, требуется направляющая рука, которая сжимает не джойстик, а кнут, не мышку, а молот, которая лежит не на костяшках клавиатуры, а на пульсе времени. Рука, в которой воля к действию гонит по сосудам кровь, а не рука, в которой вены наполнены безжизненным раствором отстраненности.

— Воля к действию?.. — недоумевающе пожимал плечами Тед. — Но воля же бывает разной. Воля к действию. Воля к бездействию. Воля к чему-то и воля ни к чему. Чем моя воля хуже? Я живу в себе. Я живу для себя. Никому не мешаю. Никого не стесняю. Ни вреда, ни пользы от меня никому нет.

— Выходит, что и тебя нет, — апеллировал неугомонный Миллер-старший. — В который раз уже убеждаюсь…

— В чем?

— Каждый человек по-своему уникален. И по-своему бесполезен. Вот в чем.

— Не любишь ты людей, папа.

— Это я-то?! — отец находил подобные замечания чертовски несправедливыми. — Я люблю человека! Но его так трудно любить… Он делает все возможное, чтобы моя любовь к нему не состоялась. Я иду к тебе с правдой, а ты воротишь нос. Да-да, воротишь! Мы нелюбим правду, потому что привыкли жить иллюзиями. Ими жить проще. Они — основа нашего внутреннего комфорта. Ими выстлано наше ложе самоуспокоенности.

— Да, самоуспокоенности… И что? У меня есть я. На что мне еще этот мир? С чего мне за ним следить и о нем беспокоиться?

— Вот… Если мир не нуждается в тебе, это еще полбеды. Беда — когда ты не нуждаешься в мире. Когда человек перестает интересоваться миром за окном, этот мир очень скоро напомнит о себе. Но это будет уже не тот мир, которым ты его знал, когда отвернулся и задвинул шторы. Он не будет осторожно стучаться в стекло, а высадит окно и ворвется в комнатку твоей жизни смертоносным торнадо. Это будет торпедной атакой. Взятием на абордаж. Но без проявлений милосердия и жестов благородства. Ты станешь мухой, а новый мир — пауком, в сетях которого тебе предстоит превратиться в мумию с высосанными соками и парализованной душой. Правда, к этому моменту души как таковой в тебе уже и не будет.

— Что значит «души не будет»? Что за слова такие, папа?

— А то и значит, что человек отказывается от души, когда уходит в себя. Душа дана, чтобы чувствовать мир. Это связующее звено между миром и нами. Наш «интерфейс» — если тебе это слово понятней. Если ты не взаимодействуешь с миром, этот «интерфейс» отмирает. Это не технический прибор, который тем лучше сохранится, чем меньше им пользуешься. Это прибор бестелесный — у него нет оболочки, которую можно законсервировать, убрать в коробочку с пенопластом и залепить для надежности скотчем. Без использования он приходит в полную негодность.

— Пап, все будет нормально. Потому что я так хочу. Вот и все. Не переживай.

— Сынок, «потому что я так хочу!» или «я так сказал!» — аргументы в семейных спорах, но не в спорах с Судьбой.

— Господи, кому нужны твои размышления о душе, о Судьбе? Здесь не читательский клуб!

— А ты прав. Будь ты читателем, ты бы меня понимал. Быть читателем — это тоже определенный талант. Не всякий, кто регулярно берет в руки книгу, — читатель. Читатель — это состояние души.

— Пап, я игрок. У меня нет состояния души. У меня есть состояние тела. И состояние духа. Мне хватает…

Теперь-то Тед готов был отдать последнее, только бы вышло совсем не так, как предсказывал отец. Он бы с радостью стал пожизненным членом любого литературного общества, даже поэтического, хоть и ненавидел поэзию за то, что она была вне его понимания. Он даже ловил себя на мысли, что был бы не против, если бы компьютер никогда и не был изобретен, раз тот явился причиной всех его радостей, но затем — и страданий.

Вне виртуального мира тело у Теда, как быстро выяснилось, было вялым и дряблым, а вовсе не могучим, как ему представлялось, когда он дробил голыми руками кости рисованных монстров. Твердостью же духа он мог посоперничать разве что с истеричкой, но никак не с бойцами, способными поглумиться над собственной болью и причинить еще большую боль врагу.

Для Теда и многих других все произошло как-то слишком внезапно. Одномоментно. Знакомый мир проводил их утром на работу, а к вечеру его уже не было и в помине. Тед чувствовал себя обманутым там, где никак не ожидал подвоха. Будто лучший друг предал его в самой циничной форме. Друзей как таковых у него не было, но если бы были, то это выглядело бы именно так, решил для себя Тед: ты протягиваешь руку, а тебе в нее харкают. Даже не плюют, а именно харкают. Чтобы ты содрогнулся. Прочувствовал унижение. Именно прочувствовал, а не просто почувствовал.

В тот вечер, возвращаясь домой, Тед останавливался в нескольких супермаркетах, но так нигде ничего и не смог прикупить себе на ужин. Супермаркеты были разграблены. Выпотрошены пронесшейся по ним несколькими часами раньше ордой, в которую превратились законопослушные жители Портленда. Ни персонала, ни полиции в магазинах не было. Сквозь выбитые окна, через которые новые варвары растащили товары, задувал невеселый ветерок. Он грустно перелистывал на полу блокноты и книги, перекладывал с места на место бумажки, сгонял в углы шарики «Читос» и перешептывался под потолком с налитыми гелием сердечками и собачками.

Местный магазинчик четы Джонсон встретил Теда замком на дверях и дулом помпового ружья в окне.

— Раньше все были сами по себе, — любезно объяснил через стекло мистер Джонсон. — Теперь каждый за себя. Как говорится, ничего личного, мистер Миллер, но мне ваши деньги теперь без надобности: конец света на носу.

Какой-то особой радости от новости, что за ночь магазинчик Джонсонов постигла участь всех других магазинов города, а по пояснице мистера Джонсона хорошенько прогулялись прикладами ружья мистера Джонсона, Тед не испытал. Свалившаяся на город напасть напрочь вытеснила из его сознания мстительность и злорадство. Эти чувства — для более или менее сытой и размеренной жизни, а не для моментов, когда жизнь висит буквально на волоске.

В качестве сообщества сосуществующих друг с другом людей город доживал последние дни. Лица более не были способны даже на дежурные улыбки. Соседи и друзья здоровались теперь друг с другом с каким-то незнакомым им раньше усилием, превозмогая себя. Каждый присматривался к окружающим с подозрительностью и тревогой.

Из новостей в интернете и обсуждений на форумах Тед понял, что бежать некуда. Обрушившееся на Портленд безумие творилось повсюду. Оно пронеслось цепной реакцией по всему свету, когда в какой-то момент в мире юристов, актеров, экономистов и социологов вдруг возник острый дефицит грузчиков, экспедиторов, монтеров и прочих «синих воротничков». Некому стало развозить товары по магазинам. Некому стало наполнять товарами склады. Некому стало товары производить.

В одночасье рухнула система, обслуживавшая человечество на протяжении тысячелетий. Она была не в состоянии функционировать и дальше, когда отдельные ее составляющие просто-напросто исчезли. Цепь с выбитыми звеньями — более не цепь, а мишень для насмешек.

— Прекрасен мир, в котором никто ничего не делает и не умеет делать! — саркастически подмечал в свое время Миллер-старший, но Тед не придавал этим словам должного внимания: ему казалось, что в отце говорит обыкновенная старческая ворчливость, причем говорит совершенно не по делу.

Но отец оказался не ворчуном, а провидцем, хотя, чтобы отличить одного от другого, зачастую требуется бодрящий катаклизм, хорошенько встряхивающий умы и приводящий в чувство похлеще нашатыря. Теперь-то провидцем мог стать каждый — настолько очевидной и пугающей была действительность: целые страны приходили в упадок, когда-то процветающие города сдавались неуправляемым мародерам, никто не помнил, что значит «любить», но все знали, что значит «ненавидеть».

Через несколько дней прекратилась подача электричества и воды. Но самый большой дискомфорт Теду доставлял голод. Он наведался в пару разграбленных супермаркетов, где ему удалось наполнить большую коробку рассыпанными по углам шариками «Читос».

— Мы, люди, существа физиологические, — вспомнились ему слова уже давно покойного отца. — Поэтому желудочный сок вырабатывается у нас регулярно. А вот мысли — это уже кому как повезет. Без дров для разума мы можем обходиться запросто, чему ты — отличный пример, а вот без дров для желудка — никак.

На пятый день питания исключительно «Читос» Тед с ужасом заметил, что его кожа приобрела выраженный оранжевый оттенок. Не только пальцы рук, которые нечем было отмыть, а вся кожа — лицо, уши, шея, грудь… От мысли о том, что он может обнаружить ниже пояса, Теда передернуло, поэтому обследовать себя дальше он не стал. Не укрылась его канареечная внешность и от окружающих.

— Эй! Ты чего такой… странный? У тебя гепатит? — окликнул его какой-то парень в полумертвом лабиринте деловой части города, куда Тед заехал, чтобы наведаться в свой офис: ему вдруг вспомнилось о припрятанных в кладовке банках кофе и сахаре.

— «Читоса» переел. Жрать совсем нечего, — охотно пожаловался Тед, надеясь на сочувствие, а может, даже и на что-то более существенное: в руках у парня был пакет, в котором притаилось несколько палок французского багета. — Я прямо чувствую, как этот оранжевый соус бродит у меня по венам…

— Пацаны, скорее жмите сюда! — неожиданно заголосил парень. — Тут чувак, откормленный на «Читос»!

На его крик из-за угла выскочили десятка полтора человек с недобрым азартом в глазах. Вместо багетов в руках у них были заточенные куски арматуры и топоры. Тед понял, что сейчас его будут есть: вместо воды по городу который день циркулировали слухи о каннибализме. Не теряя ни секунды, он бросился к своему внедорожнику.

За Тедом, пытаясь поразить его своей меткостью в метании арматуры, ринулась вся толпа. После того как внедорожник сорвался с места, гонка, несмотря на ожидания Теда, не прекратилась. В распоряжении преследователей оказался целый автопарк, и кавалькада разномастных машин с бесшабашным улюлюканьем устремилась по ежащимся от нехорошего предчувствия улицам Портленда.

Поначалу Тед попытался просто оторваться от преследователей и затеряться в многочисленных улицах и переулках, но сделать это ему не удалось. Гонка продолжилась за пределами города. Внедорожник вынырнул на шоссе, ведущее на восток, к увязшим в снегах хребтам Каскадных гор, и Тед вдавил педаль газа так, что свело ногу.

Преследователи остались далеко позади. Чтобы окончательно отделаться от них, он юркнул в одно из ответвлений автотрассы, ведущих на юг, прочь от неприветливых вод реки Колумбия. Из асфальтовой дорога быстро превратилась в грунтовую, и Тед сбавил скорость, чтобы поберечь машину. Дорога запетляла, то и дело выскакивая к краям все более крутых обрывов, глубину которых так и подмывало измерить неизвестно как возникшим шальным желанием сигануть вниз.

Тед заглушил двигатель на одной из обзорных площадок и уставился на завораживающий вид раскинувшейся внизу долины. Глаза его видели каждую деталь панорамы, но вот разум был слеп, поэтому хоть Тед и вглядывался пристально в окно, он не видел в нем ничего.

В чувство его привел скрежет гравия под множеством колес: его преследователи не смогли отказать себе в удовольствии допечь свою жертву до конца.

Внедорожник Теда рванул с места испуганным зайцем. В свое спасенье Тед уже не верил, но что-то в нем заставляло его бороться за жизнь до конца. Через двадцать минут выжравший все топливо мотор заглох и погоня продолжилась по заросшему ольхой склону, раздраженному появлением большого числа излишне непоседливых и суетливых людей. Он вырывал у них из-под ног нетвердо сидящие камни, цеплял корнями деревьев и что есть силы хлестал ветвями. Веселого улюлюканья более не слышалось. Раздавалась лишь брань — игра преследователям явно наскучила, и они желали завершить ее как можно скорее.

Тед чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. От вселившегося в него ужаса он оказался в состоянии ступора: теперь решения за него принимал не разум, а инстинкты. Он бежал, более не осознавая, что делает. Он даже закрывал глаза, чтобы забыться, упасть и умереть. Но сделать это было не так уж и просто — внутри него ожил кто-то, кого он не знал, и этот человек теперь распоряжался его телом по своему усмотрению. Он гнал это тело вперед. Он был глух к мольбам Теда, легкие которого разрывали спазмы и колени которого были разбиты в кровь от бесконечных падений.

Неожиданно перед ним выросла отвесная стопятидесятифутовая стена серых скал. Тед хотел обессиленно прижаться к ней и зарыдать. Но тот, другой, Тед не дал ему проявить слабость. Он толкнул его в загривок и заставил карабкаться вверх по едва заметным уступам. Снизу слышались злобные крики разочарованных охотников, но никто из них последовать за Тедом не решился.

Наконец, сам не понимая как, он добрался до верхнего края каменной стены и повалился навзничь, теперь уже окончательно обессилевший. Перед ним простиралось безмолвное горное плато. Он был вне опасности. По крайней мере, на ближайшее время.

3

— Ну, как дела, Тед?

— Нормально. Жизнь — дерьмо, а я в ней та самая яма, куда все стекает.

Тед определенно влюбился. В разговорах с Линтой он старался сверкать остроумием. Эта девушка зарядила его неведомой ему ранее энергией и жизнерадостностью, но какие чувства вызывал в ней он? Этот вопрос и ответы, которые он сам давал на него, отравляли Теду душу. Внешне Линта была с ним очень приветлива. В близости ему не отказывала и даже поощряла ее. Но у Теда создалось впечатление, что близость для нее — лишь один из пунктов в расписании дня, как чистка зубов или ужин.

«Что ж… — понимающе заключил он. — У нас с ней разница больше двадцати лет. И у нее наверняка «там» кто-то остался… Так чего роптать? Пользуйся тем, что она может тебе дать, болван, и не требуй того, чего дать именно тебе она не в состоянии».

Четверка вновь прибывших, носивших звучную, но необычную фамилию Классэны, быстро освоилась на новом месте. А вот Теду в их компании освоиться никак не удавалось. Все четверо относились к нему подчеркнуто дружелюбно, но без сердечности. Так относятся к партнерам по бизнесу, но не к друзьям. Более того, чем дольше Тед наблюдал за ними, тем больше укреплялся во мнении, что и в отношениях между собой они проявляют какую-то искусственную нежность, что предназначены проявления братской и сестринской любви именно для его глаз, а не для них самих. Но в чем именно было дело, ему оставалось только гадать. Была ли причина в незримом соперничестве, берущем начало в их детстве? Или в простой человеческой усталости друг от друга?

Но следующее открытие поразило Теда еще больше. Он заметил, что, когда его нет поблизости, никто из четверки и вовсе не общается друг с другом. Никто не открывал рта. Большую часть времени они проводили, замерев истуканами или греющимися на солнце ящерицами. У Теда сложилась твердая уверенность, что Классэны вспоминали о нем, лишь когда он появлялся в их поле зрения, и тогда… тогда для него устраивался целый спектакль. Все принимались хлопотать по хозяйству, а если не могли придумать себе занятие — бесцельно ходили по траекториям, напоминавшим правильные геометрические фигуры. При этом Тед был уверен, что двигаются они по странным траекториям, совершенно не осознавая этого. При его появлении у них находились и темы для разговора, и они начинали вести долгие беседы. Настолько долгие, что Тед не выдерживал и отправлялся прогуляться, а к своему возвращению находил все ту же молчаливую, безжизненную компанию, которая при его повторном появлении волшебным образом преображалась.

Их разговоры между собой не просто утомляли его. Ему от них делалось не по себе. Казалось, тема для разговора выбиралась ими в произвольном порядке — они будто тыкали пальцем в перечень слов, а дальше… дальше начиналось самое необъяснимое. Они словно не собственные мысли выражали по тому или иному поводу, а зачитывали отрывки тематических статей из разных источников и таким образом оппонировали друг другу. Наличие столь разнообразных и глубоких знаний у подростков было пугающим.

«Жуть какая-то, — думалось ему. — Не нормальные дети, а вундеркинды. Или профессора, прикидывающиеся детьми… Жуть, жуть, жуть!..»

Летом единственной проблемой выживания на плато была еда. По счастью, в чемоданчиках у Классэнов оказался большой запас пакетов с растворимыми супами. Но самое главное — у них были зажигалки.

Поначалу отведать наваристого зеленого пюре из котелка, унаследованного Тедом от предыдущего хозяина хижины, все четверо отказались. Их отказ Теда не удивил — возможно, ребята прибыли сюда прямиком не только из дорогого магазина, но и из хорошего ресторана. То же самое повторилось и на ужин.

Но когда все четверо заявили, что не голодны, и за завтраком следующего дня, Тед посмотрел на них так, что они тотчас схватились за ложки и, давясь и отчаянно кашляя, вычистили котелок до дна.

Через два дня Тед обратил внимание, что никто, кроме него, не пользуется единственной пластиковой канистрой с водой — замечать уровень воды было совсем нетрудно.

«Брезгуют…» — заключил Тед.

Как подступиться к этой теме в разговоре с Классэнами, Тед не знал, но тут подвернулся удобный случай.

Роймонд порезался об острый сучок в импровизированной стене первого этажа. Рана была неглубокой, но на всю ладонь. Все члены семейства Классэнов собрались вокруг Роймонда и с любопытством разглядывали порез, не предпринимая никаких действий, чтобы продезинфицировать и перевязать рану.

— Помочись на порез, — настоятельно сказал Тед, чувствуя свою ответственность за здоровье подростков.

— Э… Я сейчас не хочу, — Роймонд спрятал руку за спину.

Тед только покачал головой и, не говоря ни слова, ушел. Через несколько минут он вернулся с листом подорожника.

— Плюнь! — приказал он Роймонду, протягивая к его губам подорожник.

— Нечем, — хрипло отозвался тот. — У меня в горле пересохло.

— Тогда ты плюнь, — Тед сунул лист под самый нос Нойджела.

— У меня тоже пересохло, — отшатнулся тот.

Линта и ее сестра молча покачали головами.

— Тогда жуй! — Тед запихнул лист Роймонду в рот.

Роймонд тщательно заработал челюстями, после чего продемонстрировал всем пустой рот.

— Идиот! — беззлобно прокомментировал Тед. — Я сказал «жуй», а не «глотай». Надо было только разжевать. Ладно, сейчас еще принесу. А вы, дети города, хорошо запомните это растение — мало ли что…

Тед уже направился было к тому углу поляны, где рос подорожник, но тут его кольнула мысль, что именно сейчас — лучший момент поговорить о канистре с водой.

— Слушай, Роймонд… Я, конечно, и сам мог бы тебе на рану помочиться. И плюнуть на подорожник… — В его голосе быстро набирало силу раздражение оскорбленного самолюбия и еще не проявленного, но уже уязвленного самопожертвования. — Народ, я обратил внимание, вы брезгуете пить из моей канистры. Только чего не подумайте — я вас не осуждаю. Но я вот эти две канистры наберу. Они будут ваши. Я ими не пользовался. Только пейте, хорошо?

К следующему утру рана Роймонда затянулась. От нее осталась лишь тоненькая полоска шрама.

— Хм… — озадаченно нахмурился Тед, рассматривая его ладонь. — Отличный у тебя организм. На мне в твои годы тоже все заживало как на собаке. Это теперь любая болячка, что раньше проходила за два дня, будет напоминать о себе месяцами. И все же… Чтобы порез затянулся за одну ночь и даже корки не было… Как такое может быть?

— Я не знаю, — пожал плечами Роймонд. — Я в этом не разбираюсь. Но если хочешь, разберусь.

Тед нахмурился. Как мальчишка собирался «разобраться» в этом несколько странном деле? Резать себя, пока не установит причину сверхзаживляемости своих ран?

— Не стоит, — уклончиво ответил Тед, хоть его и разбирало любопытство; однако он предпочел убедить себя, что причина феномена ему известна: — Наверное, дело в траве.

— Пусть в траве, если тебе так удобнее думать, — ответил Роймонд.

Подобная проницательность смутила Теда. Он покосился на подростка. Но тот ничем не выдал, что, возможно, подтрунивает над ним.

И все-таки Тед был рад внезапному появлению этой четверки. Хоть он и успел смириться с одиночеством, дни теперь не сводили его с ума своим однообразием, а ночи в лишенном окон доме не пугали живой, вязкой тьмой, заставлявшей его воображать себя пленником пещеры в чреве Земли, который больше никогда не увидит солнца.