Помоги проекту - поделись книгой:
— Это не тот вопрос, историю которого следовало бы знать! Ты поверь: это вредно. А поймешь потом.
— Так, пап, как говорится, и жить вредно, — хихикнул Тед. — От этого умереть можно.
— Тонкость юмора — еще не гарантия его качества. — Было заметно, что отец едва сдерживается, чтобы не отвесить своему непутевому отпрыску смачный подзатыльник — верный знак того, что дискуссия переходит в спор, а тот в свою очередь вот-вот перерастет в рукоприкладство. — Жить не вредно. Жить приятно. А умирают оттого, что организм имеет ограниченный ресурс действия, или оттого, что этим ресурсом не пользуются. Ты хочешь об этом поговорить поподробнее?
— Уже нет.
— Ты когда-нибудь слышал об Обломове?
— Обломов, Обломов… Что-то знакомое… Это русский хоккеист?
— Персонаж. Он перестал быть человеком на физиологическом уровне и превратился в предмет мебели.
— Это интересно.
— Чрезвычайно.
— Пап, мне не нравится твой сарказм. Я вот против предметов мебели ничего не имею. Это прикольно.
— Я тоже ничего не имею — боже упаси! Но знаешь, чем все закончилось? Он умер в расцвете лет. Потому что человек не может существовать в качестве мебели или еще какого предмета. Хотя кто только в человеческом обличье не рождается… Ты вот — амеба в человеческом обличье. Мы не выбираем, кем родиться. Однако кем стать, выбираем уже мы. Твое кредо — апатия, бездействие, растворенность в творениях других людей. Творения одних людей подчиняют себе других. Казалось бы, как такое вообще возможно, чтобы творение одного человека командовало другим человеком? Но оказалось, возможно. Возможно… Хорошо быть простой рабочей машиной. Особо не заморачиваться интеллектом, зашибать деньгу и знать, что в ближайшие выходные посмотришь очередной фильм-ширпотреб. Хорошо быть творцом фильмов-ширпотребов. Особо не заморачиваться интеллектом, зашибать деньгу и знать, что в ближайшие выходные твое творение посмотрят миллионы рабочих машин, которые зашибали деньгу всю неделю, чтобы принести ее тебе в дар. Роль творца тебя не привлекает. Остается роль раба…
Отец, пытаясь хоть на несколько часов вырвать сына из цепких объятий его нового увлечения, пускался на всевозможные хитрости и даже переступал через самого себя.
— А давай позовем соседских ребят и сыграем в прятки, а? Что скажешь? — предлагал он.
Но сын не поддавался:
— Зачем нам их звать? У них свое детство, у нас — свое. К тому же ты терпеть не можешь бардака в квартире. Помнишь, как ты орал, когда мы с Салли и Бобом играли тут в прятки и чуть не разбили телевизор? Сам же запретил в подвижные игры дома играть. Ты только прислушайся, как в последнее время тихо стало. Дети Стивенсонов у нас над головой больше с ума не сходят. Все за компьютерами сидят. Ты же всегда о тишине и мечтал?
Отец мрачнел, но вскоре загорался новой задумкой:
— Смотри, все вышли на улицу гулять. Первый снегопад!
— А я не хочу быть как все, — бросал Тед, не отрываясь ни на секунду от монитора: что могло быть интересного на скучнейшей в мире улице, когда на экране шла война с поработителями галактик?
— Хм, только что был вполне доволен тем, что он как все… Знаешь, иногда мы желаем быть не такими, как все, совсем не в том. Совсем не в том… — бубнил себе под нос отец, но вслух бодро призывал: — Хорошо, будь как я!
— Это как?
— Не как все. Гуляй даже в самую скверную погоду. Радуйся небу и солнцу, которые создал Господь, а не иллюстратор-программист. Вкушай запах пота от трудов истинных, а не вкушай развлечений нечестивых, уводящих от бытия к истинам ложным.
— Ну, ты, пап, прямо как преподобный Колтрейн, — прыскал Тед.
— А для тебя и преподобный Колтрейн уже не авторитет?
— Авторитет… — виновато опускал взгляд Миллер-младший.
Однако увещевания отца были столь же тщетными, что и попытки кошки вырыть ямку в паркете. Тед не внимал отцовским страхам. Они казались ему не только смешными, но и несуразными.
Тед не просто многого не понимал из того, что говорил отец, а именно старался не понимать. А если понимал, то всячески уверял себя, что все не настолько страшно и серьезно, как представляется родителю.
— Пап, я своего мнения никому не навязываю, но и расставаться с ним не собираюсь. Просто мы смотрим на мир с разных точек зрения.
— Пофигизм или самонадеянность — еще не точка зрения. А даже если и точка зрения… Иная точка зрения — это мешающая видеть точка глаукомы.
— Когда же я уже вырасту… — вздыхал Тед. — Почему я так долго расту? Когда я наконец стану взрослым и не должен буду ни перед кем отчитываться?
— Природа дает столь долгий период взросления человеку для того, чтобы родители и дети могли привязаться друг к другу. Это делает людей сплоченными и потому — сильными. Совместные узы — самые крепкие. Они связывают даже людей, ненавидящих друг друга. Пока взрослые спорят друг с другом за детей, эти самые «цветы жизни» превращаются в сорняки. Бунтарство? Ну, скажем, неуважение к старшим свойственно любой эпохе, но вот какие формы оно принимает, зависит уже от нас, от мира, который создали мы, чересчур взрослые, возомнившие себя взрослыми… Современным детям не позавидуешь. Кто-то так боится конкуренции с ровесниками, что предпочитает проводить все свободное время дома, уходя в мир компьютеров. Те же, кто не боится, смело бросаются в этот мир, но делают его лишь более жестоким и все менее привлекательным для остальных детей.
В какой-то момент отец переходил на дискуссию с самим собой, и Тед облегченно вздыхал, вновь погружаясь в завораживающий мир спецэффектов, супергероев и пустого разума. Его разум стремился именно к этому — выпотрошенности от всякой значимой мысли, пустоте, которая была его нирваной, никчемности бытия, которая была свободой от бытия.
Но больше всего он стремился к свободе от отцовской опеки, тяжелой ладонью лежащей у него на плече. Эта ладонь то и дело сжималась, впиваясь в разрываемые болью ткани сознания. Но даже и в состоянии покоя она напоминала о своем присутствии этой тяжестью, что была уже давно не теплой, а сковывающей и даже раздражающей.
Теду казалось, что ворчливость Миллера-старшего самым непосредственным образом связана с разводом родителей. Он считал так: у людей, жизнь которых не наполнена личным счастьем, она наполнена борьбой с тем, что они считают злом, но только счастливым людям должно быть дозволено бороться за счастье других, раз только им и известен его секрет.
Но как же Тед был не прав… Увы, не прав… Только вот неправоту свою он осознал слишком поздно.
2
Но сейчас ему снилось не прошлое. И не будущее из прошлого, ставшее настоящим. И даже не океан. Ему снилась красная куница. Не рыжая, не кирпичного цвета и не гранатового. А алая. Алая, как закат равнодушно уходящего солнца, которому все равно, застанет ли оно вас завтра в живых.
Куница нетерпеливо пританцовывала, как уже давно мнущийся у туалета посетитель. Спина ее то вздымалась, то опадала, а зубы щерились в оскале. Казалось, она хочет предупредить о чем-то Теда, и его непонятливость сводит ее с ума. Или она насмехалась над ним и этот оскал был просто призван придать ее мордочке схожесть с человеческой улыбкой?
Тед кричал ей, подзывал к себе, задавал вопросы, но ответа не было. Куница продолжала свой бесноватый танец.
Вдруг она остановилась, подалась назад и вперилась в Теда испуганными глазками. До него донесся ее голос. Не лай и не кряхтенье, а членораздельная человеческая речь:
— Какой красавчик. Можно тебя поласкать?..
И в то же мгновенье она коснулась его груди… человеческой рукой! Он не видел этой руки, поскольку куница не позволяла ему отвести от себя взгляд, но он прекрасно чувствовал пальцы, теребящие ткань его рубашки. Это не могла быть лапа зверя!
Странное дело, подумалось Теду, если куница говорит и ластится к нему, то почему челюсти ее сомкнуты, а сама она по-прежнему в десятке шагов от него? Все это было очень странным. И жутким.
— Что за чертовщина? — выругался Тед. — Убирайся!
Рука скользнула глубже в расстегиваемый ворот рубашки. От неожиданности и испуга тело Теда напряглось до судорог в мышцах, он замычал, и тут глаза его открылись сами собой.
Дневного света, проникавшего внутрь через прорезь в полу, едва хватало, чтобы видеть обстановку комнаты ненадежными контурами крадущегося сумрака.
Тед вспомнил, где он, и почти уже застонал, чтобы выразить в долгом, мучительном стоне одолевавшее его отчаяние, но вдруг ощутил на своей шее шумное дыхание склонившегося над ним человека. Тед вскрикнул и отпрянул.
— Я тебя напугала? — раздался игривый голос куницы.
Тед всмотрелся. Нет, это была определенно не куница — если только речь не шла о какой-то лесной ведьме, которая могла принимать образ то диких тварей, то людей. Это была девушка, судя по голосу — лет двадцати с небольшим.
— Ты кто? — едва слышно пролепетал Тед, так тихо, что ему стало боязно, что ведьма-куница его не расслышала и ему придется повторить вопрос.
Он попытался выскользнуть из-под сидевшей на нем наездницей незнакомки, но ее невероятно сильные руки прижали его к матрасу. Если бы не мягкость и упругость их кожи и тканей, Тед решил бы, что это не руки, а две стальные трубы. То ли инстинкт самосохранения, то ли ужас заставили его повторить свое первоначальное движение.
Раз за разом эти странные руки терпеливо возвращали его в исходное положение. Борьба была молчаливой, но упорной. Наконец Тед сдался. Дыхание ускользало от него, как обмылок — от обильно смазанных растительным маслом рук. Дыхание девушки же было ровным и спокойным.
«Совсем я ослаб, — Тед с удивлением заметил, что его привычная жалость к себе сменилась отвращением. — С девчонкой справиться уже не могу…»
— Вот так… — одобрительно зашептали губы рядом с его губами.
Руки принялись стаскивать с него одежду. Тед с готовностью помогал им. Он моментально забыл, кто он, где он и что ему пришлось пережить за последние месяцы. Для него существовала лишь эта девушка и яростное желание, растекавшееся по его нервным окончаниям горячим потоком, проникающим в каждый клочок тела.
Тед зарычал, подбадривая себя, словно опасался, что запал может в любой момент угаснуть и невероятное романтическое приключение обернется до банальности невероятным конфузом. Он навис над полностью податливым и предупредительным телом незнакомки. Его собственное тело превратилось в разрастающуюся в своей мощи машину удовольствия. Глаза закрылись сами собой. Лицо вытянулось, обратившись в радостную морду пса, которого ласково треплет нежная рука обожаемого хозяина.
На ум отчего-то пришли стихи, написанные им в далекие времена юности, когда цинизм еще не победил в нем наивность и романтичность и когда любовь была чудом, а не прелюдией к постели. Строчки вспоминались с удивительной легкостью, и Тед с удовольствием принялся декламировать их про себя:
Он снова начал задыхаться, но это его совсем не пугало. Он был уже у цели своих стараний и желаний. В самый ответственный момент он дернулся, чтобы ловко выскользнуть из объятий своей соблазнительницы, но та вдруг крепко оплела его руками и ногами, не оставив никакой возможности вырваться.
Тед застонал и, сдавшись, повалился на нее. Что-то защелкало. У Теда возникла твердая уверенность, что щелчки исходили из самой девушки. Он замер и прислушался ко все еще продолжающемуся, но быстро ослабевающему звуку.
«Что тут может клацать? Какая-нибудь железяка в кровати, которая раньше никаких признаков своего существования не подавала?»
Несколько мгновений протекли в полной тишине. Теду никак не удавалось собраться с мыслями. Ни по поводу того, что предстоит далее. Ни относительно появления здесь нежданной чаровницы.
— Меня Линтой зовут, — девушка заговорила первой. — Что там с твоим именем?
По лицу Теда пощечиной прокатилась волна жара. Его дыхание непроизвольно ускорилось. От злости на себя он тихо чертыхнулся.
— Меня — Тедом… Тедом Миллером, — наконец выдавил он из себя.
— Очень приятно, Тед. Давай одеваться: на улице давно полдень.
Тед отделил из кома сваленной на полу одежды ту, что принадлежала девушке со странным именем Линта. Одежда еще хранила в себе фабричные запахи обработанной краской ткани. Тед уже успел забыть о существовании подобных запахов. В букете, исходившем от его собственной одежды, доминировала оглушающая нота давно не мытого тела.
Тед пересел на стул и принялся торопливо одеваться, мешая себе порывистыми, плохо выверенными движениями, в которых сквозила эмоциональность подростка, а не спокойствие дошедшего до экватора рациональной жизни мужчины. Спуститься вниз Тед тоже поспешил первым.
У люка его остановила мысль, которой до этого никак не удавалось сформироваться в сознании, ошеломленном только что пережитой сценой пробуждения и страсти.
«Я же вроде затаскивал лестницу внутрь…» — Тед обернулся на незнакомку, но та была занята последними деталями своего туалета и его вопросительного взгляда не заметила.
Крадучись, он спустился до половины лестницы. Внизу были еще три человека. Они были заняты тем, что вязали подобие плетня по периметру первого этажа, который был обозначен лишь столбами, поддерживающими пригодную для жилья верхнюю часть строения. Когда-то это был полноценный дом: глубокие раны, оставленные в несущих брусьях гвоздями, свидетельствовали о том, что нижний этаж первоначально был обшит досками.
Правда, когда дом обнаружил Тед, досок уже не было, как не было и разломанной печи. Никаких признаков присутствия человека дом не проявлял. Тед скрывался в окрестностях странного сооружения два дня, ведя наблюдение из кустов. За все это время никто не спустился и не поднялся по приставленной к дыре второго этажа лестнице. Никто не разжег костра, не кашлянул и не чихнул.
На третий день Тед решился. Невидимая рука отчаяния вытолкнула его из диких зарослей. Он пробежал на цыпочках шестьдесят ярдов, что отделяли дом от лесной чащи, и, пугливо оглядевшись по сторонам, преодолел лестницу с ловкостью древесного животного.
Второй этаж состоял из одной большой комнаты, лишенной окон, но снабженной некоторыми элементами меблировки: кроватью, шкафом и стулом. Когда глаза привыкли к полумраку, Тед заметил, что кровать занята. Он хотел было уже тихо выскользнуть вниз, но нелепая искаженность черт выглядывающего из-под одеяла лица остановила его. Тед вгляделся в это лицо: в постели лежал не человек, а только то, что когда-то было человеком.
«Теперь все ясно, — разъяснил он ситуацию самому себе. — Те, кто забрал доски и кирпич, брать что-либо из-под носа покойника просто побоялись. Значит, мне его хоронить», — уныло заключил Тед.
Он смастерил из простыни куль и выволок мумию наружу. Никаких инструментов для рытья могилы в комнате, конечно, не оказалось, а завалить покойника камнями он попросту не догадался. Поэтому ему пришлось тащить скорбный прах триста ярдов до ближайшего обрыва, куда он его с легким сердцем и сбросил: Теду было не по себе от мысли, что ему придется обитать на одном плато вместе с покойником, который по ночам бродил бы, неприкаянный, вокруг своего жилища и пытался забраться обратно. Впрочем, он уже достаточно одичал, чтобы не быть чрезмерно привередливым, суеверным или брезгливым: простыню он оставил себе.
— Ребята, знакомьтесь: это Тед Миллер.
Трое незнакомцев обернулись. Ими оказались двое парней подросткового возраста и девушка лет двадцати. Тед поразился их виду. Их одежда была опрятна, лица — чисты, словно они только что приняли душ и принарядились в фирменном магазине. В чертах их лиц не было изможденности, которую он ожидал там найти. Глаза не были подернуты дымкой отчаяния. Они сияли весело и… Тед вгляделся в них еще раз, надеясь найти опровержение своему первоначальному впечатлению — но нет, глаза сияли весело и при этом отстраненно. Это был блеск фальши. Веселость этих глаз была наподобие макияжа. Она не шла изнутри, а включалась, словно один из режимов автомобильных фар.
Все трое одновременно улыбнулись, обнажив неразличимые в своей безупречной белизне ровные ряды зубов. В их лицах и одежде также было очень много схожего: мальчишки и девушка походили если не на близнецов, то, по меньшей мере, — на родственников, а одеты все трое были в… деловые костюмы! На них были даже рубашки и галстуки.
Улыбнуться в ответ у Теда не вышло: он был для этого слишком озадачен. Он лишь обернулся на представивший его голос. Линта, по виду — самая старшая из четырех, была одета в такой же брючный костюм, что и остальные. Телосложением она тоже почти не отличалась от них. Даже ее лицо… Теду показалось, что, не различайся их лица цветом и длиной волос, он бы легко запутался в них.
— Нойджел, — представился один из парней, с коротким бобриком рыжих волос.
— Роймонд. — У блондина с вьющимися волосами рукопожатие вышло таким же крепким и сердечным, как и у его товарища.
Шатенка с каре, назвавшаяся Сантрой, долго не хотела отпускать его руку. Наконец Нойджел хлопнул ее по плечу и весело воскликнул:
— Ну, мы продолжим — желательно закончить до заката. «Какие милые люди…» — У Теда вдруг затеплилась надежда, что все еще образуется и что его жизнь не оборвется в этом доме так, как оборвалась жизнь его предыдущего обитателя, — в страдании и одиночестве.
Тед вновь обернулся к Линте. Теперь он мог спокойно рассмотреть ее. Увиденное пришлось ему по душе. Наверное, он тоже был в ее вкусе, заключил Тед, после того как Линта ласково хлопнула его по щеке.
— А кто эти ребята? — вполголоса поинтересовался он. — Ваши с Сантрой парни?
— Это наши с Сантрой братья, — с провокационной игривостью пояснила она.
Тед моментально приосанился: такая новость давала основания грезить о самых невероятных и многообещающих перспективах…
— У меня прямо бабочки в животе… — Тед расплылся в улыбке, придавая взгляду выражение романтической настроенности.
Улыбка вышла какой-то кисло-заискивающей, и Тед понял, что лучше бы он о своих чувствах промолчал. Тем более что толком еще и не разобрался в них. Любовь с первого взгляда? Нет, девушка, конечно, была чертовски мила. Но был ли он еще способен любить? И не станет ли в нынешних условиях любовь обузой?
Во взгляде Линты признание Теда породило озадаченность. Покопавшись в одном из четырех металлических чемоданчиков, расставленных в ряд вдоль готовой секции плетня, она протянула ему какую-то розовую таблетку:
— «Мезим». Очень рекомендую.
— Не надо, — недоумевающее промямлил Тед. — Само пройдет…
Но Линта, не слушая возражений, уже вложила таблетку ему в ладонь и снова присела к чемоданчику. Она достала из него маникюрные ножницы, зубные щетку с пастой и брусок мыла.
— Там, кажется, есть источник, — она махнула в сторону находившегося в четверти часа ходьбы водопада. — Приведи себя немного в порядок. А я помогу ребятам.
И тут Тед впервые осознал, насколько жалкое и неприятное зрелище представляет собой. Он уже три месяца не брал в руки зубную щетку. А мылся? Когда в последний раз он мылся? Как эта девушка, сошедшая с картинки модного журнала, нашла в себе силы… да что там силы — желание… целоваться с ним? Все это было странным. Хотя… принимая во внимание тот факт, что ребята были ее братьями, а больше на плато, возможно, никого и не было… Нет, он на ее месте все равно бы не смог…
— Постельное белье тоже постирай, — донеслось ему вдогонку, — по-моему, там что-то завелось…
Через двадцать минут Тед уже сидел в задумчивости на берегу небольшого каменного бассейна, тщательно всматриваясь в свое отражение, покачивающееся то вправо, то влево в такт с беспокойной водой.
— Ногти, конечно, подстригу, — заключил он, с отвращением разглядывая почерневшие и скрюченные ногтевые пластины, напоминающие когти крупного хищника. — И помоюсь. А вот стричь ли бороду? Хм… Нет, пожалуй, не стоит. Маникюрными ножницами ровно не обрежешь. Все от смеха только поумирают. А у меня задача пережить вместе с ними этот рукотворный апокалипсис, а не убивать их, пусть и смехом.
Но Тед заблуждался. То был не апокалипсис. Ведь не было ни затмения неба, ни всемирной эпидемии, ни смертоносной кометы. Но было затмение разума. И в одно мгновение мир, который был приручен, должным образом обустроен, надежен, как собственная рука, и знаком, как давний прыщ на переносице, стал вдруг больным, чужим, враждебным.
Поделиться книгой: