– Который теперь час?
– Девять часов без двенадцати минут, – отвечала она.
– Я спрашиваю это, сказал он потому, что Л. умер, – я только что видел его.
Жена старалась убедить его, что это пустая иллюзия. Но он утверждал самым положительным образом, что никакие доводы не заставят его изменить мнете.
Так рассказывает С. Он узнал о смерти своего друга Л. лишь на другой день, в воскресенье, в три часа пополудни. Л. действительно умер в субботу вечером, около девяти часов без десяти минут.
С этим рассказом можно сопоставить историческое происшествие, сообщенное Агриппой д'Обинье[44] относительно смерти кардинала Лотарингского[45]:
Когда король находился в Авиньоне, 23 декабря 1574 года, там умер Карл, кардинал Лотарингский. Королева (Катерина Медичи) легла в постель раньше обыкновенного. В ее опочивальне находились между прочими вельможами король Наваррский, архиепископ статс-дамы де-Рец, Линьероль и Сов (две из них подтвердили этот рассказ). Королева, спешившая отпустить свою свиту, вдруг вздрогнула, откинулась на изголовье, закрыла лицо руками и громкими криками позвала на помощь окружающих, показывая им на кардинала, стоявшего у подножия ее кровати и протягивавшего ей руку. Несколько раз она прокричала:
– Кардинал Гиз, уходите, вы мне не нужны.
Король Наваррский тотчас же послал одного из своих приближенных в дом кардинала и посланный принес извете, что кардинал скончался в эту самую минуту.
В своей книге о «Загробном человечестве», появившейся в 1882 году, Адольф Ассье[46] рассказывает, вполне ручаясь за достоверность, следующей факт, сообщенный ему г-жей де-Сен-Годан и случившийся с нею самою:
Я была еще совсем молоденькой девочкой и спала вместе со своей сестрой, которая была немного постарше меня. Однажды вечером, мы только что улеглись и потушили свечу. Огонь, еще не совсем погаснув в камине, слабо освещал комнату. Взглянув на камин, я увидала, к своему величайшему удивлению, какого-то священника. Тот сидел у огня и грелся. Своей дородной фигурой, чертами лица и осанкой он походил на одного из наших дядей, архиепископа, жившего в окрестностях города. Я тотчас же сообщила обо всем сестре. Та взглянула на камин и увидала то же самое явление, узнав в нем, как и я, нашего дядю, архиепископа. Несказанный ужас овладел нами и мы закричали:
– Помогите!
Отец мой, спавши в соседней комнате и разбуженный криками, пришел тотчас же со свечей. Но призрак исчез; в комнате никого не оказалось. На другой день мы узнали из письма, что наш дядя, архиепископ, умер накануне вечером.
Тот же самый ученик Огюста Конта[47] рассказывает следующий факт, записанный им во время его пребывания в Рио-де-Жанейро:
Это было в 1858 году, во французской колонии, проживающей в этой столице, много было разговоров о странном видении, случившемся несколько лет тому назад. Семейство эльзасцев, состоящее из мужа, жены и маленькой дочери, отплыло в Рио-де-Жанейро, чтобы поселиться там вместе с соотечественниками, эмигрировавшими уже раньше. Путешествие было продолжительное; жена занемогла и, вероятно вследствие дурного питания и недостатка ухода, умерла на пути. В день своей смерти она упала в обморок и, придя в себя, сказала мужу, сидевшему у ее постели:
– Я умираю спокойно, потому что теперь уже не тревожусь за судьбу нашего ребенка. Я только что была в Рио-де-Жанейро и увидала на улице дом нашего приятеля, плотника Фрица. Он сам стоял на пороге. Я показала ему малютку и уверена, что по приезде твоем он узнает ее и позаботится о ней.
Муж был удивлен этим рассказом, но не придал ему особенного значения. В тот же день, в тот же час, плотник Фриц, также эльзасец, стоял у дверей своего дома, как вдруг ему показалось, что мимо проходит одна из его соотечественницу державшая на руках маленькую девочку. Женщина посмотрела на него умоляющим взглядом и как будто показывала ему ребенка, которого несла. Лицо ее, страшно исхудалое, напоминало, однако, черты Латты, жены его друга и земляка Шмидта. Выражение ее лица, странная походка, напоминавшая скорее духа, нежели живого человека, произвели глубокое впечатлите на Фрица. Желая убедиться, что он не жертва иллюзий, плотник позвал одного из своих подмастерьев, работавших в лавке, тоже эльзасца, из той же местности.
– Посмотри-ка, – пробормотал он. – Видишь идет по улице женщина с ребенком – не правда ли, как она похожа на Латту, жену нашего земляка Шмидта?
– Не могу сказать наверное, – отвечал рабочий, – я не различаю ее лица.
Фриц не сказал больше ни слова; но обстоятельства этого явления – действительная или воображаемого – глубоко врезались в его память. Он в точности заметил день и час. Несколько времени спустя, он увидал своего соотечественника Шмидта с маленькой девочкой на руках. Тогда посещение Латты ожило в его памяти, и не успел Шмидт раскрыть рта, как Фриц сказал ему:
– Мой бедный друг, я все знаю: жена твоя умерла во время морского путешествия и перед смертью являлась мне, прося, чтобы я позаботился о ея ребенке. Вот день и час ее посещения.
Это был именно тот час, та самая минута, которую Шмидт записал на корабле.
В своем сочинении о высших явлениях, изданном в 1864 г., Гужено де-Муссо рассказывает о следующем случае, гарантируя его безусловную достоверность:
Сэр Роберт Брюс, происходивши из известной шотландской семьи, служил помощником капитана на одном судне. Однажды, когда плыли близь Новой Земли, ему показалось, что капитан сидит за своей конторкой, но, присмотревшись внимательнее, он убедился, что это вовсе не капитан, а какой-то незнакомец, остановивши на нем пристальный, холодный взор. Брюс поднялся наверх, отыскал капитана и с удивлением спросил:
– Кто это сидит за вашей конторкой?
– Вы ошибаетесь, там никого нет!
– Напротив, сидит какой-то посторонний человек! Как он туда попал?
– Вам пригрезилось… или вы смеетесь.
– Нисколько; сойдите вниз, пожалуйста, и убедитесь сами.
Спустились вниз: за конторкой никого не оказалось. Весь корабль был обыскан сверху до низу – ни малейших следов незнакомца.
– А между тем, тот, кого я видел, писал на вашей грифельной доске; но писанье наверное еще осталось на ней, – заметил Брюс.
Осмотрели доску и нашли на ней следующие слова:
Steer to the North-Weste
т. е. «Держите на северо-запад».
– Но это написали вы сами или кто-нибудь из экипажа?
– Нет!
Всех заставили написать ту же самую фразу и ни один почерк не оказался похожим на почерк того, кто писал на доске.
– Хорошо же, послушаемся этих слов: будем держать путь на северо-запад. Ветер благоприятный и позволяет сделать эту попытку.
Три часа спустя вахтенный известил, что показалась в виду ледяная гора, а неподалеку квебекское судно, полное пассажиров и шедшее в Ливерпуль. Оно находилось в самом жалком состоянии, без мачт и снастей. Пассажиров немедленно перевезли в шлюпках на корабль, где служил Брюс.
В тот момент, когда один из них входил на палубу спасительного судна, Брюс вздрогнул и отшатнулся в сильном волнении: он узнал незнакомца, писавшего на грифельной доске. Он тотчас же рассказал капитану о своем новом приключении.
– Не угодно ли вам написать слова: «Steer to the North-Weste» вот на этой грифельной доске, – попросил капитан новоприбывшего пассажира, указывая ему ту сторону доски, где ничего не было написано.
Незнакомец написал требуемую фразу.
– Отлично, теперь признаете вы это за свой обыкновенный почерк? – спросил капитан, пораженный тождественностью почерков.
– Но вы сами видели, как я писал это. Возможно ли тут какое-нибудь сомнение?
Вместо ответа капитан повернул доску. Но знакомец изумился, увидав с обеих сторон слова, написанные его же рукой.
– Снилось вам, что вы писали на этой доске? – спросил пассажира капитан квебекского судна.
– Нет; по крайней мере, я не помню.
– А что делал этот господин в полдень? – осведомился капитан Брюс у своего собрата.
– Сильно утомленный, он заснул крепким сном – насколько мне помнится. Это случилось немного ранее полудня. Час спустя, он проснулся и объявил мне: «Капитан, мы будем спасены сегодня же! Мне снилось, что я нахожусь на каком-то другом корабле, и что он спешит к нам на помощь». При этом он описал судной его оснастку. Когда вы подошли к нам, мы с величайшим удивлением заметили, до какой степени описание оказалось верным.
Пассажир же прибавил в свою очередь:
– Особенно странно, что все, что я здесь вижу, кажется мне знакомым, а между тем я никогда здесь не бывал.
Барон Дюпотэ в своем курсе «Животного магнетизма» приводит следующий факт, опубликованный в 1814 году знаменитым Юнгом Штиллингом[48], который слышал о нем от самого наблюдателя, барона Зульца, камергера шведского короля.
Однажды летом, возвращаясь домой около полуночи, когда в Швеции еще настолько бывает светло, что можно читать самый мелкий шрифт, я встретил у ворот моего поместья отца моего, который шел мне навстречу из парка. Он был одет в обыкновенный костюм и держал в руках разную трость, сделанную для него моим братом. Я поздоровался с ним и мы долго беседовали. Так дошли мы до самого дома и до дверей его спальни. Войдя туда, я увидал отца моего, уже раздетого и спящего. В тот же момент видение исчезло, немного спустя, отец проснулся и вопросительно посмотрел на меня.
– Милый Эдуард, – начал он, – слава Богу, ты жив и здоров, а я очень беспокоился о тебе во сне; мне почудилось, что ты упал в воду и чуть не утонул.
А именно в этот день, я отправился с приятелем ловить крабов и едва не был унесен течением. Тут я рассказал отцу, что видел его призрак у входа в поместье и что мы имели продолжительный разговор. Он отвечал, что подобные факты случаются часто.
В этих различных рассказах мы видим явления произвольный и явления, так сказать, вызванные желанием и напряжением воли. И так, спрашивается, может ли внушение мысли быть доведено до такой степени? Авторы сочинения «Phantasms of livinge» (Прижизненные призраки) отвечают утвердительно и приводят в доказательство семь веских примеров; из них я представлю только один вниманию читателей:
Преподобный С. Годфрей, живший в Истбурне, в кантоне Сёссекс, прочитав рассказ о преднамеренном видении, был так сильно поражен, что решил сделать подобную попытку.
15 ноября 1886 г., около одиннадцати вечера, он сосредоточил всю силу своего воображения и все напряжете воли на мысли желая явиться одной знакомой даме у ее постели. Усилия эти продолжались восемь минуть; после этого Годфрей почувствовал усталость и заснул. На другой день дама, служившая предметом опыта, сама пришла к Годфрею и рассказала ему, что видела. Ее попросили изложить свой рассказ письменно, и вот что она написала:
«Прошлой ночью я вдруг проснулась с таким ощущением, как будто кто-то вошел ко мне в комнату. Вместе с тем я услыхала шум, но предположила, что это шорох, производимый птицами в плюще за окном. Затем я почувствовала беспокойство и смутное желание выйти из спальни и опуститься в нижний этаж. Это чувство стало до того сильным, что я наконец встала, зажгла свечу и отправилась вниз, с намереньем принять чего-нибудь, чтобы успокоиться. Подымаясь назад по лестнице, я увидала Годфрея, стоявшего у большого окна, освещавшего лестницу. Он был одет в обыкновенный костюм и лицо его имело то выражение, какое я всегда замечала у него, когда он очень внимательно во что-нибудь всматривается. Он стоял неподвижно, а я, подняв свечу, смотрела на него в крайнем изумлении. Это продолжалось три-четыре секунды, после этого я продолжала подниматься по лестнице, а он исчез. Я не испугалась, но это очень меня взволновало, и я не могла заснуть».
Годфрей думал, и совершенно основательно, что сделанный им опыт получит гораздо большее значение, если повторится. Вторая попытка не удалась, за то третья имела полный успех. Само собою разумеется, что дама, над которой производились опыты, не была предупреждена, как и в первый раз.
«В прошлую ночь, 7-го декабря», пишет она, «я легла спать в половине одиннадцатая и скоро заснула. Внезапно я услыхала голос:
– Проснитесь! – и почувствовала чью-то руку на левой стороне головы (на этот раз намерение Годфрея заключалось в том, чтобы дать почувствовать свое присутствие голосом и прикосновением), я тотчас же очнулась от сна. В комнате раздался странный шум, точно звук арфы. В то же время я чувствовала, что меня обдает холодным дыханием. Сердце мое сильно забилось и я отчетливо увидала какую-то фигуру, склонившуюся надо мной. Комната слабо освещалась наружной лампой, бросавшей длинную светлую полосу на стену, поверх туалета; эта полоса света отчасти заслонилась темной фигурой. Я повернулась резким движением и рука, по-видимому, упала с головы моей на подушку. Фигура наклонилась надо иной; я чувствовала, что она опирается об край кровати. Все время я видела руку, лежащую на подушке. Я различала даже очертания лица, но словно в тумане. Это было около половины первого. Фигура слегка раздвинула полог, но сегодня утром я убедилась, что он висит в прежнем положены. Без всякого сомнения, это была фигура Годфрея, я узнала его по складу плеч и по очертанию лица. Во все время его присутствия в комнате стоял холодный сквозняк, как будто оба окна были открыты».
Вот факты.
При нынешнем состоянии наших познаний, было бы слишком смелым доискиваться объяснений. Наша психология еще недостаточно подвинулась вперед. Много есть вещей, которые мы вынуждены допустить, не будучи в состоянии объяснить их каким бы то ни было образом. Отрицать то, что нельзя объяснить – было бы чистейшим безумием. Разве могли объяснить систему мироустройства тысячу лет назад? И даже в настоящее время можем ли мы объяснить природу тяготения? Но наука идет вперед.
Разве известны нам размеры и пределы человеческих способностей? Что существуют силы еще неизвестные нам, как было неизвестно электричество менее столетия тому назад, что есть во вселенной иные существа, одаренные иными чувствами, иными способностями – в этом мыслитель не может сомневаться ни минуты. Да и знаем ли мы вполне венного жителя, человека? Не думаю.
Есть факты, реальность которых мы волей-неволей принуждены допустить, хотя объяснить их нельзя никоим образом.
В жизни Сведенборга[49] было три случая подобная рода. Оставим пока в стороне его планетные и звездные видения, которые, невидимому, более субъективны, нежели объективны. Заметим также, что Сведенборг был первоклассный геолог, минеролог, кристаллограф, он состоял членом академий наук Уэльса, Санкт-Петербурга и Стокгольма. Мы ограничимся приведением трех следующих фактов:
19-го июля 1759 г., возвращаясь из путешествия в Англию, этот философ высадился в Готтенбурге и отправился обедать к некоему Вильяму Костелю, у которого было большое собрание гостей. В 6 часов вечера Сведенборг вышел на улицу и вскоре вернулся в гостиную, бледный и перепуганный, говоря, что в эту самую минуту вспыхнул пожар в Стокгольме, в квартале Сюдериольм, на той улице, где он живет, и что пламя с неистовой силой распространяется по направлению к его дому. Затем Сведенборг вышел снова и, вернувшись, горько посетовал, что дом одного приятеля уничтожен пожаром и что его собственный дом в большой опасности. В восемь часов он в третий раз вышел на улицу и на этот раз, вернувшись, объявил с радостью:
– Слава Богу, пожар прекращен за три дома до моего.
Весть об этом разнеслась по всему городу и взволновала всех. Губернатор обратил на это внимание и многие тревожились за свое имущество и за своих друзей… Два дня спустя, королевский курьер привез из Стокгольма известие о пожаре. Его сообщение во всех подробностях согласовались со словами Сведенборга. Пожар был потушен в 8 часов.
Этот рассказ был записан знаменитым Эммануилом Кантом, который хотел заняться исследованием этого факта: «Что можно возразить против достоверности этого события?» прибавляет он.
Готтенбург, как известно, отстоит на двести километров от Стокгольма. Сведенборгу шел в то время семьдесят второй год. А вот и другой факт:
В 1761 г. г-жа Иартевиль, вдова голландского посланника в Стокгольме, получила от кредитора своего мужа повестку с требованием уплаты 25 тысяч флоринов, а между тем она хорошо помнила, что эти деньги уже были уплачены ее мужем, и вторичный платеж поставил бы ее в очень затруднительное положение, почти разорил бы ее. Расписки же она не могла нигде отыскать. Она отправилась к Сведенборгу. Неделю спустя, ей вдруг приснился покойный муж, который указал ей на конторку, где находилась расписка вместе с головной шпилькой, украшенной двадцатью бриллиантами, которую она считала давно потерянной.
Это случилось в два часа ночи. Сильно обрадованная, она встала с постели и нашла все в указанном месте. Потом она снова легла и заснула до девяти часов. Около одиннадцати к ней зашел Сведенборг. Не успела она сообщить ему о случившемся, как он сам рассказал, что прошлой ночью ему явился дух Мартевилля, который объявил, что намерен посетить свою вдову.
А вот и трети факт:
В феврале 1772 года, находясь в Лондоне, Сведенборг послал преподобному Джону Уэсли[50] записку, в которой выражал желание познакомиться с ним. Пылкий проповедник получил записку в тот момент, когда собрался ехать в далекую миссии, и отвечал, что воспользуется любезным приглашением уже по возвращении из путешествия, которое продолжится приблизительно шесть месяцев. Сведенборг отвечал, что в таком случае они не увидятся в этом мире, так как 29-е марта будет днем его смерти.
Действительно, Сведенборг умер именно в день, предсказанный им самим более чем за месяц вперед.
Вот три факта, достоверность которых отрицать невозможно, хотя при настоящем состоянии наших знаний никто, конечно, не возьмется их объяснить.
Мы могли бы привести бесконечное количество таких же достоверных рассказов. Факты, подобные вышеприведенным, случаи сообщений на расстояний в момент смерти или в нормальном состоянии жизни – не настолько нередки – не будучи, однако, очень частыми, – чтобы каждый из наших читателей не слыхал о подобных случаях или, может быть, даже что-нибудь подобное и не раз. Впрочем, опыты, производимые в области магнетизма, доказывают также, что в известных психологических случаях гипнотизер может действовать на своего субъекта на расстоянии не только нескольких метров, но и нескольких километров, даже свыше ста километров, смотря по чувствительности и ясновидению субъекта и, без сомнения, также смотря по силе воли магнетизера. С другой стороны расстояние вовсе не то, что мы себе представляем. Расстояние от Парижа до Лондона велико для пешехода и оно было непроходимым до изобретена судов: но для электричества оно – ничто. Расстояние от Земли до Луны велико при наших способах передвижения, но оно не существует для тяготения.
В сущности расстояние, отделяющее нас от Сириуса, ни чем не отличается от расстояние между Парижем и Версалем или даже между вашим правым и вашим левым глазами.
Мало того, расстояние между Землей и Луной, или между Землей и Сириусом – одна иллюзия, зависящая от нашей недостаточной восприимчивости. Луна беспрерывно воздействует на Землю и шевелить ее. Притяжение Марса точно также чувствительно для нашей планеты, а мы в свою очередь тревожим Марса в его пути, подчиняясь влиянию Луны. Мы даже действуем на Солнце и заставляем его двигаться, как будто бы мы к нему прикасались. В силу притяжения Луна заставляете Землю делать ежемесячное обращение вокруг их общего центра тяготения – точки, движущейся на расстоянии 1,700 километров над поверхностью нашего шара. Земля заставляете Солнце совершать годичное обращение вокруг их общего центра тяготения, лежащего в 456 километрах от солнечного центра. Все миры неустанно действуют друг на друга, так что они в действительности не разъединены, не изолированы друг от друга. Пространство не пустота, разделяющая миры, а скорее служит для сообщения между ними.
Но если тяготение таким образом постоянно непрерывно воздействует на планеты – а это несомненно согласно точным астрономическим наблюдениям – то между Землей и ее сестрами в беспредельном пространстве, то не понимаю, по какому праву мнимые позитивисты берутся утверждать, что никакое общее невозможно между двумя существами, более или менее отдаленными друг от друга, не важно на Земле ли это происходит, или даже на двух различных мирах?
Почему же два мозга, вибрирующих в унисон на расстоянии нескольких километров друг от друга, не могут быть приведены в колебание на одной и той же частоте, одной и той же психической силой? Почему не может возбуждение, исходящее из одного мозга, пронестись через эфир – как и тяготение, – и передаться другому мозгу, вибрирующему на любом расстоянии, подобно тому, как какой-нибудь звук, перелетая через комнату, заставляете дрожать струны фортепьяно или скрипки? Не надо забывать, что наш мозг состоит из частичек, которые не соприкасаются и находятся в постоянной вибрации.
Но для чего говорить о мозге. Разве не может мысль, воля, психическая сила какого-нибудь существа, действовать издали на другое существо, связанное с первым неразрывными узами симпатии и интеллектуального родства? Разве трепетание одного сердца не сообщается внезапно другому сердцу, которое бьется с ним в унисон?
Следует ли допустить в случаях видений, упомянутых выше, что дух мертвеца действительно принимал телесную оболочку поблизости от наблюдателя? В большинстве случаев такое предположение даже и не нужно. В снах нам чудится, что мы видим разных лиц, хотя их вовсе нет у нас перед глазами. Но мы видим их совершенно ясно, как на яву, разговариваем с ними, слышим их голос. Разумеется, мы видим их не с помощью наших глаз, нашего зрительного нерва, а слышим их не ушами. Тут действуют одни только наши мозговые клеточки.
Иные видения могут быть объективными, внешними, вещественными. Другие – внутренними. В последнем случае, существо являющееся может воздействовать на расстоянии на существо воспринимающее, и такое влияние на мозг последнего может вызвать видение внутреннее, которое, однако, кажется внешним, вам в снах, оставаясь чисто субъективным, не будучи вследствие этого химерой или иллюзией.
