Урания

Я узнал, что знаменитый астроном, открывший Нептун, послал часы в починку к одному из лучших часовщиков Парижа, а тот, получив из Китая старинные астрономические часы, крайне интересные, предложил их в обмен за Уранию, на что и последовало согласие директора. Между тем Георг Сперо, которому была поручена эта сделка, перекупил произведете Прадье, чтоб подарить его мне в благодарность за уроки математики, которые я когда-то давал ему.

С какой радостью я снова увидел мою Уранию! С каким блаженством я любовался ею! С этих пор я никогда не расставался с этим прелестным олицетворением небесной музы. В часы моих занятий прекрасная статуя стояла передо мной. Она как будто напоминала мне речи богини, предвещала судьбы астрономии и руководила мною в моих юношеских стремлениях к науке. Впоследствии не раз более страстный чувства могли соблазнять, пленять и смущать мой дух. Но я никогда не забуду идеального чувства, внушенного мне музой звезд, не забуду ни воздушного странствия с нею, ни дивных панорам, которые она раскрывала перед моими взорами, ни истин, поведанных ею о пространстве и строе вселенной, ни счастья, которое она доставила мне, определив мне уделом спокойное созерцание природы и науки.

Часть II. Георг Сперо

I. Жизнь

Горячий отблеск заката разливался в воздухе, как золотое сияние. С высот Пасси[17] открывался вид на громадный город, который в то время, более чем когда либо, казался не городом, а целым миром. Всемирная выставка 1867 года[18] сосредоточила в Париже все обольщения, прелести века. Цветы цивилизации блистали здесь яркими красками, как бы сгорали от своего собственного аромата, изнемогая среди горячки наслаждений. Здесь собрались монархи Европы. Они присутствовали при последнем, блестящем торжестве империи; науки, искусства, промышленность сыпали своими новыми произведениями с неистощимой щедростью. Это было какое-то общее опьянение, овладевшее и людьми, и предметами. Полки военных маршировали с музыкой. Экипажи быстро сновали по всем направлениям. Миллионы людей кишели в пыли бульваров, набережных, аллей. Но самая пыль, позлащенная лучами заходящего солнца, казалась ореолом, увенчивающим великолепный город. Высотные здания, купола, башни, колокольни – все это освещалось пламенем огненного светила. Издали доносились звуки оркестров, сливавшиеся с неясным гулом голосов и шумом суеты. Этот ясный вечер, заканчивая ослепительно-прекрасный летний день, наполнял душу каким-то неизъяснимым чувством довольства и счастья. В нем символически выражалось могущество великого народа, достигшего апогея своей жизни и богатства.

С высот Пасси, с террасы сада, повисшего, как во времена Вавилона, над рекой, лениво катившей свои воды, два существа, облокотившись на каменные перила, молча созерцают шумное зрелище. Глядя сверху вниз на это волнующееся море людское, они чувствуют себя счастливее в своем тихом уединении. Нежели как все атомы этого вихря, они не принадлежать к суетному свету? Неужели они витают над этой сутолокой в чистой, прозрачной атмосфере своего счастья? Они задумчивы, сердца горят любовью, души их живут полной жизнью.

Молодая девушка, во всем расцвете своей восемнадцатой весны, жизнерадостная, счастливая своей любовью, задумчиво любовалась апофеозом заходящего солнца. Ее мысли были далеки от миллионов людей, копошащихся у ее ног. Она рассеянно смотрела на пылающий диск солнца, опускающийся за пурпурные облака запада. Она вдыхала благоуханный воздух, насыщенный ароматом роз, и чувствовала во всем существе своем спокойное блаженство, звучащее в сердце ее, как чудный гимн любви. Белокурые волосы окружали ее чело воздушным ореолом и ниспадали пышными прядями на тонкую, стройную талию. Голубые глаза, окаймленные длинными темными ресницами, как будто отражали в себе лазурь небес. Руки, шея молочной белизны позволяли угадать тело нежное и эфирное, с розоватым оттенком. Ее щеки горели ярким румянцем. В общем, она напоминала маленьких маркиз, изображенных художниками XVIII-го века – этих хрупких фигурок, рождавшихся для какой-то неведомой жизни, которой им не суждено долго наслаждаться. Она стояла, облокотившись на балюстраду. Друг ее, только что обвивавший рукою ее талию, любовался вместе с нею картиной Парижа и слушал гармонические звуки музыки, теперь сидел возле нее. Казалось, он забыл и о Париже, и закате солнца, и любовался только своей грациозной подругой. Сам того не сознавая, он смотрел на нее странным пристальным взглядом, наслаждаясь ее лицезрением, словно видел ее в первый раз. Он не мог оторвать глаз от этого прелестного профиля и обвивал ее взором, словно гипнотизируя.

Долго молодой студент оставался погруженным в созерцание. Студент… Неужели он еще студент в 25 лет? Почему же не оставаться студентом всю жизнь? Еще недавно наш учитель, Шеврель, празднуя свою сто третью годовщину, называл себя старейшим из французских студентов.

А вот Георг Сперо очень рано закончил гимназически курс, который не научил его ничему, разве только привил привычку к труду затем он с неутомимым усердием углубился в разрывшие великих проблем естественных наук. В особенности увлекала его астрономия. Я познакомился с ним, если припомнит читатель, именно в парижской обсерватории, куда он поступил шестнадцати лет. Там он невольно обратил на себя внимание довольно странной особенностью: он был лишен всякого честолюбия и не стремился ни к каким наградам или повышению. Как в шестнадцать лет, так и в двадцать пять, он постоянно считал что вот-вот умрет, рассуждая, что в сущности, жизнь скоро проходит, поэтому не стоить к чему-нибудь стремиться, чего-нибудь желать, кроме счастья изучать и узнавать. Он казался необщительным, хотя в действительности у него был веселый, детский характер. Одаренный необыкновенной деликатностью чувств, он казался сдержанным в отношениях с людьми, так как малейшее разочаровано причиняло ему искреннее страдание. Рот его, очень маленький, красиво обрисованный, как будто все время кривился в улыбке. Однако он казался скорее задумчивым, созданным для молчания. Глаза его, неопределенного цвета, напоминавшие сине-зеленый оттенок морского горизонта, менявшийся, смотря по освещению и личному настроению. Кроме того глаза его светились внутренним пламенем, хотя внешне он выглядел обыкновенно кротким и ласковым. Но случалось, что эти глаза сверкали как молнии, или казались холодными, как сталь. Взгляд – глубок, иногда странный и загадочный. Уши у него были маленькой, изящной формы – мочки казались слегка приподняты – что считалось признаком тонкого ума. Широкий лоб при довольно маленькой голове, казавшейся несколько больше, благодаря прекрасным курчавым волосам; борода шелковистая, каштановая, слегка курчавая, как и волосы. Он был среднего роста, и вся фигура его отличалась природным изяществом.

Никогда он не поддерживал ни с кем из нас товарищеских отношений. В праздничные дни, в часы застолья, он всегда отсутствовал. Постоянно погруженный в свои занятия, он словно философски камень искал, или квадратуру круга, или вечный двигатель. Я не помню, чтобы он с кем-нибудь дружил, кроме разве меня, да и то не уверен, что вел себя со мною совершенно откровение. Может быть, впрочем, он никогда в жизни не имел других событий житейского свойства, кроме того, о котором я намерен рассказать и которое я узнал в подробностях, если не в качестве поверенного, то в качестве очевидца.

Загадка души человеческой неотступно поглощала его помыслы. Иногда он углублялся в размышление, так сильно напрягая свой разум, что чувствовал мурашки, причем при этом приходил в состояние оцепенения. Это случалось, в особенности после долгого размышления о природе бессмертия, когда перед его мысленным взором вдруг исчезала настоящая жизнь и раскрывалась бесконечная вечность. Им овладевала ненасытная жажда познать великую тайну. Представление о его собственном бледном, холодном теле, завернутом в саван, лежащем в гробу, покинутом в тесной яме – последнем мрачном жилище, под густой травой, где стрекочет кузнечик – не так смущало его дух, как неизвестность будущего.

Я старался успокоить его, облегчить его муки, его тревоги, так как у меня была на этот счет своя особая философия, удовлетворявшая меня до известной степени.

Мои рассуждения как будто успокаивали его. Но тревоги сомнения скоро снова появлялись, колючие как тернии. Часто он бродил одиноко по обширным кладбищам Парижа, отыскивая среди могил самые пустынный аллеи, прислушивался к шелесту ветра в деревьях, к шуршанью сухих листьев на тропинках. Взор его блуждал между надгробными плитами, тесно прижатыми друг к другу между памятниками, вымеренными аккуратно по росту покойников и напоминающими ничтожество людское. Иной раз он уходил в окрестности города, в лес, навевавший грустные размышления, и целые часы бродил без устали, рассуждая сам с собою.

Нередко его заставала ночь; всходила луна, – это ночное светило, как будто созданное для мертвецов. То вдруг он проводил целые дни в своей лаборатории, на площади Пантеона[19], – лаборатории, служившей ему и рабочим кабинетом, и спальней, и приемной. Там он просиживал до глубокой ночи, препарируя мозг, принесенный из клиники, рассматривая под микроскопом тонкие пластинки серого вещества.

Неопределенность наук, называемых положительными, крутой перерыв в умозаключениях, мешавший ему постичь великую загадку, повергали его в отчаяние. Не раз я заставал его в самом угнетенном состоянии духа – с блестящим, неподвижным взором, горячими руками, учащенным, неровным пульсом. Во время одного из таких кризисов, будучи принужден оставить его одного на некоторое время, я боялся, что уже не застану его в живых, когда вернулся в пять часов утра. Действительно, возле него стоял стакан с цианистым калием, и он старался спрятать его от меня. Но тотчас же успокоился и даже улыбнулся с полной душевной ясностью.

– К чему это? – проговорил он. – Если мы бессмертны, то это ни к чему не поведет. Но я хотел бы убедиться в этом поскорее.

Он признался мне в этот день, что его как будто приподняло за волосы до потолка и затем всей тяжестью грохнулся на пол.

Его глубоко возмущало равнодушие, с каким большинство относится к этой великой загадке судьбы человеческой – к вопросу, который, по его мнению, важнее всех, так как он касается нашего бытия или небытия. Всюду он видел только людей, поглощенных материальными интересами, исключительно занятых нелепой мыслью «нажить денег», посвящающих все года, все дни, все часы и минуты личной корысти под разнообразными видами. Он нигде не встречал свободного, независимого разума, живущего духовной жизнью. Ему казалось, что существа мыслят, живут телесной жизнью, потому что иначе нельзя, в то же время они не обязаны оставаться рабами такой грубой материальности и отдавать свои лучшие минуты интеллектуальной жизни.

В то время, когда начинается этот рассказ, Георг Сперо уже приобрел известность, даже славу, оригинальными научными трудами и несколькими литературными сочинениями. Ему еще не исполнилось и двадцати-пяти лет, а уже более миллиона людей прочли его произведения, хотя он писал их не для масс. Тем не менее они имели редкий успех и были оценены и большинством, жаждущим познаний, и просвещенный меньшинством. Его провозгласили главой новой школы. Известные критики, не зная ни его личности, ни его возраста, толковали уже о его «учении».

Но как же случилось, что этот оригинальный философ, этот суровый ученый, очутился у ног молодой девушки в час заката наедине с нею, на террасе? Это мы узнаем из дальнейшая рассказа.

II. Видение

Первая их встреча была поистине оригинальной. Страстный любитель красот природы, постоянно в погоне за величественными зрелищами, молодой натуралист предпринял прошлым летом путешествие в Норвегию, с целью посетить пустынные фиорды, где бушует море, снежные горы, вытянувшие свои девственные вершины выше облаков. А особо он желал изучить специально северные сияния – эти грандиозные явления в жизни нашей планеты. Я сопровождал его в этом путешествии. Солнечные закаты за тихими, глубокими фиордами, восходы этого великолепного светила из-за гор приводили в неописуемое восхищение его артистическую и поэтическую душу. Мы пробыли здесь больше месяца, исходив вдоль и поперек живописную местность, между Христианей[20] и Скандинавскими Альпами[21]. Норвегия была родиной дочери Севера, оказавшей такое сильное влияние на сердце моего приятеля, еще ни разу не пробуждавшееся до этих пор. Она была тут, в нескольких шагах, а между тем только в день нашего отъезда случай – это божество древних – решился свести их.

Лучи утренней зари золотили далекие горные вершины. Молодая норвежка вместе с отцом предприняла экскурсию на одну из гор, куда многие путешественники отправляются, как на Швейцарские Риги[22], полюбоваться восходом солнца. В этот день он был великолепен. Иклея отошла на несколько метров, поднялась на небольшой пригорок, чтобы лучше рассмотреть подробности пейзажа, и вдруг, обернувшись спиной к солнцу, желая окинуть взором горизонт, увидала – не на горе и не на земле, а на самом небе – собственный образ, всю фигуру, которую не могла ее узнать тотчас же. Лучезарный ореол окружал ее голову и плечи сияющим венцом – большой воздушный круг, слегка отливающий всеми цветами радуги, окаймлял таинственное видение.

Изумленная, взволнованная этим странным зрелищем, все еще находясь под впечатление великолепия солнечного восхода. Она не сразу заметила, что возле ее собственной фигуры находилась другая – мужской профиль, силуэт путешественника, стоявшего неподвижно, в созерцании перед нею, и напоминавшего одну из тех статуй, которые украшают церковные фронтоны. Обе фигуры были очерчены одним и тем же воздушным кругом. Вдруг она заметила этот странный человеческий профиль в воздухе и подумала, что это фантастический призрак. Она невольно от удивления, почти ужаса, взмахнула руками. Воздушная фигура повторила то же движение, а призрак путешественника поднес руку к шляпе и почтительно поклонился. Затем мужская фигура стала постепенно бледнеть и, наконец, исчезла, вместе с изображением девушки.

Невозможно описать изумление Иклеи при виде такого необыкновенного явления антигелия[23], теория которого, однако, хорошо известна всем метеорологам. Видение глубоко запечатлелось в ее воображении, как чудный сон. Она позвала отца, стоявшего поодаль за пригорком. Когда он пришел, все уже исчезло. Она стала просить у него объяснений, но ничего не могла добиться – он сомневался и даже отрицал реальность этого явления. Этот почтенный человек, отставной офицер, принадлежал, вероятно, к категории скептиков, просто-напросто отрицающих все то, чего не знают и не понимают сами. Напрасно прелестная девушка уверяла отца, что видела свое изображение на небе, и, кроме того, фигуру какого-то мужчины, по-видимому, молодого и изящно сложенного, напрасно она рассказывала даже подробности явления, прибавив, что фигуры показались ей больше роста человеческого и походили на силуэты исполинов. Он объявил с авторитетом и даже с некоторой напыщенностью, что это так называемый оптически обман, порождаемый воображением после беспокойно проведенной ночи, в особенности в юношеские годы.

Но в тот же день, вечером, когда мы садились на пароход, я заметил молодую девушку, с пушистыми белокурыми волосами, смотревшую на моего друга с нескрываемым удивлением. Она стояла на пристани, под руку с отцом, в неподвижной застывшей позе, как жена Лота[24], превратившаяся в соляной столб. Я обратил на нее внимание Георга, как только мы пришли на пароход. Но едва успел он повернуть голову в ее сторону, как щеки молодой девушки вспыхнули ярким румянцем, она поспешно отвела глаза свои и устремила их на колесо парохода, начинавшего отчаливать. Не знаю, заметил ли это Сперо. Дело в том, что поутру ни я, ни он не видели этого странного воздушного явления. По крайней мере в тот момент, когда девушка приблизилась к нам, да и сама она оставалась скрытой за кустарником. Все внимание наше было обращено на восток. Нас привлекало великолепие солнечного восхода. На пароходе Георг, сняв шляпу, послал прощальный приветь Норвегш, которую покидал с сожалением, тем же самым жестом, каким поутру приветствовал восходящее солнце, а незнакомка приняла поклон на свой счет.

Два месяца спустя, в Париже граф К. большой вечер в честь недавнего торжества своей соотечественницы, Христины Нильсон. Молодая норвежка, приехавшая с отцом провести часть зимы в Париже, была также в числе приглашенных. Отец ее и граф были давно знакомы. Они были соотечественниками – ведь Швеция и Норвегия – родные сестры. Что касается нас, то мы в первый раз посетили графа и были обязаны приглашением именно последнему сочинению Сперо, имевшему громадный успех. Задумчивая, мечтательная, получив солидное образование северянок и горя жаждой знания, Иклея уже прочла не раз с живым любопытством мистическую книгу, в которой новый метафизик излил сомнения души своей, неудовлетворенной «Мыслями» Паскаля[25]. Надо сказать, что она сама выдержала несколько месяцев назад экзамен на первую ученую степень, и затем, отказавшись от изучения медицины, вначале привлекавшей ее, начинала усердно заниматься новейшими исследованиями психической физиологии.

Когда доложили о Георге Сперо, ей показалось, что вошел неведомый друг, чуть ли не поверенный ее тайных мыслей. Она вздрогнула как от сотрясения электрического тока. Георг, совсем не светский человек, застенчивый, робкий в незнакомою обществе, не любивший ни танцевать, ни играть в карты, ни беседовать, оставаясь все время наедине со своими мыслями. Вальсы и кадрили вам прельщали его, но он со вниманием слушал два-три шедевра новейшей музыки, исполняемых с чувством. Весь вечер он не подходил к молодой девушке, хоте с самого начала заметил ее во всем этом блестящем собрании! Только ее одну. Не раз взоры их встречались. Наконец, около двух часов ночи, когда часть гостей разъехалась и все собрание получило более интимный характер. Он осмелился приблизиться к незнакомке, но заговорила она первая, высказав какое-то сомнение по поводу финала его книги.

Польщенный, а еще более удивленный тем, что метафизически страницы его сочинения нашли читательницу и, вдобавок, читательницу такого возраста, автор отвечал довольно неловко, что эти исследования чересчур серьезны для женщины. Она возразила, что женщины и даже молодые девушки не всегда бывают исключительно поглощены кокетством. По крайней мере она знает многих, которые мыслят, учатся, работают. Она с жаром стала защищать женщин от презрительного к ним отношения ученых мужчин, отстаивала их интеллектуальные способности и без труда одержала верх в споре, тем более, что ее собеседник в сущности не был противником ее взглядов.

Эта новая книга, сразу ставшая популярной, не смотря на ее серьезность, придала имени Георга Сперо настоящий ореол славы, и талантливый писатель был принят во всех салонах с живым сочувствием. Едва успел он обменяться несколькими словами с Иклеей, как оказался предметом внимания нескольких друзей дома и вынужден был отвечать на их вопросы, нарушившие его tète-à-tète[26] с молодой девушкой. Как раз на днях один из уважаемых современных критиков, Сент-Бёв[27], посвятил длинную статью его новому сочинению и самый сюжет книги сделался предметом общего разговора. Иклея держалась в стороне. Она чувствовала, а в этом женщины никогда не обманываются, что герой дня уже заметил ее. Его мысль оказалась связана с ее мыслью невидимой нитью и что, отвечая на более или менее банальные вопросы окружающих, он не мог сосредоточить своего внимания на разговоре. Этой первой интимной победы ей было достаточно, других она и не желала. Тут же она узнала в его профиле таинственный силуэт воздушного видения и молодого путешественника на пароходе, шедшем в Христанию.

На той же встрече, на балу, он выразил ей свое восхищение пейзажами Норвегии и рассказал ей о своем путешествии. Ей хотелось услышать хоть слово, хоть какой-нибудь намек на воздушное видение, так сильно поразившее ее. Она не понимала его молчания, его сдержанности на этот счет. А он, не видевший антигелия в ту минуту, когда фигура его собеседницы обрисовалась в нем, не упоминал об этом явлении, потому что оно нисколько его не удивляло. Несколько раз он имел случай наблюдать его при много лучших условиях – из лодки аэростата. Точно также не остался в его памяти и тот момент, когда он садился на пароход. Хотя белокурая красавица не показалась ему совсем незнакомой, однако он не припомнил, чтобы когда-нибудь видел ее. Что касается меня, то я узнал ее тотчас же. А мой друг говорил об озерах, реках, фиордах и горах. В свою очередь его собеседница рассказала, что мать ее умерла очень молодою от болезни сердца, что отец ее предпочитает жить в Париже, так что ей редко приходится бывать на своей родине.

Замечательное сходство вкусов и понятий, живая взаимная симпатия, обоюдное уважение – все это сразу сблизило молодых людей. Воспитанная на английский лад, Иклея пользовалась той независимостью ума и свободой действий, которую французский женщины узнают только после замужества. Ее не останавливали те условный приличия, какие у нас считаются предназначенными охранять невинность и добродетель. Две подруги одного с нею возраста приехав с нею в Париж, чтобы закончить свое музыкальное образования. Они втроем жили вместе посреди нового Вавилона, ни мало не подозревая опасностей, какими наполнен Париж. Молодая девушка принимала у себя Георга Сперо так же свободно, как мог бы принимать ее отец, и в нисколько недель сходство характеров и вкусов до того сблизило их, что их занятия, стремления и даже мысли стали общими. Почти каждый день, в послеполуденное время, повинуясь какой-то тайной притягательной силе, Георг направлялся из Латинского квартала на Сене, шел по набережной до Трокадеро[28] и проводил несколько часов с Иклеей в библиотеке, или на террасе сада, или же гулял с нею в Булонском лесу[29].

Первое впечатление от небесного видения глубоко врезалось в душу Иклеи. Она считала молодого ученого если не полубогом и героем, то, по крайней мере, человеком, стоявшим выше своих современников. Чтение его сочинений еще более укрепило это чувство. Она питала к нему не только восхищение, но какое-то благоговение. Когда она познакомилась с ним лично, великий человек по-прежнему остался на пьедестале в ее глазах. Его занятия, труды и исследования казались ей великими, возвышенными, а вместе с тем он сам был так прост, так добр, искренен и снисходителен ко всем. Пользуясь малейшим предлогом, чтобы услышать его имя, ей иногда доводилось выслушивать о нем критические отзывы его соперников, и это вызывало в ней почти материнскую любовь к нему. Может ли подобное чувство покровительственной нежности зародиться в девичьем сердце? Кто знает! но несомненно, что сначала она полюбила его именно такой любовью.

Как я уже говорил выше, в основе характера этого мыслителя была меланхолия – та меланхолия души, о которой говорить Паскаль, называя ее тоской по небесной родине. В самом деле, он постоянно искал разрешения вечной задачи Гамлета: «быть или не быть».

Часто он бывал грустен, погружен в смертельную скорбь. Но, по странному контрасту, когда черные мысли, так сказать, перегорали в его трудах и исследованиях, когда утомленный мозг терял способность работать, в нем происходило какое-то успокоение, отдых и он снова обретал ясность духа. Алая кровь быстрее переливалась в его жилах, органическая жизнь пробуждалась, философ исчезал и уступал место веселому, почти наивному ребенку, который забавляется всем и ничем, и имел почти женские вкусы, любил цветы, духи, музыку, мечты, проводил зачастую целые часы, рассматривая строение и жизнь скромного ползучего растения… и даже отличался поразительной беззаботностью.

III. Быть или не быть

Именно этот фаза интеллектуальной жизни Георга Сперо так тесно сблизила этих двух молодых существ. Счастливая и жизнерадостная, в полном расцвете своей юности, распускавшаяся, подобно цветку, для света жизни, звучавшая, как арфа всеми мелодиями, прекрасная дочь Севера еще мечтала порою об эльфах и феях своей родины, об ангелах и таинствах христианской религии, охранявших ее колыбель. Но ее набожность, ее детское легковерие не затемнили в ней рассудка. Она мыслила свободно, искренно доискивалась истины в чувствовала непреодолимое желание жить вечно. Смерть казалась ей жестокой несправедливостью. Всякий раз, как ей представлялся образ матери, лежащей на смертном одре, сраженной во всем цвете красоты и молодости, вычеркнутой из списка живых, в то время, когда пышно распускались розы на зеленеющем кладбище, весело щебетали птицы и все в природе цвело и мяло – всякий раз, повторяю, как она вспоминала бледное, мертвое лицо матери, холодная дрожь потрясала ее с ног до головы. Нет, мать ее не умерла. Да и сама она не умрет.

А он! Неужели он умрет? неужели угаснет этот замечательный ум оттого только, что остановится сердце и пресечется дыхание? Нет, это невозможно! Люди ошибаются. Когда-нибудь они узнают истину.

И она тоже размышляла иногда об этих тайнах. Правда, мысли ее облекались в эстетическую и сентиментальную, а не в научную форму. Все же она об этом думала постоянно. Все ее вопросы, сомнения, тайная цель ее разговоров, а может быть внезапной привязанности к ее другу – все это стало причиной для ненасытную жажду знания, томившую ее душу. Она надеялась на него, потому что уже нашла в его сочинениях решение важнейших вопросов. Из них она научилась познавать вселенную, и эти познания были прекраснее, живее, возвышеннее, поэтичнее всех заблуждений и вымыслов древности. С того дня, как она узнала из его уст, что вся цель его жизни заключается в поисках истины, она прониклась уверенностью, что он найдет эту истину, и мысль ее цеплялась, привязывалась к его мысли, быть может еще сильнее, чем ее сердце.

Прошло около трех месяцев с тех пор, как они начали жить совместно. Почти каждый день они проводили несколько часов за чтением оригинальных сочинений на разных языках по научной философии, по теории атомов, по молекулярной физике, по органической химии, по термодинамике и другим наукам, имеющим целью познание существа и жизни. Они рассуждали о кажущихся и действительных противоречиях в гипотезах, находили иногда у писателей, чисто литературных, удивительные совпадешь с научными аксиомами поражались проницательностью некоторых гениальных авторов. Эти чтения, разбор и сравнения живо интересовали обоих. По мере изучения, им приходилось отсеивать почти девять десятых из общего числа писателей, сочинения которых оказывались совершенно пустыми, и даже из остальной десятой части пришлось откинуть добрую половину сочинений, имеющих лишь поверхностное значение. Прошерстив таким образом поле литературы, они жили привольно в ограниченном кругу действительно выдающихся умов. Быть может, они немного гордились этим.

Однажды Сперо пришел раньше обыкновенного.

– Эврика! – воскликнул он, но сейчас же поправился и прибавил. – Может быть!..

Прислонившись к камину, где трещал яркий огонь, молодой человек начал говорить с какой-то бессознательной торжественностью, словно разговаривал с собственным духом в лесном уединении. Его подруга устремила на него свои большие глава, полные жадного любопытства.

– Все, что мы видим – лишь кажущееся. Действительность совсем иная.

– Нам кажется, что солнце вращается вокруг нас, встает утром, заходит вечером, а земля наша представляется нам неподвижной. На самом деле все происходить наоборот. Мы живем на вращающемся снаряде, пущенном в пространство со скоростью в 75 раз большей, нежели скорость пушечного ядра… Гармонический концерт чарует наше ухо. Но в действительности звука не существует – это ни что иное, как ощущение, производимое колебаниями воздуха известной скорости и амплитуды, колебаниями, которые сами по себе беззвучны. Не будь слухового нерва и мозга – не было бы и звуков. В действительности есть только движение… Радуга сияет своей лучезарной дугой, роза и василек, омоченные дождем, блестят на солнце, зеленый луг, желтые колосья пестрят равнину яркими красками. Но в сущности нет ни красок, ни света, а есть только волны эфира, приводящие в колебание зрительный нерв. Все это обманчивая иллюзия. Солнце греет и оплодотворяет, огонь жжет. Однако, нет теплоты, есть только одни ощущения. Тепло, как и свет, ни что иное, как известный род движения. Движение невидимое, но могущественное, всесильное… Вот крепкая железная балка – из тех, какие теперь употребляются при постройках. Она висит в пустоте, на высоте десяти метров, опираясь обоими концами на две стены. Она «прочна» и тверда без всякого сомнения. На ее средине положен груз в тысячу, две тысячи, десять тысяч пудов, а ей нипочем эта страшная тяжесть. Едва-едва можно заметить изгиб. А между тем этот брус состоит из частиц, не соприкасающихся между собой, находящихся в постоянном движении, отдаляющихся друг от друга под влиянием тепла и сближающихся от действий холода. Скажите, пожалуйста, отчего зависит твердость этого железного бруса? От его вещественных атомов? Ничуть не бывало – ибо они не соприкасаются. Эта твердость порождается взаимным притяжением частиц, то есть заключается в силе не материальной… В абсолютном смысле твердого тела не существует. Возьмем в руки тяжелую железную гирю. Эта гиря состоит из невидимых частиц, а те в свою очередь составлены из атомов, которые тоже не соприкасаются между собою. И так, ровная поверхность этой гири и, ее кажущаяся твердость не более, как иллюзии. Если б можно было анализировать ее внутреннее строение, то оно представилось бы уму в виде роя мошек, в роде тех, которые носятся в воздухе в летние дни. К тому же, если мы нагреем вещество, которое кажется нам твердым, оно потечет; нагреем еще сильнее, и оно испарится, не изменив при этом своих свойств – в жидком ли, в газообразном ли виде – оно все-таки останется железом… В настоящую минуту мы находимся в доме. Все эти стены, полы, ковры, вся эта мебель, этот мраморный камин состоит из молекул, или частиц, точно также несоприкасающихся между собою. И все эти составные частицы тел находятся в постоянном вращательном движении друг вокруг друга… То же самое происходить и в нашем теле. Оно составлено из постоянно движущихся молекул: это пламя, беспрерывно сгорающее и возобновляемое. Как река. Вы сидите на берегу и вам кажется, что перед вами течет одна и та же вода, а между темь силой течения она постоянно обновляется. Каждый шарик нашей крови – особый мир, (их у нас до пяти миллионов в каждом кубическом миллиметре). Беспрерывно, без отдыха и сроку, в наших артериях, в наших венах, в нашем теле, в нашем мозгу – все вращается, все движется, все мчится в жизненном вихре, пропорциональной быстроте, с какой вращаются небесные тела. Частица за частицей наш мозг, наш череп, наши глаза, нервы, все наше тело обновляются безостановочно и так быстро, что в несколько месяцев весь наш организм совершенно обновляется и преобразуется. Благодаря соображениям, основанным на молекулярном притяжении, рассчитали, что в одной крошечной капельке воды, с острие булавки, капельке, невидимой невооруженному глазу и имущей одну тысячную кубического миллиметра, заключается более двухсот двадцати пяти миллионов молекул. В булавочной головке не менее восьми секстильонов атомов, или восемь тысяч миллиардов миллиардов, и эти атомы отделены друг от друга расстояниями значительно большими, нежели самый размер этих атомов, невидимых даже при помощи самого сильного микроскопа. Если б захотели сосчитать число этих атомов, содержимых в булавочной головке, и если б мысленно отсчитывали по миллиарду в секунду, то пришлось бы продолжить эту операцию в течете 253,000 лет, чтобы закончить вычисление. В капле воды, в булавочной головке заключается несравненно больше атомов, нежели звезд на всем небе, известном астрономам, вооруженным самыми сильными телескопами. Что поддерживает землю в вечной пустоте, а также солнце и все светила вселенной? Что поддерживает этот длинный железный брус, повисши между двух стен и на котором выстроят несколько этажей? Что поддерживает форму всех тел? Сила. Вселенная, все предметы и существа – все, что мы видим, составлено из атомов, невидимых и невесомых. Вселенная – это динамизм. Бог – душа вселенной. Подобно тому, как душа – есть сила, приводящая в движение тело, так и бесконечное существо – сила, движущая вселенной! Чисто механическая теория вселенной всегда окажется неполной для анализа мыслителя, проникающего в самую суть вещей. Правда, воля человеческая слаба в сравнены с космическими силами. А между тем, отправляя поезд из Парижа в Марсель, судно из Марселя в Суэц, я свободно перемещаю бесконечно малую часть земной массы и изменяю течение луны. Слепцы XIX столетия, вспомните Мантуанского лебедя[30]: Mens agitat molem[31]. Разлагая материю, я нахожу в основе всего – невидимый атом: материя исчезает, разлетается как дым. Если б глаза мои были одарены способностью видеть действительность, они видели бы сквозь стены, состояния из атомов, разделенных расстояниями, сквозь тела, представляющие собою лишь вихри атомов. Но наши телесные очи не видят то, что есть. Надо смотреть духовными очами. Не будем исключительно доверяться свидетельству наших чувств: днем столько же звезд над нашими головами, как и ночью. В природе нет ни астрономии, ни физики, ни химии, ни механики: все это субъективные способы наблюдения. Но вселенная представляет собою одно целое. Бесконечно великое тождественно с бесконечно-малым. Пространство бесконечно, не будучи большим. Время вечно, не будучи долгим. Звезды и атомы – одно и то же. Единство вселенной заключается в невидимой невесомой, невещественной силе, движущей атомы. Если б хоть один атом перестал быть движимым силой, вся вселенная остановилась бы. Земля вращается вокруг солнца, солнце тяготеешь вокруг звездного фокуса, также подвижного. Миллионы, миллиарды солнц, населяющих вселенную, несутся быстрее пушечного ядра. Звезды, которые кажутся нам неподвижными, пущены в вечную пустоту со скоростью десяти, двадцати, тридцати миллионов километров в сутки. Все они – солнца, планеты, земли, спутники, блуждающие кометы, мчатся к неведомой цели… Неподвижный пункт, центр тяжести все убегаешь по мере того, как стремятся к нему, и в действительности не существуешь нигде. Атомы, из коих состоят тела, вращаются сравнительно так же быстро, как и звезды на небе. Движение всем управляешь, движете все образует… Невидимый атом – есть точка приложения силы… То, чем живет человеческое существо, что составляет главную основу его организма – не есть его материальное вещество, – это не протоплазма, не клеточка, и не эти чудесные плодотворные соединения углерода с водородом, кислородом и азотом. Нет, это сила – духовная, невидимая, невещественная. Это она группирует и удерживает в связи между собою неисчислимые атомы, образующие дивную гармонию живого тела. Никогда не видано, чтобы материя и сила существовали отдельно друг от друга. Существование одной непременно предполагает существование другой. Быть может, они, в сущности, тождественны. Что тело наше разлагается сразу после смерти, между тем, как оно разлагается и возобновляется постоянно при жизни – это имеет мало значения. Душа остается. Психически, организующий атом есть центр этой силы. Он также неуничтожим. Все, что мы видим – обманчиво. Одно только невидимое действительно существуете.

Георг принялся ходить по комнате большими шагами. Девушка слушала его как апостола, возлюбленного учителя, и, хотя, в сущности он говорил для вея одной, он, по-видимому, не обращал внимания на ее присутствие, так она вся затихла и замолкла. Наконец она подошла к нему и взяла его за руку.

– Если ты еще не отыскал истины, она от тебя не ускользнет! – уверенно сказала она.

Потом, воодушевившись сама, она продолжала:

– Ты думаешь, что невозможно для существа земного доискаться истины, потому что у нас только пять чувств и множество явлений природы чужды нашему сознанию, за недостатком путей, чтобы дойти до нас. Подобно тому, как мы не видели бы, если б были лишены зрительного нерва, и не слышали бы без слухового нерва и так далее, так точно нам остаются неизвестными колебания, проявления силы, не задевающие струи нашего организма. Я согласна с тобой, что обитатели известных миров, может быть, несравненно совершеннее нас. Но, мне кажется, что хотя ты и земной житель, однако нашел истину.

– Дорогая моя, несомненно, что в нашей земной арфе недостает струн, и весьма вероятно, что обитатель системы Сируса посмеялся бы над нашими притязаниями, – отвечал он, садясь с ней рядом на широкий диван библиотеки. – Самый маленький кусочек магнитного железа скорее отыщет магнитный полюс, чем Ньютон и Лейбовиц, а ласточке лучше известна разница широт, нежели Христофору Колумбу или Магеллану… Но о чем, бишь, я говорил сейчас… О том, что видимое обманчиво и что сквозь оболочку материи наш ум должен распознавать невидимую силу.

Это самое надежное. Материя не то, чем она кажется, и ни один человек, посвященный в новейшие успехи положительных наук, не мог бы ныне назвать себя материалистом. Надо уметь различать неосязаемое и невещественное сквозь плотность тел.

– И так, психически: ментальный атом, начало человеческого организма – бессмертен, как и все, впрочем, атомы, если допустить основные положения химии, – продолжала она. – Но он отличается от других тем, что принадлежит, так сказать, к высшему разряду, ибо с ним связана душа. Однако, сохранит ли он сознание своего существования? Можно ли уподобить душу сущности электричества? Я раз видела, как молния пронеслась по гостиной и потушила свечи. Когда их зажгли снова, то увидели, что с каминных часов сошла позолота, а серебряная люстра оказалась позолоченной в нескольких местах. Тут проявилась какая-то утонченная сила.

– Не будем делать сравнений, они останутся слишком далекими от действительности. Весь свет земной науки – не более как слабый луч, пробивающийся сквозь двери неизвестного. Мы знаем, что все должны умереть, но мы этому не верим, да и как можем мы верить? Как можем мы понять смерть, которая есть лишь переход из состояния известного нам в неизвестное, из видимого в невидимое. Что душа существует, как сила – не подлежит сомнению. Что она составляет одно целое с организмом это мы можем допустить. Что таким образом разрушение тела – конечная цель.

– Но что будет с душой? Куда она девается?

– Большинство душ не сохранит своего существования. Из 1.400 человеческих существ, населяющих нашу планету. Но они неспособны логически размышлять. Что бы они сделали, одари их бессмертием, скажи на милость? Они напоминают желток яйца – они бессознательны, только в голове редких гениев порой мелькают гениальные мысли – словно частички водорода в капле воды, которую прибой потом уносит в море, где ее никогда не найти.

– Могут ли они переноситься из одного Мира в другой?

– Нет ничего труднее, как понять то, чего мы не знаем, и нет ничего проще того, что мы знаем. В настоящее время, кто удивляется тому, что электрический телеграф мгновенно переносит мысль человеческую через материки и моря? Кто удивляется, что притяжение Луны поднимает валы океана и производит приливы и отливы? Кто удивляется тому, что свет передается от одной звезды к другой со скоростью трехсот тысяч километров в секунду? К тому же, одни мыслители способны оценить величие этих чудес; профана же ничем не удивишь. Если, благодаря какому-нибудь новому открытию, мы имели бы возможность послать сигналы жителям Марса и получать от них ответы, то на другой же день три четверти всех обитателей Земли не нашли бы в этом ничего удивительного… Да, духовный силы могут перемещаться из одного Мира в другой, но не всегда, конечно, и не все без исключения. На это существуют законы и условия. Моя воля может поднять мою руку, заставить ее бросить камень при помощи мускулов. Если я возьму в руку гирю в двадцать килограммов, моя воля опять-таки подымет мою руку. Но если я захочу поднять гирю в тысячу килограммов, я уже не могу этого сделать. Известные умы неспособны ни к какой деятельности. Другие, наоборот, одарены гениальными свойствами. Моцарт шести лет поражал своих слушателей могуществом своего музыкального гения, а в восемь лет уже издал свои первых два сборника сонат, между тем как Шекспир, величайший из всех когда либо существовавших драматических писателей, до тридцати лет еще не написал ни одной пьесы, достойной его имени. Не надо думать, что душа принадлежит к какому-нибудь сверхъестественному миру. Ничто не выходит из области природы. Прошло не более ста тысяч лет с тех пор, как земное человечество вылупилось из хризалиды животного. В течение миллионов лет – первичного, вторичного и третичного периодов, на Земле не было ни единого мыслящего создания, чтобы оценить это грандиозное зрелища. Прогресс медленно развивал низшие души растений, животных и постепенно доводил их до высших степеней развития. Но человек лишь недавно существует на нашей планете Природа неустанно идет к усовершенствованиям. Вселенная вечно движется в прогрессу. Стремление к возвышенно – вот высший закон… Но все эти миры обитаемы в настоящее время, – прибавил он. – Одни на заре жизни, другие уже на закате. Например, в нашей солнечной системе Марс, Венера, Сатурн и некоторые из его спутников, по-видимому, находятся в море полной жизненной деятельности. Юпитер, как кажется, еще не пережил своего первичного периода, на Луне же, может быть, больше нет обитателей. Наша современная эпоха имеет столь же мало значения в общей истории вселенной, как и наш муравейник в сравнении с бесконечностью. До Земли существовали миры, населенные разумными существами. Когда наша планета испустить дух и последняя человеческая семья заснет последним сном на берегах последней лагуны океана, скованного льдом, бесчисленные солнца по-прежнему будут гореть в бесконечности. По-прежнему будет утро и вечер, весна и цветы, надежды и радости. Другие солнца, другие земли – другие человечества. Беспредельное пространство полно и колыбелей, и могил. Но жизнь, мысль, вечный прогресс – являются конечной целью мироздания… Земля – спутник звезды. И в настоящее время, и в будущем – мы граждане неба. Знаем ли мы это или не знаем, но в действительности мы жители звезд…

Так беседовали между собою молодые люди о том, что осаждало их помыслы. Когда случалось им придти к какому-нибудь решению, хотя бы даже неполному. Они искренно радовались тому, что сделали шаг к открытию истины, и потом могли спокойнее разговаривать об обыденных житейских предметах. Умы их одинаково жаждали знания. С чисто юношеским увлечением они воображали, что могут уединиться от окружающего мира, побороть человеческие ощущения, и в ментальном полете достигнуть звезды Истины, сиявших над их головами, в глубоких безднах бесконечности.

IV. Amor[32]

В этой жизни вдвоем, при всей ее прелести и задушевности, однако чего-то недоставало. Беседы о страшных тайнах бытия и небытия, обмен мыслей о сущности человечества, исследований о конечной цели мироздания, астрономического созерцания и эти размышления вслух, удовлетворяли их разум, но не сердце. Наговорившись досыта, сидя в беседке сада, откуда открывалась панорама громадного города, или в тиши библиотеки, ученый, мыслитель не мог оторваться от своей подруги. Они сидели молча, рука об руку, словно их притягивала друг к другу какая-то непреодолимая сила. Он любовался ею, смотрел ей в глаза, но словно боялся слишком долго подвергаться опасным чарам, и искал предлог, чтобы уйти, но тотчас же опять возвращался к ней, наслаждаясь этой живой поэзией – ее очами, горевшими небесным пламенем, ее идеальными устами, похожими на спелую вишню, ее нежной, прозрачной, как опал кожей, сквозь которую было видно, как переливается алая кровь. Расставшись, оба чувствовали какую-то странную болезненную пустоту, невыразимое томление в груди, точно порвалась какая-то связь, необходимая для их жизни – и оба только и мечтали о новой встрече. Он любил ее не для себя, а для нее самой любил, привязанностью, почти чуждой эгоизма, чувством, полным как глубокого уважения, так и горячей любви. Ежеминутно борясь с телесными желаниями, он сумел устоять против них. Но однажды, когда они сидели вместе на широком диване библиотеки, заваленном, по обыкновенного, книгами и листками, настала вдруг минута молчания. Молодому ученому приходилось прикладывать слишком мучительные усилия, чтобы устоять против непреодолимого влечения. Незаметно его рука очутилась на плече его подруги и почти в то же мгновение губы их встретились…

О, несказанные радости взаимной любви! Беспредельное упоение существа, жаждущего счастья, нескончаемые восторги воображения, сладкая музыка сердец – на какую эфирную высоту вы возносите избранников, которым дано испытать ваше высшее блаженство! Сразу забыв о житейских треволнениях, они уносятся одним взмахом крыла в волшебный рай, теряются в облаках и витают в блаженных областях страсти. Мир с его комедиями и пошлостями, более не существует для них. Какое благополучие! Они живут в сферах света, огня, как саламандры, как фениксы, сбросив с себя всю тяжесть земную, легкие как пламя. Они сжигают самих себя и снова возрождаются из пепла, всегда лучезарные, пламенные, неуязвимые, непобедимые…

Первые восторги, так долго сдерживаемые, повергли любовников в состояние экстаза, и на минуту они позабыли метафизику с ее загадками. Эта «минута» продолжалась ровно шесть месяцев. Самое сладостное, самое неумолимое из чувств – любовь – восполнило то, что было неудовлетворенного в их интеллектуальной жизни и сразу поглотило, почти уничтожило их жажду к знанию. Со дня этого первого поцелуя, Георг Сперо не только исчез совершенно из света, но и перестал писать, так что даже я потерял его из виду, не смотря на нашу долгую и искреннюю дружбу. Логики могли бы пожалуй вывести отсюда заключение, что впервые в своей жизни он был доволен и что он отыскал наконец решение великой загадки – высшую цель бытия существ.

Они жили той эгоистичной жизнью вдвоем. Жизнью которая, отделяя от нашего оптического центра остальное человечество, как будто это умаляет его недостатки и заставляет его казаться прекраснее. Наслаждаясь своей взаимной привязанностью, им казалось, что все вокруг – и природа, и люди поют для них неумолкаемую песнь счастья и любви.

Часто вечером они бродили по набережной Сены и задумчиво любовались чудными эффектами света и тени на парижском небе, столь прекрасном в сумерках, в тот час, когда темные силуэты башен и зданий вырисовываются на ярком фоне запада. Розовые и пурпурные облака, озаренные отблеском далекого моря, на котором именно в этот час отражается отблески исчезнувшего от нас солнца, придают нашему небу какой-то особый характер. Это не то, что неаполитанское небо, окаймленное на западе зеркалом Средиземного моря. Но парижское небо, может быть, еще превосходить красотою венецианское с его восточным бледным освещением. Иногда они направляли шаги к старинной части города, спускались по течению реки, минуя Собор Богоматери, черный силуэт которого проступал на светлом, лучезарном небе. Или, еще чаще, привлеченные прелестью заката и стремясь за город, они шли вдоль набережной до самых укреплений громадного города и доходили до уединенных местностей Булонского леса и Бильянкура, замкнутых черными холмами Медона и Сен-Клу – и всюду они созерцали природу, забывали шумный город, оставшийся позади, шагая рука об руку, нога в ногу.

Теперь мой друг смотрел на вещи с глубоким оптимизмом, какого не знал прежде, не смотря на свою природную доброту. Он отбрасывал жестокие, безотрадные идеи, потому что они казались ему результатом неполного знакомства с причинами и фактами. Панорама природы и человечества являлась ему в новом свете. Иклея тоже мало-по-малу возобновила занятия, начатый с ним сообща. Но какое-то новое, всесильное чувство наполняло теперь ее душу и ум ее уже не был так свободен, как прежде, для интеллектуальная труда. Поглощенная своей безграничной привязанностью к одному существу, которым она всецело овладела, она видела только его глазами и делала все только для него одного. В тихие вечерние часы она садилась за фортепьяно, играла ноктюрны Шопена, удивляясь, как это она до сих пор не понимала их, или пела своим чистым, обширным голосом норвежские песни Грига и Булля, или мелодии Шумана, и ей невольно казалось, что ее возлюбленный – единственное существо, способное понимать эти вдохновенный излияниями сердца.

Какие блаженные часы проводил он в просторной библиотеке в Пасси, полулежа на диване, следя взором за причудливыми спиралями дыма своей папироски, между тем как его возлюбленная, отдаваясь воспоминаниям, пела песни своей родины, серенаду Дон-Жуана, «Озеро» Ламартина или пробегая искусными пальцами по клавишам, оглашала воздух мелодично-мечтательными звуками менуэта Боккерини.

Настала весна. В мае месяце открылись в Париже празднества всемирной выставки, о которых мы упоминали в начале этого рассказа, а сад на высотах Пасси обратился в Эдем для влюбленной четы. Отец Иклеи, внезапно вызванный в Тунис, теперь вернулся оттуда с коллекцией арабского оружия для своего музея в Христиании. Он имел намерение скоро ехать в Норвегию и было решено, что свадьба его дочери состоится на ее родине, как раз в годовщину таинственного видения.

Любовь их по самому существу своему была далека от тех банальных светских союзов, из коих одни основаны на грубой чувственности или на минутной прихоти, а другие просто на расчете, более или менее замаскированном в личину любви. Их развитой ум, так сказать, изолировал их в высших областях мысли; деликатность их чувств окружала их идеальной атмосферой, где они забывали о всем земном и материальном. Крайняя впечатлительность, необыкновенная утонченность чувств погружала их в эйфорию – бесконечное наслаждение. Если любовь существует в других мирах, то и там она не может быть ни глубже, ни восхитительнее. Для физиолога эти два существа могли бы служить живым доказательством того факта, что все наслаждения, вопреки общепринятому взгляду, должны исходить из мозга, причем сила ощущений соответствует психической чувствительности данного существа.

Для них Париж был не городом, не миром, а театром мировой истории. Они проводили долгие часы в чудных музеях, в особенности среди древних и новейших шедевров Лувра, где искусство увековечило всю историю мысли человеческой, выраженной в бессмертных памятниках. Они любили встречаться в этих галереях, а оттуда отправлялись вместе в кварталы старого Парижа, где переживали мысленно события давно минувших веков. Старые кварталы, еще не уничтоженные новейшими перестройками – древний город с церковью Богоматери. Храм св. Юлиана, стены которого напоминают Хильперика и Фредегонду[33], старинные жилища, где обитали Альберт Великий[34], Данте, Петрарка, Абеляр[35], старый Университет, существовавши раньше Сорбонны. Затем, принадлежавший той же отдаленной эпохе, монастырь Сен-Мерри с его темными закоулками, аббатство св. Мартина, башня Хлодвига на горе св. Женевьевы, церковь Сен-Жермен-де-Пре – памятник времен Меровингов[36], церковь Сен-Жермен д'Оксерроа, с колокольни которого били в набат в Варфоломеевскую ночь, Капелла ангелов во дворце Людовика IX – все эти исторические памятники служили им предметом для паломничества. Среди толпы они уединялись в созерцании прошлого и видели то, чего почти никто не умеет находить.

Таким образом огромный город говорил с ними на своем старинном языке, когда они забирались на башни и галереи Собора Богоматери, затерянные среди всех этих химер, грифов, капителей, колонн, и видели у ног своих человечески улей, засыпающий в вечерней мгле, или когда, поднявшись еще выше на вершину Пантеона, они старались воспроизвести на память древний вид Парижа, проследить его вековое развитие, начиная с римских императоров, живших в термах, и кончая Людовиком Филиппом[37] и его преемниками.

Часто весеннее солнце, сирень в цвету, веселое майское утро, веселое пение птиц, их собственное нервно-возбужденное состояние манили их за город и они бродили наугад по лесам и лугам. Часы летели, как веяние ветерка. День исчезал точно сон, а ночью продолжались дивные грезы любви. Едва ли даже на Юпитере часы летят с такой быстротою для влюбленных; а ведь он вращается со скоростью вихря. Дни и ночи там слишком вдвое короче наших и не продолжаются и десяти часов. Мера времени – в нас самих.

Однажды вечером они сидели вдвоем, тесно прижавшись друг к другу, на крыльце без перил древней башни замка Шеврёз, откуда открывается вид на весь окрестный ландшафт. Они вдыхали теплый воздух долины, насыщенный благоуханием соседних лесов. Еще не замолкло пение малиновки, а соловей уже начинал в сгущающемся мраке рощи свой гимн звездам. Солнце только что закатилось в ослепительном сиянии из золота и пурпура, один лишь запад еще оставался озаренным довольно сильным светом. Все как будто засыпало в необъятной природе.

Немного бледная, но освещенная отблеском западного небосклона, Иклея была как бы вся пронизана светом и казалась освещенной изнутри, до такой степени лицо ее было бело и прозрачно. Полуоткрыв свой детский ротик, устремив вдаль взор глаз, подернутых истомой, она казалась погруженной в созерцание сияния, еще не потухшего на западе. Она предавалась грезам, прижавшись к груди Сперо и обвив руками его шею, как вдруг падучая звезда пронеслась по небу, как раз над самой башней. Иклея вздрогнула от суеверного страха. Уже самые блестящие звезды загорались в бездонной глубине небес, очень высоко, почти в зените, ярко золотом блестел Аркту. Ближе к Востоку, на довольно значительной высоте, горела ослепительной белизны Вега. На севере – Капелла, на западе – Кастор, Поллукс и Процион. Были обозначены и семь звезд Большой Медведицы, звезды Колоса, Девы, Регула. Незаметно одна за другой звезды усеивали весь небосклон блестящими точками. Полярная звезда намечала единственную неподвижную точку на небесной сфере. Но вот поднялся красноватый диск луны, уже начавший убывать. На юго-восток между Поллуксом и Регулом сверкал Марс, а на юго-западе – Сатурн. Сумерки постепенно сменялись таинственным царством ночи.

– Не находишь ли ты, что все эти светила точно очи, которые смотрят на нас? – заметила она.

– Да, небесные очи, столь же прекрасный, как и твои! едва ли они увидят на земле что-нибудь прекраснее тебя… и нашей любви.

– А все же…

– Да, я понимаю твои мысли. Кроме того есть свет, семья, общество, обычаи, законы нравственности – мало ли еще что? Мы позабыли обо всем этом и повинуемся одному лишь взаимному влечению, как повинуются притяжению солнце, светила, соловей, вся природа наконец. Но скоро мы отдадим должное этим общественным приличиям и открыто провозгласим нашу любовь. Будем ли мы от этого счастливее?.. Возможно, ли быть счастливее нас, хоть в эту самую минуту?

– Я вся твоя, – отвечала она. – Для себя я не существую. Я неразличима в твоем сиянии, в твоей любви, в твоем счастье, лично я ничего больше не желаю. Нет, я не то хотела сказать. Глядя на эти звезды, на эти очи, устремленные на нас, я задумалась о том, где теперь все те человеческие очи, что созерцали их в течете нескольких тысяч лет, как мы созерцаем их нынче? Где сердца, которые бились так, как бьется в настоящую минуту наше сердце, где все души, сливавшиеся в бесконечных поцелуях, в таинственном мраке давно минувших ночей?

– Все они существуют и теперь. Ничто не уничтожается в природе. В своих понятиях мы объединяем небо и землю и совершенно основательно. Во все века, у всех народов, во всех верованиях человечество всегда выпытывало у этого звездного неба тайну своей судьбы. Это был своего род гадания. Земля такое же небесное светило, как Марс и Сатурн, которых мы видим вон там, как все эти небесные земли, темные сами по себе, но освещаемые тем же солнцем, что и мы, и как все эти звезды, которые ничто иное, как отдаленные солнца. Мысль твоя выражает то, что думало человечество с тех пор, как оно существует. Все взоры искали на небе ответ на великую загадку и с первых же дней ответы давала одна Урания. Да, и она будет отвечать всегда, эта божественная Урания. Она держит в руках своих небо и землю и дает нам возможность жить в бесконечности… Олицетворяя в ней изучение вселенной, поэтическое чувство наших отцов как будто хотело дополнить науку жизнью, красотой и любовью. Это муза из муз. Красота ее как будто говорила нам. Чтобы действительно понять астрономию и бесконечность надо… быть влюбленным.

Наступала ночь. Луна, медленно подымаясь на восточном небосклоне, разливая в воздухе яркий свет, постепенно вытеснявший сумерки, и в городе, расстилавшемся у ног наших влюбленных, уже кое-где замелькали огни. Молодые люди поднялись с парапета и стояли, обнявшись, на средине башенной площадки. Белокурые волосы Ивлеи окружали словно ореол ее прелестное лицо и развевались по плечи. Весенний ветерок приносил из окрестных садов благоухание фиалок, желтофиоли, сирени, майских роз; насыщенное ароматами, теплое дыхание мечтательной ночи неслось к звездам. Кругом тишина и безмолвие. Губы их встретились в поцелуе – чуть не в сотый раз за этот весенний день, полный неги.

Ивлея еще не очнулась от своих грез. Мимолетная улыбка озарила вдруг лицо ее и исчезла как тень.

– О чем это ты думаешь? – спросил он.

– Так, ни о чем. Мне пришла в голову одна мысль, пустая, житейская, так, вздор…

– Скажи, что такое? – настаивал он, снова заключив ее в свои объятия.

– Ну, хорошо – мне хотелось бы знать, есть ли в других мирах у людей губы… видишь ли, поцелуй – это так хорошо!..

Так проводили они часы, дни, недели, месяцы в тесном единении всех помыслов, всех чувств, всех впечатлений. Оба презирали пошлые людские страсти и инстинктивно искали в природе самых величественных зрелищ, самых живописных видов, служивших как бы рамкой дивной поэме их сердец. Часто они удалялись от людской суеты, бродили в глухой чаще леса или наслаждались великолепным зрелищем моря. Тенистые овраги Фонтенебло, мирные цветущие берега Сены, парк Рамбулье, старинные феодальные башни Этампа и Монлери, устья Сены у Гавра, мыс Гев, откуда открывается вид на беспредельный горизонт моря, зеленеющие утесы Гранвилля, словно нависавшие над пучиной, древних укреплений горы Сен-Мишель, и его чудное аббатство, возвышающее свои башни до облаков, – все эти места поочередно служили целью их экскурсий. Как птицы, жаждущие свободы и любви, они прилетали туда мечтать и петь. Величественные лунные ночи с нежным перламутровым светом, закаты солнца, сверкающие как золото, и эти безмолвные звезды, мерцающие над бездонным морем – никогда еще людской взор не восхищался вами с таким упоением, никогда еще человеческие сердца не трепетали в таком тесном единении любви, которая управляет миром!

Прошла весна как сладкая соль. Миновало и жаркое лето. Июльское солнце уже достигло точки своего поворота и для Иклеи настала пора возвратиться на родину. В назначенный день она уехала с отцом в Христианию. Но могли ли они долго оставаться в разлуке? В математике один и один составляют два, а в любви один и один составляют одно целое.

Сперо последовал за ними несколько дней спустя. Молодой ученый намеревался провести в Норвегии август и сентябрь, чтобы продолжать начатая им еще в прошлом году наблюдения над явлениями атмосферного электричества и северным сияниями, особенно интересовавшими его.

Пребывание в Норвегии было продолжением сладкого сновидения. Они посещали вместе тихие уединенные озера, дикие утесы, поросшие вереском, пустынные унылые места, напоминающие Шотландию, воспетую лирами древних бардов. Все говорило им о любви и о бесконечности. Белокурая дочь Севера окружала своего друга каким-то ореолом беспрерывного очарования, и он способен был забыть навсегда даже наслаждения науки, если б сама Иклея не была одержима ненасытной жаждой знания.

Наблюдения, предпринятые неутомимым ученым, заинтересовали ее не менее его самого, и она не замедлила принять в них горячее участие в качестве помощницы. Ей хотелось понять сущность таинственных сияний, которые вспыхивают по вечерам в высотах атмосферы. Целый ряд исследований привел Георга к мысли подняться на воздушном шаре, чтобы наблюдать любопытное явление в самом его источнике, то и она пожелала сопровождать его. Сначала он старался отговорить ее, так как эти воздушные полеты не совсем безопасны. Но одной мысли об опасности, которую она могла разделить, было достаточно, чтобы молодая женщина осталась глухой к просьбам своего возлюбленного. После долгих колебаний, Сперо решился взять ее с собой и стал готовиться к полету, в первую же ночь, когда появится северное сияние.

V. Северное сияние

Еще до заката солнца волнения магнитной стрелки возвестили о наступлении северного сияния. Тотчас же рабочие стали наполнять аэростат чистым водородом. Действительно, вскоре над магнитным полюсом показался зеленовато-золотистый прозрачный свет, который обыкновенно служит верным предвестником северного сияния. За несколько часов приготовления были окончены. Атмосфера была чиста, без малейшего облачка, воздух необыкновенно прозрачен, звезды сияли на безлунном небе в глубокой тьме, лишь слегка смягчаемой на севере нежным светом, подымавшимся дугою над темным сегментом и бросавшим кверху легкие розовые и немного зеленоватые снопы, в которых как бы трепетала какая-то неведомая жизнь. Отец Иклеи, присутствовавший при снаряжении аэростата, не подозревал о намерении дочери также отправиться в воздушное странствие. Но в последнюю минуту она вошла в корзину, под предлогом осмотреть ее. А Сперо подал знак, и шар медленно, величаво поднялся над Хрисианией. Город с его бесчисленными огнями развернулся как на ладони перед глазами воздушных путешественников, потом постепенно начал становиться все меньше и меньше, и, наконец, исчез в глубоком мраке ночи.

Вскоре воздушный корабль, подымавшийся в косвенном направлении, понесся над темными полями и деревнями и огни совсем померкли, в то же время смолк городской шум – глубокая, абсолютная тишина, возможная только на высотах, окружала путешественников. Пораженная этой сверхъестественной тишиной и в особенности новизной положения, Иклея прижималась к груди своего отважного друга. Они быстро возносились вверх. Северное сияние как будто опускалось, расстилаясь под звездами, как муаровый покров из золота и пурпура, трепещущий от электрических сполохов. При помощи хрустального шарика, в котором содержались светящиеся червячки, Сперо наблюдал свои инструменты и записывал их показания на различных высотах. Аэростат продолжал подыматься. Какая великая радость для естествоиспытателя! Еще несколько минуть, и он очутится над вершиной северного сияния. Он найдет ответ на вопрос: на какой высоте происходить это явление, вопрос, над которым тщетно трудились многие физики, между прочим, любимые его наставники, два великих «психолога и философа» – Эрстед[38] и Ампер[39].

Волнение Иклеи улеглось. Небесное сияние озаряло ее прозрачным, розовым светом.

– Ты и в самом деле испугалась? – спросил ее молодой человек. – Аэростат безопасен. Нет основания бояться несчастного случая. Все рассчитано. Мы опустимся через час. На земле нет ни малейшего ветра.

– Нет, я не боюсь, – отвечала она. – Но все это так странно, так прекрасно, так божественно! Какое величие! Я чувствую себя совсем маленькой, ничтожной! В первую минуту я вздрогнула. Мне кажется, что я люблю тебя более, чем когда либо…

И, обвив его шею руками, она прильнула к его губам бесконечно-долгим, страстным поцелуем.

Одинокий аэростат – прозрачный газовый шар в тонкой шелковой оболочке, беззвучно плыл в воздушном пространстве. Из лодки можно было различить все вертикальные швы, сходившиеся на вершине у клапана, между тем как нижняя часть шара оставалась широко раскрытой для свободного расширения газа. Не будь северного сияния, то и тусклого света звезд было бы достаточно, чтоб различить общие очертания аэростата. Лодка, подвешенная к сетке, облекавшей шелковую ткань, прикреплялась восемью крепкими веревками, вплетенными в самую корзину и скрещивавшимися под ногами воздухоплавателей. Кругом царило глубокое, торжественное безмолвие. Исследователи могли слышать биение собственных сердец. Последние, слабые земные звуки давно замолкли. Шар летел теперь на высоте пяти тысяч метров, но скорости его нельзя было определить. Ветер верхних слоев уносил воздушный корабль, причем в лодке не ощущалось ни малейшего ветерка. Шар, погруженный в массу движущегося воздуха, как и всё частицы этой массы, находился в относительном покое среди уносившего его течения. Единственные обитатели этих горних областей, наши путешественники наслаждались тем невыразимым чувством блаженства, которое знакомо всякому воздухоплавателю. Вдыхать этот легкий, живительный воздух, витать в выси, забыть среди тишины и безмолвия все житейские мелочи земли!.. И наши влюбленные, более чем кто либо, могли оценить прелесть этого необычайного состояния, еще удвоенную, удесятеренную чувством их собственного счастья. Они говорили тихо, словно боялись, чтобы их не услыхали ангелы и чтобы не рассеялись волшебные чары, поддерживавшие их по соседству с небом… Порою внезапные вспышки, лучи северного сияния ослепляли их, затем все снова погружалось в глубокий, непроницаемый мрак.

Так плыли они в звездном пространстве, погруженные в мечты, как вдруг какой-то шум поразил их слух. Он напоминал глухой свист. Они стали прислушиваться, нагибаясь над корзиной. Но этот шум доносился не с Земли. Что же это такое? Электрически звуки в северном сиянии? Или магнитная гроза в высоте? Точно молнии сверкали из глубины бездны, озаряли их и мгновенно исчезали. Путешественники прислушивались, затаив дыхание. Источник шума был совсем рядом… Это газ вырывался из аэростата…

Открылся ли клапан сан собою, или они нечаянно задали соединенную с ним веревку, но газ вытекал!