Помоги проекту - поделись книгой:
Джон Денсмор
Всадники в Грозу
Моя жизнь с Джимом Моррисоном и The Doors
Джону Леннону, вдохновившему меня изложить мою личную жизнь на бумаге.
От переводчика
Это было очень давно, году в семьдесят четвертом, когда мой друг Валерка впервые поставил мне Дорс. У него был «Юпитер», бобины крутились неспешно, на девятой скорости, и так же неспешно разворачивалась мелодия: орган, басок, перезвон тарелочек и далекие раскаты грома. А потом возник голос — хрипловатый баритон, довольно спокойный — но от которого у меня, в мои тогдашние 14, почему-то начало тянуть в животе и немного перехватило дух. Продолжает до сих пор.
«Райдерс он зе сторм, райдерс он зе сторм…», — пел голос. Моих тогдашних познаний в английском едва хватило на смутное представление, о чем речь. Но музыка и голос проникли в меня, пустили метастазы, заставили найти и заслушать все, что было сыграно и спето этой группой со странным и грубо звучащим по-русски названием «Двери». Затем — углубиться во все, что связано с судьбой и личностью Джима, затем… впрочем, нечто подобное расскажет любой фан-дорсоман, с любого континента, не буду городить банальности. Лично для меня важным оказалось, в частности, то, что эти песни со временем утянули меня в дебри английского языка и теперь я могу читать в оригинале.
Enjoy!
Предисловие
Похоже, каждый, кто встречался с Джимом Моррисоном, остался с противоречивыми впечатлениями о нем: джентльмен-с-Юга, поц, поэт, хам, маг-чародей и т. д. Я прожил с Джимом 6 лет, в дороге и в студии звукозаписи. Эта книга — моя правда. Возможно, это не вся правда, но это, то как я это видел. С табуретки барабанщика.
Благодарности
Без Фила Кузино не было бы книги. Его помощь со структурой, редактированием и написанием была неоценимой. Не говоря уже о его дружбе, руководстве и работе доброжелательного надсмотрщика.
Я хочу поблагодарить Боба Миллера из «
Глава 1.
Break On Through
Прорваться Сквозь
В воздухе пахло дождем. Я надеялся, что сейчас польет. Тогда бы нам не пришлось идти искать его могилу. Мое сердце колотилось все сильней. Я оглянулся на Робби, Денни и Херва, когда наша машина подъезжала к кладбищу. Похоже, все они нервничали в предвкушении того, что нам предстоит. Высокие, толстые стены казались зловещими, словно за ними крылось нечто древнее и непостижимое.
Когда мы остановились у ворот, жандарм, похожий на Чаплина, вперевалку подошел к нам и спросил, куда мы направляемся.
«Вы не подскажете, где могила Джима Моррисона?» — спросил я, запинаясь.
«О,
«
Дорожка становилась все круче и круче, пока мы поднимались вдоль поросших мхом могильных камней. Холодный, сырой туман начал окутывать нас. Несколько паршивых котов шмыгнули через тропинку в темные дыры под могилами. Кроме множества знаменитых европейских трупов, кладбище Пер-Лашез является пристанищем для сотен бездомных кошек.
Странно, что наш добрый старый приятель из Флориды упокоился здесь. Джим, конечно, был бы рад такой компании. Не удивлюсь, если он все так и планировал.
Массивные мемориальные доски в стиле барокко вдоль кладбищенской аллеи указывали путь к Оскару Уайльду, Бальзаку, Эдит Пиаф и Шопену. И рядом — граффити: «Моррисон — сюда», нацарапанные на столетних могильных плитах, грубо намалеванные краской поверх витиевато изукрашенных старинных указателей: «Кислота рулит!», «Это не конец», «Джим кололся». По мере того, как творческий экстаз осквернителей нарастал, я чувствовал, что наша цель все ближе.
«Вот здесь», — устало сказал Херви, французский журналист. Он стоял за большими гранитными склепами. Мы сделали еще несколько шагов по узкой дорожке, забрались на пригорок с несколькими могильными камнями и очутились перед маленьким цементным прямоугольником, лежащим прямо на земле.
Я уставился на него с недоверием. Вот это? Я кричал про себя. Это и есть конец Электрического Шамана, Кислотного Короля, царя Эдипа собственной персоной?
Shit.
Я оглянулся на Денни Шугермана, и мои глаза наполнились слезами. Мой желудок свело, ноги начали зудеть, как от чесотки. Мне захотелось убежать.
—
— Господи, да я понятия не имел, — сказал он, словно в первый раз заметив, в каком я горе.
— Разумеется, нет. Ты же не был в группе. Ты был всего лишь пиарщик, — огрызнулся я, мне было нужно на ком-то сорваться.
Робби прохаживался в сторонке, привычно молчаливый и, как всегда, контролирующий свои эмоции. Наш гитарист был интровертом, но он был моим лучшим другом.
— Как он мог тут поместиться? — спросил я, ощущая всю нелепость вопроса. — Он же
Наверно, это правда, подумал я. Наверно, он не умер. Наверно, он где-то в Африке, пытается прожить еще один миф. Сначала — Диониса, потом — Ницше, теперь — Рембó[4].
Стоп, стоп. Он мертв, ты, кретин. Ты видел, как он разрушал себя, бормотал я, уставившись на могилу. И ты ничего не делал по этому поводу.
Ницше убил Джима Моррисона, брякнул я как-то, производя мелодраматический эффект, в разговоре с друзьями из Беркли. Моррисон — Супермен, Дионисов безумец, Рождение Трагедии во плоти. Но кто знает, кто или что убило его? Видит Бог, миллион народу обращалось ко мне в надежде, что я знаю ответ.
Я запихнул руки в карманы плаща и вздохнул с глубоким отчаяньем. Тебе досталось славное местечко для погребения, Джим, но твое пристанище кажется таким маленьким, и холодным, и грязным и — таким недостойным.
“Soft Parade”, помнишь, Джим?
На кладбище было тихо. Оглушительно тихо. Я чувствовал, как холодные струйки дождя стекают мне за шиворот. Зябко. Херви и Робби нервно ходили кругами. Где-то рядом юный рок-н-рольный пилигрим с благоговением бренчал на гитаре песню Doors. На его рюкзаке был дорсовский стикер. Избавления не было.
Джим, я по-прежнему в лабиринте, пытаясь найти ответы на вопросы, которые я даже не знаю, как сформулировать. Конечно, Рей, Робби и я говорили между собой о твоем стремлении к самоуничтожению, причем мы с Робби глубокомысленно полагали, что ты наверняка дотянешь лет до 80, как забубенный старый ирландский пьянчуга. Мой организм, однако, лучше понимал, что происходит. У меня годами не проходят головные боли, аллергии и фобии. И я все еще зависаю здесь. Робби как-то сказал, что нам приходилось напрягать все свои душевные силы, чтобы выдерживать твои эксцессы, и что в итоге это делало группу только мощней. Я бы согласился с этим, будь на дворе по-прежнему шестидесятые, но теперь мне нужно нечто большее, чтобы я мог двигаться дальше.
Я повернулся спиной к сюрреалистически разрисованной могильной плите. Что такого ты поведал в своих песнях, что, возможно, могло бы защитить окружавших тебя от безумия, и что чуть не утащило нас вслед за тобой? В чем состояло твое грёбанное послание, Джим? Чего ради я столько вытерпел за все эти годы? Ради денег? Славы? Девушек? Оглядываясь назад, мне кажется, что я предавал себя, шел на компромисс, что я никогда не был мужчиной в достаточной степени, чтобы противостоять тебе, чтобы суметь действительно послать все к чёрту. О, я разбушевался однажды — в Мичигане — помнишь? Но я вернулся.
Ты был уверен, что я вернусь, правда? Почему?
— Пошли, Джон, нам пора, — сказал Денни.
Я махнул им рукой.
— Я побуду здесь еще немного.
После их ухода: безмолвие. Затем дождь начал тихо барабанить по мхам, скапливаясь лужицей в уголке горизонтального надгробья. Несколько цветков всплыли и безвольно закачались в грязной воде.
Джим, я действительно горд тем, что мы сделали, шептал я, обращаясь к тому, что осталось от моего старого друга, но я устал от того, что меня знают только как твоего барабанщика. Я не знаю, кто я. Мне тридцать один год, вот и все, что я знаю. Пережил тебя на четыре года, сукин ты сын. Теперь я понимаю, что не слишком задумывался о своем жизненном пути, до поры до времени. Ты, по крайней мере, исполнил свое пророчество, даже если тебе пришлось умереть для популяризации драгоценного мифа Doors. Нашего тайного пакта со смертью. Невербального, разумеется.
Или у меня галлюцинации? Ты отправился в путь в пустоту, и Рей, Робби и я, твой «Пир Друзей» (Feast of Friends), поспособствовали тебе. До точки. Нам и в голову не приходило, что ты собираешься исполнить это буквально. Теперь я гадаю, мог ли я сделать хоть что-нибудь, чтобы остановить тебя, даже пересматривая старые съемки и интервью, где мы говорили: «Ну, кто-то же должен пройти по краю за всех остальных».
Шел ли я на компромисс с собой? Я должен знать.
Ледяной порыв ветра вывел меня из задумчивости. Я быстро развернулся и побежал догонять остальных. У ворот я обнял Денни за плечо и так мы спустились по булыжникам к машине Херви. Робби встряхнул головой в глубоком отчаянии. Он весь побелел. Он не мог даже взглянуть на меня. Просто слепо уставился в запотевшее стекло, пока мы медленно выезжали с кладбища.
Позже, сидя за письменным столом периода Регентства в номере моего парижского отеля, я вглядывался в пейзаж из городских крыш за окном. Солнце старалось (напрасно) прорваться сквозь серый утренний туман. Я ел мятную шоколадку, оставленную с вечера горничной у меня на подушке, и тихо посмеивался по поводу своей странной комнаты в форме буквы L. Еще один эксцентричный европейский отельный номер.
Мой взгляд перемещался от окна с видом на серо-голубые парижские крыши, на гостиничный письменный прибор, уставившийся на меня со стола.
Я взял гостиничную ручку и начал писать письмо.
Дорогой Джим!
В общем, мы, наконец, посетили твою могилу. Я не могу говорить за остальных, но полагаю, что я не явился на твои похороны, потому что слишком разозлился и разочаровался в тебе за последние годы существования нашей группы. Впрочем, ты это знал. Стыдно сказать, у меня ушло целых три года на то, чтобы, наконец, выразить тебе мое соболезнование, но, в итоге, я здесь.
Было нетрудно найти твое захоронение из-за всех этих граффити, которые ведут к нему. Но я был в шоке, что там нет никакого указателя. Похоже, Пэм, твоя подружка (или вы все-таки поженились?), спустила все деньги, что мы дали ей. Ходили слухи, что все ушло на иглу. Ты знал, что она была на «коричневой пудре»[5]?
Пардон, это, наверно, ниже пояса. Я сам не знаю, зачем пишу тебе об этом. Лишнее доказательство того, насколько ты властвовал над нами всеми — по крайней мере, надо мной. Ты же, по идее, покойник, чёрт тебя побери, а я вот, тем не менее, сижу здесь в гостинице, пытаясь написать тебе это письмо.
Но мне все равно. Я все еще злюсь и терзаюсь. Как бы мне хотелось, чтобы у меня хватило смелости сказать тебе кое-что, еще тогда, в шестидесятых. Но ты был такой невероятно мощный и пугающий. Я от души горжусь нашей музыкой, но есть вещи, о которых мне непременно надо высказаться до конца, чтобы, наконец, облегчить себе душу. Слишком поздно — для тебя. Но не для меня и, может быть, для других, например, для тех молодых пацанов, которые по-прежнему делают из тебя кумира.
В одном из недавно нацарапанных посланий-граффити от твоих фанов утверждается, что ты сидел на игле. Я не знал об этом. Откуда мне было знать? Я вообще мало знал о том, что происходило с тобой в последнее время. Я и знать не хотел. Забавно, как паразиты, которые общались с тобой под конец твоей жизни, долго ли, коротко, пытаются сейчас подзаработать на «дружбе с тобой». А я в это время не мог даже просто посмотреть тебе в глаза. В эти демонические глаза. Я был вынужден защищаться. Не спрашивай, от чего.
Если кто-то и мог вытащить тебя из штопора, так это Пэм, но она начала сползать в наркотики, случайные связи и общий декаданс вслед за тобой. Я не знал, кто кого подталкивал, что толку обвинять.
Чем было то большое черное облако Моррисона, что сгущалось над твоей головой? Каждый, кто входил с тобой в плотный контакт, оказывался под бахромой этой тьмы. Ты был грёбанный Принц Тьмы, Джимбо. В какой-то момент миф, который мы выстроили, взял над нами верх и начал сам управлять происходящим. Возможно, ты думал, что мы сможем остановить его или, по крайней мере, хоть немного отмежеваться. А может ты просто недооценивал силу мифа.
Но это была «Игра По Имени Безумие» (Game Called Insane), по твоему выражению, и ты был тем самым «Поэтом-Священником», по их выражению, а я скажу так: это все превратилось во фрик-шоу. Когда именно все вышло из-под контроля, Джим? Где была точка невозвращения? Я должен понять, потому что до сих пор волоку за собой это гнусное бремя вины.
В четверг утром зазвонил телефон.
— Хай, мэн! Как делишки? — произнес голос, который я знал чересчур хорошо, хрипатый, проспиртованный голос, который немедленно поверг меня в ужас.
— Хай, Джим! — осторожно ответил я, думая, что он был последним человеком на свете, с которым мне бы хотелось поговорить.
— Как там у тебя? Как Франция?
— Окей. Неплохо, — уклончиво ответил Джим. — Как там дела с «
Он, похоже, был не пьян. С утра еще не успел? Стоп, подумал я. Там уже вечер.
— Отлично! Просто отлично, — с энтузиазмом ответил я. — “Love Her Madly” — хит, и всем действительно понравился альбом.
Кое-что я вовсе не намерен был ему говорить, а именно то, что мы уже начали репетировать. Без него. Мы уже делали так прежде, но на этот раз я настроился продолжать без него. Трудно признаться, но я не мог вынести саму мысль о том, что мне снова придется залезть в студию с Доктором Джекиллом рок-н-ролльного мира.
— Да! Все здорово с альбомом, — я гадал, смог ли он уловить подтекст.
— Ну, так что? Забабахаем еще один?
— Конечно, Джим. Хорошая идея.
Херовая идея, подумал я, прикрыв трубку и прочищая внезапно севший голос. Надеюсь, что мне в жизни не придется опять оказаться с тобой в одной студии. Очень мило, что ты опять хочешь делать рок-н-ролл, особенно с нами, но я думаю, что тут нам с тобой не по пути. Ты в жизни не делал ничего с мыслью о том, как бы это продать. Но, может быть, до тебя дошло, что мы вчетвером — это действительно великая команда. Надо полагать, ты там не пишешь Великую Американскую Повесть, как собирался. Скорее всего, пропиваешь Великую Американскую Повесть.
— Когда думаешь возвращаться? — спросил я его, надеясь про себя, что это случится нескоро. Мне очень хотелось, чтобы он продолжал считать, что Рей, Робби и я делаем инструментальные заготовки, ожидая его возвращения, как он предлагал.
Мы предаем? Джима — или фанов? Или себя самих?
Чёрт! Какое облегчение — играть без Моррисона.
— Ну, через пару месяцев.
— «Elektra»[7] хочет выпустить “Riders on the Storm” как второй сингл с альбома, так что можешь не торопиться.
— Второй сингл… вау… Значит, альбом все-таки круто пошел!
— Ага.
Но мы ведь уже решили продолжать без него. Мы уже репетировали без него. И я испытал облегчение. Я надеялся, что Рей и Робби пойдут на это. «Не надо ему возвращаться», — думал я.
Он ведь просто захочет играть блюз, медленный, задушевный, монотонный блюз, что очень хорошо для того певца как он, но очень скучно для такого барабанщика, как я.
Я матерился про себя, пока Джим распространялся о парижской жизни. Если он вернется, ясное дело, остальные члены группы сдадутся. Даже я не смогу сказать нет. В случае его возвращения, нам до конца жизни предстоит выступать в отстойных клубах и терпеть скандалы и нервотрепку в студиях звукозаписи. Медленный спуск с великой вершины. «Не переживу», думал я.
А сам я смогу отвалить? Да. Меня не устраивает пойти ко дну в какой-нибудь пивнушке «Золотой Медведь» в компании со Старым Блюзменом. Ни за что, Хосе. Чёрт, резюмировал я про себя, по ходу разговора.
Я смогу уйти. На этот раз я таки уйду.
— Ну, ладно… Увидимся.
— Спасибо, что позвонил.
Я повесил трубку, трясясь и переводя дух. Потом я подумал, Господи Иисусе! Стоп, минуточку. Мы с Робби и Реем уже сочинили несколько классных инструментальных треков. Почему мы должны отступать? Мы же повязаны между собой. Подожди, посмотрим, что скажут остальные. Они в жизни не поверят, что он захочет делать новый альбом… в его спившемся состоянии. Я знал, что его трезвость была временной.
— О, Боже, — произнес я со вздохом.
Поделиться книгой: