Помоги проекту - поделись книгой:
И я услышал ее! Тонкий, вплетающийся в порывы ветра звук звал меня! Это были не слова, нет! Ее чистый, как морозная свежесть, голос выводил мелодию, рождая образы в моей голове. Она пела о том, как красив закат в звенящий мороз и как привольно и весело летать по ночным просторам, обгоняя ветер и пугая волков, отчего те жалуются на нее Луне.
«Иди к нам, — пела она. — Луна любит всех, мы все ее дети: и ночные демоны, и волки, и даже порождения, которым нет названия в человеческом языке. Ведь это так просто, ты все равно умрешь сегодня в этой железной повозке. Ты больше не увидишь рассвет. Так зачем умирать, зачем пополнять собой мир теней, их и так много! Лучше присоединяйся ко мне, и нам будет так хорошо! Мы станем стремительнее ветра и сильнее всех медведей, что до весны забылись тревожным сном в своих берлогах. Мы сможем посетить места, красота которых затмит все, что ты видел до этого! Мы будем бесконечно играть и резвиться на бескрайних просторах всех миров, где есть зима, а злые вьюги будут послушными щенятами ласкаться у наших ног.
Пройдут столетия и целые эпохи, поколения за поколениями будут рождаться и исчезать в небытии, но только мы останемся вечно молоды и красивы, и ледяные просторы будут петь для нас свои песни».
Ее пение звучало у меня в голове, и его не могли заглушить завывания метели и панический скулеж моего товарища по несчастью.
«Кто ты? — обратился я мысленно к ней. — Откуда ты здесь?»
Но напрасно — она только смеялась в ответ, и смех ее разбивался хрустальными колокольчиками об обледеневшие сугробы.
«Тебе не обязательно умирать, ты можешь жить!» — пела она. И в моей груди отозвалось это заманчивое, такое теплое слово: «Жить!»
«Да, да! Я хочу жить!» — Я не знаю, как я ей отвечал, ибо мои замерзшие губы не шевелились, я просто припал к окну и кричал ей всей своей внутренней сутью, и она слышала меня!
«Это так просто, нужно только заплатить, и ты сможешь жить дальше обычной жизнью, с людьми, которые тебя любят, или со мной — бессмертным!»
«Но чем? Чем можно заплатить за жизнь?»
«Глупый, — рассмеялась она. — Только равноценным товаром! Другой жизнью!»
Я остолбенел, не в силах поверить тому, что услышал.
«Отдай жизнь своего друга, тем более что он тебе все равно не друг, он завистливый и жадный, я ведь знаю, он тебе не нравится. К тому же он все равно умрет сегодня ночью. Так зачем вам умирать вдвоем! Ну подумай, ведь ты можешь жить!»
И в этот раз слово «жить» уже не казалось мне теплым, от него веяло могильной стужей.
«Как… Что значит, отдать его жизнь?»
«Уже совсем скоро Мать Мара заберет ваши жизни, я смогу уговорить ее оставить только одну».
«Мара? Кто это?»
«Она повелевает и ночью, и стужей, и теми, кто живет в ночи и ходит под луной. Ее дыхание вы чувствуете иногда, когда посреди теплого лета потянет вдруг ледяной ветер и тревога заскребется в сердце. Ее зов слышите вы затухающим эхом каждый раз, когда вскакиваете среди ночи с колотящимся от ночного кошмара сердцем. Потому вы закрываете глаза своим усопшим, чтобы она не смотрела на вас их глазами. Потому вы жметесь друг к другу долгими зимними ночами и ждете солнца, чтобы оно прогнало ее. Но оно не поможет вам, каждый рано или поздно вступит под темный полог Мары».
«Но зачем ей наши жизни?»
«Не теряй время, смертный, на вопросы, ответов на которые ты все равно не поймешь. Прими решение или умри, медленно превращаясь в лед!»
«Но я не могу так поступить… Это подло… Я не могу спасаться за счет его жизни».
«Тогда Мара заберет вас обоих».
Что мне оставалось делать? У меня не было причин ей не верить; уже не вызывало сомнений, что мы действительно через несколько часов станем хладными трупами, а может, даже быстрее. Если есть шанс спасти жизнь хоть каким-то способом, разве не разумно воспользоваться этой возможностью? Я вспомнил маму и сестренку, что ждут меня дома, и что скоро Новый год…
В конце концов, если бы не Эдик, я бы вообще не попал в этот переплет, ехал бы себе в теплом автобусе. Да и человек он дрянь, так себе человечишка, есть в нем какая-то гадливая червоточинка. Я и не заметил, с какой готовностью стал думать плохо об Эдике и верить во все его отрицательные качества, преувеличивать и даже придумывать их. Я вспомнил, как он занял у меня деньги, еще на первом курсе, и потом очень долго не отдавал. Не очень большая сумма, но существенная для студента. Я вспомнил, как злился на него тогда. Вспомнил, как он иногда бывает заносчив и высокомерен. Будь он неладен со своей машиной.
Но, несмотря на распаляемый внутри меня огонь злости, я все никак не мог решиться на этот шаг. Что-то глубоко внутри удерживало меня, подсказывало: такой поступок будет страшнее всех ужасов ночи.
А снаружи дочь Мары терпеливо ждала моего решения.
Тогда я вновь обратился к ней: «Значит, мы все равно умрем?»
Она медленно кивнула.
«Ты погибнешь из-за него. Подумай об этом, ты ведь не хотел ехать с ним, но он уговорил тебя. Не потому, что он заботливый друг, а потому, что ему так удобней, дешевле. Ты ведь прекрасно знаешь, что ему плевать на тебя. И теперь ты умираешь здесь, в степи, из-за него».
Ее слова жгли меня, я не знал, что возразить, потому что действительно винил его во всей этой ситуации. И я хотел жить… Ведь не обязательно умирать двоим, правда?
«Что я должен делать?»
«Просто заставь его выйти из машины».
«Хорошо».
И уже вслух я добавил:
— Я просто хочу домой.
— Что? Что ты говоришь? — очнулся Эдик. Замерзший и напуганный, он, казалось, впал в ступор.
— Кажется, я слышу звук мотора, кто-то едет.
Мои слова мгновенно вывели его из апатии.
— Правда? Где?
— Не знаю, надо выйти посмотреть.
Эдик испуганно глянул на меня:
— Но там эта тварь!
Я старался, чтобы мой голос звучал спокойно и убедительно:
— Там нет никого, нам просто приглючилось от переохлаждения.
Эдик осторожно посмотрел в окно, но оно постоянно запотевало от нашего дыхания, и снаружи было черным-черно. Он не мог ничего разглядеть.
— Видишь, — сказал я, — никого там нет.
Но Эдик все еще сомневался, и тогда я сделал вид, что опять слышу звук приближающегося мотора.
— Слышишь? — Я поднял руку вверх, призывая его замолкнуть и прислушаться. — Где-то рядом оживленная трасса, там постоянно ездят машины.
Эдик прислушался, надежда загорелась в его глазах, и ему даже стало казаться, что он тоже слышит что-то сквозь завывания метели.
— Да, да, точно, кто-то едет. — Он повернулся ко мне спиной, негнущимися пальцами потянул за ручку и открыл дверь.
Я, затаив дыхание, следил за ним. Эдик сунулся было наружу, но вдруг обернулся ко мне через плечо. Сомнение и страшная догадка прозвучали в его голосе:
— А почему ты не идешь со мной?
Я подался вперед, резким толчком обеими руками в спину вытолкнул его наружу и тотчас захлопнул дверь. Он выкатился на снег кубарем, неловко поднялся и бросился к машине.
— Что ты делаешь? Пусти меня назад! Андрей! — истошно закричал он. — Андрей! Пусти меня, ну пожалуйста!
Он кричал, захлебываясь от охватившей его паники, он умолял, бил заиндевевшими руками в окна и плакал, а я молча смотрел на него и не открывал дверь. Внезапно налетел порыв ветра, со страшной силой ударил в корпус машины, так что она вся сотряслась, — как картонная коробка. Эдик пронзительно закричал. Прильнув к окну, я увидел, как он приподнялся над дорогой, будто невидимые исполинские руки схватили его за плечи. В этот момент луна выскочила из-за туч, гигантским равнодушным софитом осветив эту сцену. Я отчетливо увидел побелевшее лицо Эдика, его широко раскрытые глаза. Он вдруг обмяк, перестал кричать, словно принял неизбежное, и, глядя мне в глаза, сказал — я прочитал это по губам: «Будь ты проклят». Через мгновение нечеловеческая сила с огромной скоростью унесла его в непроглядную тьму. После этого наступила тишина, метель стихла как по команде. Девочка за окном тоже исчезла, я остался один.
Не знаю, сколько прошло времени после того, как Эдика не стало и меня нашли. Наверное, несколько часов. Я потерял счет времени. Помню только, что не страдал больше от холода. Я просто сидел оцепеневший, ничего не видя сквозь запотевшие стекла.
Спасателям, а чуть позже и следователю я говорил, что Эдик ушел искать помощь после того, как машина заглохла, как я его ни отговаривал. Я повторял эту версию столько раз, что и сам поверил в нее. Меня никто не подозревал, подобные случаи случаются не так уж редко. Если вы почитаете статистику, то сами убедитесь: зима регулярно собирает в степи свою дань.
Эдика искали несколько дней, а когда стало ясно, что надежды нет, спасательные работы прекратили. Помню, кто-то из спасателей сказал, что труп все равно найдется по весне. Но и с наступлением весны, когда растаяли все сугробы и грязными ручьями стекли по оврагам, Эдика не нашли.
С тех пор прошло уже много лет. Я давно живу в другом городе, далеко-далеко от безлюдных степей и от их беспощадных зим. В тех краях, куда я переехал, зимы короткие и теплые, иной раз мы не видим. снега до самого Нового года. Однако даже в такие бесснежные и мягкие зимы я чувствую нарастающее беспричинное беспокойство и стараюсь не покидать. пределов города. В зимние ночи я включаю свет по всей квартире, задергиваю плотно шторы и никогда не выглядываю в окна. Я боюсь того, что могу там увидеть, и никому не могу рассказать о своих страхах.
Ту злосчастную ночь я стараюсь никогда не вспоминать. Но иногда, например, когда алкоголь размывает все внутренние запреты и воскрешает остатки моей смелости, меня посещают тягостные сомнения. Я начинаю терзать себя вопросами. Ведь в ту ночь мы оба были у нее в руках, она могла отнять наши жизни в любой момент. Зачем же было толкать меня на этот мерзкий поступок? Или наша смерть от переохлаждения не была предопределена? Может, мы оба могли выжить? В чем смысл торговаться за жизни, когда они обе уже принадлежали ей? И наконец, чем же я заплатил, что явилось подлинной ценой за возможность жить дальше?
У таких бесед с самим собою есть горькая особенность: задающий вопрос уже практически знает ответ!
ЗАЛОЖНИКИ МЕЧТЫ
Никогда не поворачивайтесь к неизведанному спиной.
Оно непременно на нее вскарабкается.
Я. Одна буква и одно слово, в котором заключен весь человек. Все его чаяния, все привычки и неприязнь к чему-то, его любовь и надежда. Его стремления в будущем и память прошлого. Его родственники, его друзья и недруги, раздражающие соседи и хорошие знакомые. Коллеги и приятели, любимые вещи и еда, хобби и что-то еще — то, что принято скрывать даже от самых близких людей. Все то, что мы тщательно храним или то, что пытаемся всеми силами забыть. Отними все это — и…
Я открыл глаза и увидел идеально белый потолок. Я попытался понять, как сюда попал, но тут же обнаружил, что ничего не могу вспомнить. Даже не только то, как здесь оказался, но и кто я такой вообще. Как меня зовут и откуда, собственно, я взялся. Кто мои мама и папа, есть ли у меня дети. Моя память была точно такой же, как белый потолок.
Я сел и огляделся.
Это была комната, несомненно, медицинского назначения.
— Медицинского, — сказал я, чтобы проверить, умею ли говорить.
Я сидел на кушетке, застеленной белой клеенкой. Собственно, белым здесь было все. У стены стоял белый шкаф с застекленными дверками, за которыми поблескивали никелированные медицинские штучки. Позади меня стоял белый стол и белое же кресло. Впереди белая дверь и такая же справа от~ нее, тоже белая. У изголовья кушетки поместилась белая тумба с укрепленным на ней никелированным корытцем, застеленным белой тканью. Даже одежда на мне, похожая на комбинезон, была светлого оттенка. На груди слева красовалась вышитая эмблема: игрушечная ракета с надписью «Dream-2» в круге, образованном другой надписью — «Mission Ariadne». И только я успел все это рассмотреть, как дверь неслышно отъехала в сторону и в комнату вошел ангел.
Им была девушка, тоже во всем белом, — на ней был такой же комбинезон, как и на мне, и
— Очнулись? — улыбнулась она. — Вот и славно!
— Кажется, это не моя одежда…
Более идиотской фразы для знакомства найти было трудно, но я, кажется, справился.
— Да, пришлось вас переодеть. Карантин, знаете ли. — Девушка прошла к столу, нажала кнопку и сказала в торчащую из столешницы кольчатую кобру микрофонной стойки: — Капитан, наш подкидыш пришел в себя.
Из недр стола донесся голос: «Иду».
Девушка обернулась ко мне:
— Как вы себя чувствуете?
— Хорошо чувствую. Вот только… Я ничего не помню. Где я?
Девушка не успела ответить; В комнату ворвался пиратский капитан. Нет, у него не было деревянного протеза вместо ноги и треуголки на голове — это был дядька лет пятидесяти, одетый в точно такой же комбинезон, что и мы с девушкой, но назвать его так меня побудил попугай на его правом плече. Попугай был большой, яркий и хохлатый. И равнодушный, чего нельзя было сказать о капитане. У капитана и у девушки-ангела на комбинезонах имелась уже известная мне эмблема с надписью «Mission Ariadne».
Капитан строго посмотрел на меня и резко спросил:
— Как ваше имя?
— Я не помню. Где я нахожусь?
— Не помните, как вас зовут? — Капитан, как ни странно, не удивился.
— Я вообще ничего не помню — ни того, кто я, ни как меня зовут, ничего. Что это за место? Пиратское судно?
— А вы шутник, — хмуро заметил капитан.
— А вы? — Я стал злиться. Какого черта, собственно? Человеку, потерявшему память, устраивают допрос! Это то же самое, что орать в кротовью нору: «Кто там?»
Капитан рассматривал меня, как экспонат в музее, — снисходительно, но пристально.
— Зачем вам эта птица? — спросил я. — И где ваша деревянная нога?
— Эта птица — мой питомец. — Капитан пропустил мой второй вопрос мимо ушей. — А вот чей вы?
В этой фразе явственно читалось «Чьих будешь?», но я решил перестать собачиться и просто повторил, стараясь говорить тихо:
— Я ничего не помню.
— Совсем ничего? — Капитан не сдавался. Попугай на его плече принялся чистить перья.
— Совсем ничего! И даже если вы еще раз меня спросите, моя память вряд ли прояснится.
— Возможно, — вмешалась девушка, — ваша амнезия связана с травмой головы. У вас голова болит?
— Ничего подобного.
— И вы не испытываете тошноту? Головокружение?
Поделиться книгой: