Помоги проекту - поделись книгой:
— Молчи, дурак!..
— Что же, так и стоять?..
— Экий черт, так в лапы полиции и лезет! — злобно прошипел Серьга.
Баклага угрюмо замер. Стоять, однако, пришлось так долго, что не вынес и Серьга, он отошел от угла и сел в тень, пригласив жестом сделать то же Баклагу и Жучка. Прошло около часа, прежде чем снова раздался шум. Серьга опять высунулся и сообщил шепотом:
— Уходят… ушли!.. Ворота припечатывают… Вот дураки, да какой же такой герцог будет выезжать сквозь ворота.-.. Ну, идем, Баклага, теперь можно!
Приятели двинулись. Они обошли полем, также как и Иван Трофимович, и направились к тому же месту, где тот влез в дом, потому что оно им было тоже известно.
Но оставим пока их и вернемся к узнику в каменном мешке. Иван Трофимович сидел и выжидал положенное время. Он едва слышал, как бегали над его головой агенты. Их шаги сквозь эту каменную оболочку уподоблялись самому легкому мышиному шороху. Наконец все смолкло. Осталось просидеть еще полчаса, и тогда дело сделано. Он навек простится и с этим каменным тайником, и с этим угрюмым домом. Тут уже становится небезопасно, надо избрать другое место для своего богатства.
«А эту девчонку, верно, поймали, — подумал Иван Трофимович и улыбнулся. — Ну, да она немного им наболтает».
Посидев еще несколько минут, он вынул часы и решил, что пора. Поэтому встал и начал проделывать те же сложные манипуляции, что и тогда, когда закрывал камень. Он нажимал одновременно в двух местах на какие-то едва приметные пятнышки, казавшиеся в мраморе простыми естественными точками. Потом он нажал плечом на одну стенку, далее сделал еще что-то, и тогда только верхний камень дрогнул, движимый каким-то невидимым рычагом.
Устройство этого каменного чулана походило на конструкцию деревянных коробок, обладающих разными секретами, выделкой которых щеголяют наши кустари. Нужно найти какую-нибудь тщательно замаскированную кнопку, потом выдвинуть ее, потом поставить ящик вверх дном, встряхнуть три раза и так далее. Словом, не зная секрета, открыть нельзя. Но секрет, видимо, был знаком Ивану Трофимовичу в совершенстве, потому что вскоре открылась щель, достаточная, чтобы выйти.
Он и сделал это, но каков же был его ужас, когда, одновременно с появлением его головы на поверхности, кто-то навалился на нее, ударил каблуком, и он вместе с навалившейся массой упал назад. Он не мог еще ничего разобрать, но смутно сознавал, что это преследователи, должно быть, агенты.
И вот в эту критическую минуту он придумал адский план. Он хотел купить теперь свою свободу, объявив преследователям, что без клятвенного обещания отпустить его никто не выйдет отсюда, и для этого он впопыхах и в потемках (лампа была потушена) поспешно нажал кнопку и успокоился только тогда, когда над головой его раздался знакомый стук, возвещавший, что отверстие закрыто и открыть его уже не может никто в мире, кроме него самого. Но в это же время в руках одного из двух навалившихся людей блеснул фонарь.
— Баклага! Серьга! — воскликнул Иван Трофимович, но увесистый удар топором рассек ему голову до плеча, и он грохнулся на пол, заливая его кровью.
— Хорошо! — сказал Серьга, как бы одобряя адский удар Баклаги.
— А вот и сундук!
И оба бросились к нему. Лица мошенников сияли безумной радостью. Громадное богатство действительно представляло из себя пленительную картину.
— Ох, да как он тяжел, — приподнимая сундук за ручку, сказал Серьга, — с ним и не выберешься отсюда.
— Да зачем он, мы все возьмем в карманы.
— Все-то?
— А что ж?
— Разве вот сюртук или пальто его взять, — отозвался Серьга, задумчиво глядя на труп, — только и этого нельзя, ишь, как кровь-то хлещет… Эко ты саданул его!..
— А посмотри по дому, не найдется ли во что упрятать поудобнее…
— И то правда! — отозвался Серьга. — Ишь ты, как поумнел. Но, сказав это, Серьга и рот разинул:
— А как же выйти-то?..
Пол, стены и потолок были одного цвета, и нигде ни единой щелочки, не говоря уже о затворе или ручке.
— Слушай, Баклага! Да мы в западне! — заревел он.
Баклага не сразу понял, в чем дело. Но когда Серьга начал метаться и шарить по стенам дрожащими корявыми руками, казалось, сознание проснулось и в нем.
Он вскочил на вторую ступень лестницы, уперся в потолок руками, напружился, лицо его налилось кровью, мускулы голых волосатых рук тоже, но потолок и не шелохнулся. Последствием такого маневра было только то, что подломились и рухнули обе ступеньки, и гигант повалился прямо на труп, весь испачкавшись его кровью.
Дикое рычание вырвалось у него из груди, и он, как и Серьга, заметался по всем углам, но тщетно. Ключ от этой каменной могилы был в разбрызганном на полу мозгу мертвеца. Не станем более описывать ужасов этого страшного положения, они и без того понятны; взамен вернемся к дальнейшему рассказу.
Чертово дело
Раненую отправили в приемный покой части для оказания первой помощи. При этом, идя за девушкой, которую несли агенты, следователь мысленно торжествовал. Ему грезилось уже повышение, которое последует после того, как он один распутает гордиев узел этого поистине чертова дела. Ему казалось, что несущие идут чересчур медленно, и он беспрестанно окликал их, чтобы шли скорее, мотивируя свое приказание состоянием раненой.
— Теперь ключ у нас в руках! — радостно говорил он Крушинскому, шедшему с ним рядом, не обращая внимания на вид молодого человека, далеко не соответствующий всеобщему радостному настроению.
Наконец девушку принесли в покой и положили, по обыкновению, на черный клеенчатый диван. По случаю позднего времени комнату тускло освещала только одна чадящая стенная лампа. Дежурный врач, поднятый со сна, тоже заставил себя ждать, по мнению Суркова, чересчур долго. В этот промежуток времени последний то и дело подходил к раненой, наклонялся над ней и шептал Антону Николаевичу:
— Она дышит сильнее… Сейчас… сейчас откроет глаза!..
Вошел доктор, заспанный долговязый человек в золотых очках, неопределенного возраста и с физиономией, именуемой бурсацкой. Он сумрачно поклонился следователю и тотчас же приступил к осмотру больной.
— Рана не смертельна! — отрезал он хриплым голосом и, откашлявшись, прибавил: — Она уже в памяти, но я замечаю у больной нечто другое… Она хочет сказать что-то и не может… Видите, господин следователь, она водит глазами и напрасно открывает губы…
— Как ваше имя? — обратился к ней следователь.
Девушка только взглянула на него своими чудными выразительными глазами и издала звук, заставивший Суркова отойти и плюнуть.
— Она немая! — сказал он с озлоблением.
— Может быть, и так, — отозвался доктор и стал в свою очередь предлагать вопросы, но девушка трясла головой и испускала те же звуки, но ни одного слова не складывалось из них…
— Черт возьми! — произнес и доктор. — Если только я не ошибаюсь, это чрезвычайно редкое явление… Перед вами, господа, не немая, а трудно даже выразить… Перед вами дитя, не умеющее говорить… Немой никогда не произнесет тех слогов, которые вы слышали.
В это время пришел фельдшер с перевязочными материалами и приступил к оказанию первой медицинской помощи.
— Вы верно поставили ваш диагноз? — отвел в сторону доктора следователь.
— Мне кажется, верно! — ответил первый.
— Тогда я распоряжусь отправить ее в лечебницу для душевнобольных, а не в хирургическое отделение…
— В этом отношении вы будете совершенно правы!..
Так и сделали. Неизвестную отправили в психиатрическую лечебницу с подробной запиской следователя и доктора, и все разошлись.
Антон Николаевич сумрачно побрел домой. Хотя теперь он и убедился, что рана, причиненная им несчастной, не только не смертельна, но даже не опасна, у него на душе лежала тяжесть. Бледное прекрасное личико девушки так и стояло перед ним.
Следователь приехал домой мрачнее ночи. Правда, в голове его мелькала мысль свести на очную ставку девушку и этого алкоголика, искавшего свою какую-то пропавшую дочь и упоминавшего название Пустоозерного переулка, но, когда он подошел к своему столу, последние надежды на какие-либо разъяснения исчезли. Он нашел пакет с извещением, что больной, доставленный по его распоряжению в N-скую больницу, вчера в третьем часу скончался, не приходя в сознание.
— Вот чертово дело-то! — произнес следователь, швыряя бумагу и бросаясь в кресло. Действительно, точно сам бес вмешался в события.
Торжество науки
Больная, доставленная сперва в городскую больницу для сумасшедших и психически больных, была вскоре переведена в частную лечебницу знаменитого профессора.
Тут ее поместили в отдельной комнате и стали учить говорить. Девушка делала быстрые успехи. И как только она познакомилась с первыми, самыми необходимыми словами, наивный лепет ее уже способствовал раскрытию тайны.
Следователь и Антон Николаевич, бывавшие у нее каждый день, получили уже столько ценных сведений, что ужасная история предстала перед ними во всем своем адском безобразии.
Мать ее умерла во время родов. Отец занимался прятанием, по ее собственному выражению, денег. Он не учил ее говорить, она была при нем служанкой. Она видела только его и больше ни одного человека в мире, так как он запирал ее на ключ. Прислуги у них не было. Она утром варила пищу, подавала ему и потом шла в свой чулан, где он запирал ее на замок. Так изо дня в день прошла ее жизнь. Он никогда не говорил ей ни слова, как будто он и сам не умел разговаривать.
Тот человек, который убил его, знаками заставлял ее надевать простыню и маску и ходить в них по комнатам и в особенности подходить к окну. Если она не исполняла этого, он бил ее, а уходя (он всегда уходил через слуховое окно), запирал ее в землю (это было ее собственное выражение). Она обещала показать то место, где он запирал ее и как открыть его, потому что только она, отец да тот старик, который ее мучил, и знают секрет замка.
Этого было совершенно достаточно, чтобы на другой же день следователь повез несчастную девушку в тот дом, где она перенесла столько мучений. Входя в него, она задрожала. Видно было, что воспоминания ее, сопряженные с каждой деталью, были ужасны. Следователю, по обыкновению, сопутствовал Антон Николаевич.
Сурков видел, что тот любит молодую девушку, что она тоже с нескрываемым удовольствием смотрит на красивого молодого человека, и решил всячески содействовать счастью этой пары.
Пройдя ряд запустелых комнат, проводница поднялась на чердак и тут же без труда отыскала заветную кнопку. То, что представилось глазам заглянувших туда, уже понятно читателю. Там было три трупа или, вернее, три полускелета. Два были неизвестны молодой девушке, а третьего она узнала по одежде и сказала, что это тот, кто заставлял ее надевать по ночам простыни и маску.
Следователь уже не стал даже вникать, как попали сюда эти люди. Он был поражен громадными богатствами, лежавшими в открытом сундуке. Его извлекли из смрадного помещения, и тут среди денег выяснилась новая страшная деталь этого темного дела. Судя по записке старика, написанной, вероятно, очень давно, было ясно, что дочь его не крещена и не имеет имени. На другой же день состоялись крестины, и девушка была названа Надеждой. По отцу она принадлежала к хорошей дворянской фамилии, единственным представителем которой, по несчастью, являлся этот безумный ужасный старик.
Месяца через два (к этому времени старуха-графиня в один из вечеров тихо угасла в своем кресле, дошивая двадцать третье одеяло) состоялась свадьба графа Антона Николаевича Крушинского с наследницей несметного богатства покойного ростовщика. Она выходила замуж по любви, и в церкви расцветшее личико ее сияло счастьем.
Одно только омрачало радостное событие — это исчезновение отца Антона Николаевича, связанное с кражей бриллиантов старого ростовщика. Гордый юноша был очень потрясен этим, и если он прежде только мало любил отца, то теперь стал презирать его как оскорбителя целого рода. Он готов был посвятить весь остаток своей жизни поискам его… Но зачем? Разве мог он судить отца?
ИСТИННАЯ ЦЕНА
Не знаю, почему и откуда это во мне взялось, но я совершенно не боялся смерти в тот момент, когда наша машина застряла ночью в безлюдной степи, в жестокий, пронизывающий до костного мозга мороз. Внутри меня было спокойствие, ледяное, как сама эта бескрайняя, промерзшая степь. Пока Эдик бегал вокруг машины, матерясь и заламывая руки, я сидел в салоне, скрючившись на пассажирском сиденье, пытаясь сохранить остатки тепла. Наблюдая неистовый танец метели в свете неумолимо гаснущих фар, я думал о том, что, в принципе, неплохо пожил, немало повидал и кое-что успел. Я прощался с жизнью спокойно и даже с достоинством. Я не видел никакого смысла в суете вокруг машины, поскольку ничего не понимаю в ее устройстве, и не видел никакого толка от истеричных заглядываний под капот и испуганного мата в черную, словно вакуумную пустоту ночи. Я решил тогда, что Эдик понимает в автомобилях много больше, и к тому же это его машина, вот пусть и бегает, а у меня были дела поважнее. Я готовился к смерти.
Удивительно, как быстро остывает заглохшая машина в мороз. Без своего пламенного сердца она просто кусок железа, который в считаные минуты теряет остатки тепла и напитывается прозрачной смертью.
Много лет спустя, вспоминая эту ночь, я пытался понять, что за отчаянная храбрость это была, что за бесстрашие, откуда оно во мне? Презрение к боли, к страху, к смерти, к истошным причитаниям товарища по несчастью. Сегодня я бы так не смог.
Возможно, это глупая уверенность молодости, которая ничуть не сомневается, просто не допускает самой возможности — умереть. Кто угодно, но я-то все равно выкручусь. Я-то выживу! Кто-нибудь все равно проедет, кто-нибудь нас подберет!
А может, такой фокус выкинула моя психика, чтобы я не сломался в стрессовой ситуации. Психологический барьер. Не знаю. Но факт остается фактом: в ночь, когда мы замерзали в степи от мороза, я был абсолютно спокоен, словно сам стал мерзлой пустотой, что смотрела на меня через лобовое стекло.
Мы свернули с трассы около часа назад, прежде чем поломаться где-то в глубинке, на проселочной дороге. Здесь и днем-то никто почти не ездил, а уж ночью наши шансы на встречу со случайной машиной и вовсе были ничтожны. Мобильных телефонов тогда не было: в середине 90-х мы их видели только в голливудских фильмах. Так что позвать помощь не могли. Идти пешком до ближайшего населенного пункта пришлось бы около двадцати километров, что в такую свирепую метель было сопоставимо с самоубийством.
«Да, надо было ехать на автобусе», — думал я, растирая ладонями лицо, которое уже начинало неметь. Это Эдик упросил меня вместе поехать домой на его «девятке». Он встретил меня у дверей института, когда я выходил с последнего экзамена и уже мысленно прикидывал, как быстрее попасть на автовокзал и умчать домой — отмечать успешно сданную сессию. Эдик предложил оплатить бензин пополам, и, хотя это практически равнялось цене автобусного билета, тогда мне показалось хорошей идеей. Все-таки автомобиль намного комфортней автобуса и быстрее. Особенно если он не ломается ночью в жуткий мороз посреди степи.
В какой-то момент сквозь порывы метели пробился лунный свет, и я увидел силуэт человека за окном, справа от себя. Это было настолько неожиданно: ночью, в метель, посреди степи стоит человек, совершенно не двигаясь на пронизывающем ветру, словно обледеневший, так что я поначалу даже не удивился, а просто принял это видение за галлюцинацию от переохлаждения. Присмотревшись, я понял, что это девушка, а вернее, даже девочка-подросток. Она стояла в одном платьице, босыми ногами на вершине небольшого сугроба прямо напротив моего окна. Шквальный ветер нещадно трепал ее белые волосы, широко открытые глаза смотрели не мигая, словно не чувствуя бьющей прямо по ним снежной крупы. И вот тогда мне стало страшно. Не просто страшно, а действительно жутко — до того, что я готов был завыть от нахлынувшего ужаса.
— Эдик! — во все горло завопил я. — Эдик, иди сюда!
Эдик не ответил, он стоял на дороге и всматривался в ночную вьюгу в надежде увидеть случайный автомобиль. Я вдруг понял, что кричу в закрытой машине и снаружи меня просто не слышно, тем более на фоне завываний ветра. Я перегнулся через водительское кресло, открыл дверь с левой стороны и опять позвал его, ветер уносил мой голос куда-то в сторону, но Эдик все же услышал меня. Он залез в машину и раздраженно бросил:
— Чего?
— Посмотри туда. Ты видишь?
По расширившимся глазам товарища я понял, что он видит.
— Что… Что это такое? — потрясенно прошептал Эдик.
Я повернулся в сторону девочки на сугробе, она по-прежнему стояла и смотрела на нас. Ледяной ветер рвал на ней легонькое платьице, но снег под ее босыми ногами не таял.
— Я не знаю… что это такое.
— Этого не может быть, она ведь не может вот так стоять там, на морозе.
Я кивнул: действительно, не может. Но она стоит, и, похоже, метель ее не беспокоит.
— Это не человек, — медленно произнес я, будто надеясь, что сейчас все это как-то объяснится и эти пугающие слова можно будет не договаривать. — Это не может быть живым.
Эдик неестественно тонко завыл и начал торопливо креститься.
— Нам конец, — запричитал он. — Нам не выбраться отсюда.
Я же просто оцепенел от ужаса и не мог оторвать взгляд от одинокой фигурки в ночи. А потом окончательно погасли фары. Они горели все тусклее и тусклее и в какой-то момент тихо погасли, оставив нас одних в этой промерзшей степи с темнотой, вьюгой и непонятным созданием за окном.
Какое-то время мы сидели в полной темноте, не в силах различить ничего за стеклом, сжавшись на своих креслах, как маленькие дети, спрятавшиеся в кладовке. Через несколько минут мои глаза привыкли к темноте, и я вновь стал различать ее силуэт. Она стояла на том же месте.
Во мраке ночи ее было плохо видно, но в какой-то момент мне показалось, что ее губы шевелятся. Мне чудилось, что она хочет обратиться ко мне, силится что-то донести своими побелевшими губами. Но
Однажды, совсем мальчишкой, я испытывал подобное; далеко в деревне умер дедушка Коля, и со всех концов страны потянулись на похороны его многочисленные родственники. Приехали и мы с мамой, возможно, и отец приехал с нами, но его я совершенно не помню там. Зато помню, что мы с сестрой (нам было по шести лет) оказались одни дома с покойником. Тогда хоронили не как нынче: покойника обязательно оставляли в доме на ночь, и ближайшие родственники сидели с ним до утра. Зачем это так делалось, я и сейчас не знаю, а тогда, ребятней, мы и подавно не вдавались во все эти тонкости.
Так получилось, что женщины что-то готовили в летней кухне для поминального стола, этого я не помню, а скорее предполагаю, а мужчины… да мало ли куда они делись, там кругом была суета. Это не важно, важно то, что мы остались с сестрой одни в доме, в одной из комнат которого на табуретках стоял обитый красным бархатом гроб, и в нем лежал деда Коля. Аня предложила пойти и посмотреть на него, мне было страшно, но я не мог этого показать девчонке, и мы пошли.
Открыв дверь, мы смотрели на него с порога и не решались войти в комнату. Мы любили деда Колю, он всегда нас баловал и угощал конфетами, но в тот день что-то изменилось в нашем отношении к нему.
Нам были видны бледный профиль его лица и скрещенные на груди руки. В его облике что-то поменялось, но что именно — мы не могли понять. Ничего не смыслившие в жизни и тем более в смерти, мы понимали все же, что произошло нечто очень значимое, и с благоговейным страхом взирали на деда, замерев в дверном проеме.
Вот мы, живые, стоим на пороге комнаты, а вот он — уже не принадлежащий нашему миру и оттого страшный, несмотря на то что обликом это все еще наш дед. И вся комната с задернутыми плотно шторами и занавешенным зеркалом, погруженная в торжественный полумрак, благодаря присутствию гроба и покойника тоже не принадлежит нашему миру. Мы остро чувствовали это и потому стояли на пороге и не решались войти, переступить эту границу.
Первой не выдержала Аня. Поежившись, она потянула меня за рукав: «Пойдем отсюда. Хватит».
Мне было страшно не меньше, чем ей, но я лишь презрительно скривил губы и бросил: «Иди, трусиха». Она отпустила мою руку и убежала; я слышал, как она выскочила на улицу и с облегчением выдохнула. А я все не уходил, смотрел на лицо деда, и мне казалось, что он вот-вот зашевелится, откроет глаза и протянет ко мне свои руки, и тогда мое сердце разорвется на куски и я даже не смогу спастись бегством, потому что от такого ужаса невозможно убежать, — просто умру на месте, вот и все. Я чувствовал страх и волнение от близости к готовой порваться в любой момент тонкой грани разумного привычного мира, но вместе с тем и любопытство.
Думаю, все дети испытывают любопытство к тому, что пугает. У большинства это любопытство не может пересилить страх, и они сбегают, как сбежала моя сестра. Со мной же с самого детства что-то было не так. Мне почему-то нужно было знать то, что сокрыто и что я даже не мог сформулировать четко. И потому я всегда шел напролом там, где другие отступали.
Так было и в тот раз: мне показалось мало того, что я остался один в доме с покойником, мало почувствовать грань между мирами, я должен был прикоснуться к ней и даже переступить черту. И я решил дотронуться до руки деда.
Я стал медленно приближаться к покойнику, не сводя с него глаз, готовый сорваться при малейших признаках движения. Это был самый долгий путь в моей жизни, четыре или пять шагов навстречу своему самому сильному страху. А потом я прикоснулся к руке мертвеца — шестилетний ребенок, не подозревающий, что в этот момент не только он заглядывает за грань, но и с той стороны тоже кто-то обращает на него внимание. Думаю, именно этот случай послужил предтечей зимней ночи в степи, заложил во мне необъяснимую тягу ко всему, что скрывается под покровом ночи.
Это все я понял потом, а тогда повернулся к деду спиной и побежал со всех ног, так как не сомневался, что за моей спиной, стоило только мне отвернуться, он тут же вывалился из гроба и медленно полетел за мной, скаля огромные клыки. И, убегая и задыхаясь от ужаса, я испытывал не только страх, но и смесь гордости и восторга, оттого что не отступил, смог прикоснуться к неизведанному, к таинственному!
Вот и в ту морозную ночь, глядя на неподвижное лицо странной девушки, стоя вшей в свирепую метель в одном легоньком платьишке возле нашей промерзающей машины, я осознал, что хочу ее услышать, хочу понять, кто она такая и почему стоит тут ночью в безжизненной заснеженной пустыне.
Поделиться книгой: