Помоги проекту - поделись книгой:
Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тьме преходящия, от сряща и беса полуденаго.
Шестилетний Санёк хорошо знал, что такое война, так как ребята в детском саду вели непрерывные военные действия против немецко-фашистских захватчиков. Одно было плохо: никто не хотел быть немцем, и потому приходилось строчить из пулеметов, стрелять из пушек и бомбить позиции врага на самом деле несуществующего, который будто бы хоронился в складках скатерти длинного обеденного стола.
Но однажды в группу привели двух новеньких остриженных наголо мальчиков; воспитательница сходу окрестила их Братцами-хулиганцами, хотя они, как потом выяснилось, братцами не были. Они делали все возможное, чтобы их поведение соответствовало прозвищу. “Братец” мог с самым невинным видом подойти к какому-нибудь тихому мальчику и плюнуть ему в ухо; или откусить у деревянного трактора колесо; или подраться, пока воспитательница не видит, или спрятаться под койку и вдруг с сердитым лаем схватить проходящую мимо девочку за ногу.
Братцев не раз ставили в угол — “хорошенько подумать о своем плохом поведении”, но даже отбывая наказание, они ухитрялись делать что-нибудь нехорошее: отколупывали известку, кривлялись, говорили нехорошие слова. Вот они-то и согласились стать “фашистами”, чтобы все их, как говорила воспитательница, “хулиганские действия” получили, наконец, оправдание: чего, мол, возьмешь с фашистских оккупантов — они и не такое вытворяют.
И братцы, расхаживая в обнимку по комнате, изображали из себя пьяных, нехорошо ругались, задирали девочкам платьица и с неприличными звуками валились на пол и даже будучи убитыми нашими доблестными воинами продолжали кривляться и пукать, что, говорят, любимая шутка у германцев.
И Санёк, и все ребята старались, как могли, оградить хулиганцев от праведного гнева воспитательницы, когда та вела следствие по делу об оторванной у розовой куклы голове или о краже сахара. Где еще возьмешь ребят, которые так натурально валятся с ругательствами на пол? Где найдешь таких кривляк, по которым и стрелять не жалко? Но главное, кто согласится быть врагом Советского Союза, когда фашисты разбиты и под Сталинградом и под Курском? Таких надо еще поискать.
Вдруг хулиганцы в виду залегших в углу комнаты советских войск запели известную военную песню: “В бой за Родину, в бой за Сталина” — эту песню пели красноармейцы за окном на плацу, — но “Сталина” поменяли на “Гитлера”. Наши войска не видели в такой подмене ничего особенного: всякому ясно, что если у фашистов главный Гитлер, то в бой за Сталина они, конечно, не пойдут.
Итак, братцы, изображая из себя марширующих фашистов, пели:
И при этом махали палочками, то есть саблями.
Советские войска стреляли из пулеметов (тра-та-та!), бухали из пушек (бу-ух!), на фашистские позиции заходили, расставив руки, самолеты, кидали бомбы и, делая крен, уходили на свои аэродромы, чтоб набрать новых бомб (кубиков), а фашисты как ни в чем не бывало продолжали петь.
— Чего не падаете? Вы убиты! — возмущались советские воины.
— Вот еще! — издевались немцы.
— Мы с вами играть не будем!
— А мы саблями отбиваем ваши пули! — нахально заявил один из братцев и стал вертеть своей палочкой.
— А мы саблями отбиваем ваши бомбы! — сказал другой и стал глядеть на потолок в ожидании бомбы, чтобы ее отбить.
Нет, с германцем, видимо, никак не договориться, к ним необходимо применить силу. Но как? Побить? Тогда они вообще не захотят быть врагами Советского Союза.
Силу проявила воспитательница. Услышав сквозь шум боя пение германских солдат, она пулей влетела в “группу”, то есть в помещение, и поймала одного фашиста за ухо — другой убежал и спрятался в шкафчик для одежды.
Оружие смолкло по всему фронту, наступило перемирие. И только воспитательница ругалась:
— Я вам попою! Вы у меня попляшете! Как вам не стыдно! Они идут в бой за Гитлера! Да за такое знаете, что бывает? За это срок дадут и не вам, дурачкам, а мне!
Никогда ребята не видели, чтобы воспитательница так сердилась.
А за окном было слышно, как пели настоящие солдаты:
И такая тоска была в этом пении и мерном шуме марширующих ног, обутых в ботинки с обмотками.
Шестилетний Санёк хорошо знал, что такое тюрьма — большие ребята из соседнего барака рассказывали. Это сырая темная комната, а на окне железная решетка, там отбывают срок разбойники. Выйти они не могут, так как кругом охрана — военные люди с винтовками.
Санёк хорошо знал, что такое “отбывать наказание”: мама время от времени ставила его в угол, и он, не вполне понимая, в чем его преступление, как, впрочем, и наказание, рассматривал трещины в стене, что-нибудь рисовал на стене, если случался карандаш или гвоздик. И время от времени спрашивал: “Можно выходить?” “Постой еще, — говорила мама, — прошло пять минут, а ты должен отстоять час”.
Через пять минут он снова интересовался, вышел ли срок (он не понимал времени) — ему говорили, что нет, не вышел, однако почти всегда получал амнистию досрочно. А случалось, засыпал в месте заключения, свернувшись калачиком в углу. И, конечно, нисколько не обижался на маму.
Слово “тюрьма” взрослые старались не говорить вслух, а складывали пальцы решеткой и делали при этом серьезные лица.
Однажды Санёк и мама (она ходила в отцовой шинели) увидели на помойке мороженную почерневшую картошку. Мама стала выбирать ту, что потверже. И складывала картофелины в самодельную матерчатую сумку, с которой никогда не расставалась. “Сварим суп”, — сказала она.
И вдруг появились краснолицые военные люди с винтовками, один клацнул затвором и о чем-то сердито заговорил, показывая рукой в сторону мамы. Санёк перепугался: решил, что пристрелят за картошку. Военные люди показались ему не людьми, а какой-то страшной силой, против которой не может быть никаких преград. И от них ни за что не убежишь.
Но военные прошли мимо и исчезли в кустах на берегу оврага. Мама продолжала храбро собирать картошку. Санёк решил, что она очень смелая.
— Ты что? Испугался? — спросила она.
— Вдруг застрелят.
— За что?
— За картошку.
— Ну что ты! Ее выкинули.
— Кто выкинул?
— Не знаю.
Мама увидела абрикосовую косточку, положила ее на один кирпич, расколола другим и сказала:
— Это можно съесть.
Санёк съел. Зернышко было вкусным и сладковатым: оно побывало в чьем-то компоте. Неужели в войну кто-то ест компот?
Санёк успокоился, но время от времени в его памяти всплывали сердитые красноармейцы с красными лицами, которые кого-то ловили. Наверное, разбойника, чтобы посадить его “куда следует”, и, подражая взрослым, Санёк складывал пальцы решеткой.
Отец был на фронте. Время от времени от него приходили письма, сложенные треугольником. На оборотной сторона стоял штамп: “Просмотрено военной цензурой”. Санёк быстро научился складывать треугольничком свои письма с рисунками (он умел писать печатными буквами), и выходило так, что он тоже как бы фронтовик. Мама запечатывала его фронтовые треугольные письма в конверт, а конверт склеивала сама и клапаны по краям обводила синей или красной каймой — для красоты — иногда рисовала цветок. Это должно было говорить Степану Григорьевичу, то есть отцу Санька, что в тылу все отлично и даже хорошо и беспокоиться об оставленной жене и сыне не следует: они живут хорошо, хорошо питаются и даже рисуют цветы, и пусть он спокойно гонит прочь незваных гостей. Одно было трудновато: отыскать хорошую бумагу, чтобы Степан Григорьевич не подумал, что они живут бедно. Приходилось перелистывать все старые тетради в поисках неисписанного листка.
Один рисунок Саньку особенно понравился: самолет с красными крыльями, на самолете значки, как на френче наркома Ворошилова, а сверху — от передней кабины до хвоста — сидят военные зайцы (Санёк очень любил зайцев и полагал, что они тоже как-то воюют с фашистами); среди больших зайцев был маленький. Этот маленький попросился с большими на военное задание, и его, конечно, взяли.
Санёк послал этот замечательный рисунок отцу — может и он, хорошенько поразмыслив, возьмет Санька на военное задание, как большие зайцы взяли с собой маленького. И, наверное, выдадут ему военную форму, как у взрослых, но только маленькую, а если очень повезет, то и маленькую винтовку.
Зайцев в военной форме Санёк нарисовать не мог, так как зеленый карандаш кончился, а карандаши можно было купить только до войны — так говорила мама. И Санёк мечтал о том, что когда-нибудь придет счастливое время “до войны”.
Итак, Санёк знал, что такое тюрьма, но не знал пословицы: “От сумы и от тюрьмы не зарекайся”. То есть у нас на Руси стать нищим и очутиться за решеткой — дело обыкновенное: все живем с сознанием вины — все грешны, и только Христос, наш Спаситель, как говорят старушки, без греха. Да и Тому состряпали дело в городе Иерусалиме и приговор привели в исполнение.
Вечером всех ребят разобрали бабушки да мамы — остался только Санёк с девочкой Олей. Оля ему очень нравилась — тихая, задумчивая, и он и она ели очень медленно и часто оставались в опустевшей столовой вдвоем, что не могло их не сблизить.
Но вот и ее забрала бабушка.
Воспитательница сказала:
— Поздно, Санёк, переночуешь на своей кроватке. Договорились?
Она глядела такими добрыми глазами, что Санёк кивнул, не вполне понимая, о чем идет речь.
Взяла Санька за руку и повела в спальню, где днем проводили мертвый час. Помогла раздеться, даже по голове погладила, что было неожиданностью: она с ребятами не очень нежничала, а братцев-хулиганцев даже за уши дергала и щипала.
— Спокойной ночи, спи. Мама, наверное, в командировку поехала.
Щелкнула выключателем, стало темно. В окно глядела луна, на полу лежали тени, спальня в сумраке показалась Саньку огромной, наполненной голубоватым туманом.
Засыпая, он думал о девочке Оле. Хорошо бы с ней поехать на фронт. На нем военная форма и самая настоящая винтовка, только маленькая. Он заходит в самолет с Олей — она хочет видеть, как он будет храбро воевать с фашистами. Но девочкам на войну нельзя — там страшно, так он и говорит Оле. Но в конце концов соглашается на ее уговоры, и она едет на войну санитаркой: ведь у нее есть сумочка с красным крестом. Ничего, пусть съездит и поскорее возвращается и расскажет маме, как он храбро... во... с фаши...
Он спал.
Мама не пришла и на другой день, и на третий, и на четвертый.
Воспитательница и нянечки были очень добры к нему, гладили по голове и тайно ото всех угощали конфетами-подушечками. Когда освободился шкафчик для вещей с самолетом на дверце (у Санька был рисунок юлы, что его несколько огорчало своей незначительностью), и он попросил отдать ему освободившийся, воспитательница сама перенесла его курточку и ботинки в “хороший” шкафчик. Хорошим считались с танком, паровозом, пушкой.
Вообще, Санёк был спокойным молодым человеком и много чего понимал: понимал, например, что если мама в командировке, то взять его из детского сада она никак не может. (Отец до войны часто бывал в командировках и в рейсах). И плакать нечего, он не маленький, и война скоро кончится, и папа вернется, и мама купит цветные карандаши, где будет зеленый карандаш.
Днем Санёк не отличался от остальных ребят: играл в войну, рисовал самолеты, пел со всеми песни под пианино, но к вечеру всех разбирали, даже братцев-хулиганцев, а он оставался один. Иногда пил чай с ночной сторожихой, женщиной очень доброй, но слезливой. Глядела на Санька и принималась ни с того ни с сего плакать.
Санёк пытался выяснить причины ее страданий, но она не отвечала, и лишь однажды, махнувши рукой, высказалась:
— Эх, жисть-жистянка! Консервна банка!
Что имела в виду? Не понятно.
Санёк не мог сосчитать, сколько дней прошло с тех пор, как мама уехала в командировку; впрочем, ему и в голову не пришло бы — считать дни: обязательно запутаешься. Хорошо считать пуговицы, если их не больше десяти, пальцы на руках, но дни незаметно перетекали один в другой и как-то терялись.
И тут произошло событие, взволновавшее всех ребят и даже взрослых.
День стоял серый, дождливый, стрелять по несуществующему противнику надоело (братцам-хулиганцам запретили играть в фашистов); ребята глядели в окно на проходящих мимо людей, и ничего особенного не происходило.
И вдруг к самому крыльцу бесшумно подкатила, сверкая черным лаком и никелированными частями огромная легковушка. Санёк хорошо знал эту машину, она называлась ЗИС-101 (Завод имени Сталина), на ней был скошенный зад и фонарики с разноцветными ободками. У подъехавшей машины наверняка такие фонарики, но рассмотреть их сбоку никак не удавалось. Вот бы выйти на улицу и посмотреть!
Воспитательница также подошла к окну полюбоваться на сверкающее чудо. Интересно, что за счастливцы катаются на таких машинах? Наверняка это особенные люди. Они, пожалуй, и компот в войну кушают, и косточки не раскалывают, а отправляют на помойку. Всех занимало, почему машина остановилась у детсадовского крыльца.
Ребята увидели, как отворилась задняя дверца, и из нее высунулся один сверкающий сапог, потом другой, и вышел сам счастливец — “дядя” в галифе. Его сперва приняли за военного, но это был не вполне военный: ни погон, ни петличек, ни орденов, и галифе без кантов.
“Дядя” осмотрелся и было слышно, взошел, поскрипывая сапогами на крыльцо. К кому приехал? Зачем?
Воспитательница пошла навстречу непонятному, но, конечно, важному гостю и столкнулась с ним в дверях и почтительно отступила назад. “Дядя” о чем-то заговорил, наклонив коротко остриженную круглую голову на короткой шее. Ребята глядели на загадочного гостя во все глаза и старались понять, что он говорит. И словно чего-то ждали. И Саньково сердце забилось в неопределенно-радостном ожидании. Не мог ведь “дядя” приехать просто так, а если приехал, то будет что-то интересное.
И тут случилось чудо: воспитательница, обернувшись, поискала кого-то глазами и поманила Санька рукой. Он обернулся, не веря, что обращаться могут к нему, но воспитательница подтвердила:
— Да, это к тебе приехали.
— Ко мне?
Санёк растерялся: неужели такое счастье возможно? Неужели его прокатят на замечательной машине? Теперь все заинтересованное и завистливое внимание обратилось на него, и он смутился от незаслуженности своего счастья.
— Вот что, — заговорил “дядя”. — Значит, поехали. Бумаги все у меня. — Наклонил голову в направлении воспитательницы и повторил уже Саньку: — Бумаги вот.
— К папе? — спросил Санёк.
— Да, к нему.
— Он вернулся с фронта?
— Да, да, поехали, мальчик.
И “дядя” приобнял Санька за плечи.
Ребята изнывали от зависти к Саньку, своему еще минуту назад равноправному товарищу, который отличался ото всех лишь тем, что медленно ел. И вдруг такое счастье: отец вернулся с фронта (наверное, весь в орденах) и такая красивая машина.
Санёк, обернувшись, насладился в полной мере счастьем при виде ребят, которые только в мечтах могли проехать на такой машине. Но главное — отец вернулся!
“Дядя” взял Санька за руку и пошел на выход. Сзади суетилась воспитательница и что-то говорила про какую-то курточку, но “дядя” торопился.
Поделиться книгой: