Помоги проекту - поделись книгой:
В распространении всяких нелепостей о слонах повинны и европейцы.
Так, например, в середине прошлого века в Швейцарии знатоком-«зоопсихологом» выступал некий церковный советник, профессор, доктор Петер Шайтлин, который считал, что вообще нельзя провести грань между слоном и человеком. «Слон, — утверждал он, — осознает все: пространство, время, форму, цвет, звук, слово, обстоятельства, личность, друга и врага. Поэтому о слоне вполне можно судить так же, как о человеке, и относиться к нему, как к человеку, а посему он может быть идеальным слугой».
Существует предание о слоне, который во время марша батареи спас от гибели упавшего артиллериста, мгновенно приподняв колесо катившейся на него пушки. Неплохо придумано! Предпосылкой для этого поступка умного животного должна была бы быть мысль — какую опасность представляет для солдата колесо, но именно такой способности предвидеть ход событий мы и не можем предполагать у слона.
Даже в специальных книгах о слонах, написанных в прошлом веке, как, например, в книге англичанина Эндерссона «The lion and the elephant»,[14] наряду с интереснейшими наблюдениями содержатся и весьма сомнительные гипотезы. Так, Эндерссон сообщает, что однажды миссионеры, жившие в Эноне, копали ров, чтобы подвести в свои сады воду из реки. Когда работа еще не была закончена и ров еще не был наполнен водой, они услышали рев слонов и подумали, что один из них упал в ров. На следующее утро на дне рва они обнаружили следы слонов. Эндерссон предполагает, что пострадавший гигант был спасен своими собратьями и даже более того — члены какого-то настоящего «слонового комитета по оказанию помощи», кто лежа, кто на коленях, совместными усилиями осуществили эту спасательную операцию.
Что случилось в действительности, установить, конечно, трудно, но одно можно сказать с уверенностью: события не могли происходить так, как предполагал Эндерссон. Слоны ничего не предпринимают для помощи своим собратьям, попавшим в ров, и даже самки в подобых ситуациях не приходят на помощь своим детенышам (хотя бы путем утаптывания края рва), это установлено зоологами и директорами зоопарков совершенно определенно. Правда, такое наблюдение дало кое-кому основание заявлять, будто слоны «глупы». Но мы возразим на это, что «ум» слонов, их инстинктивный «ум», состоит в том, чтобы распознавать обычные опасности и избегать их. Ров находится вне сферы их естественного опыта, это человеческое «умничанье», которое им «не по разуму». Кто захочет, может обучить слонов стаптывать края рва. Сами же по себе они не в состоянии понять суть этой техники, и совершенно нелепо усматривать в этой их неспособности «недостаток ума».
С другой стороны, следует считать доказанным, что помощь слонов своим раненым собратьям возможна. Когда однажды Экли подстрелил в стаде самца, раненое животное сначала бросилось бежать вместе со всем стадом, но затем рухнуло наземь. Экли, забравшийся на постройку термитов, видел, как десять — двенадцать слонов при помощи хоботов и бивней упорно, но тщетно пытались поднять раненого товарища на ноги. Это наблюдение не единично. Очевидцем подобной картины был и Джонсон. В описанном им случае два слона стали по обе стороны тяжело раненного товарища, и тот, поддерживаемый ими, шатаясь, скрылся в лесу. Это поведение слонов заслуживает внимания, тем более что животные вообще не только не заботятся об отклоняющихся от нормы особях, особенно о больных и раненых, но преследуют их и даже убивают. Тем не менее слон в роли самаритянина также не может служить доказательством наличия «умственной жизни» у животных. Мы полагаем, что слонов побуждает совершать доброе и милосердное дело совсем не чувство морального долга, они помогают друг другу лишь в силу инстинктивного, не доходящего до их сознания стадного чувства, которое подсказывает им необходимость сохранять силу стада. К тому же взаимопомощь — отнюдь не общее правило у слонов.
Не следует также придавать значения рассказам, согласно которым прирученные слоны, как утверждает, например, англичанин Эмерсон Теннтен, проявляют «полное понимание всех событий», происходящих на их работе. О том, как прилежно они выполняют свою работу на лесопильных заводах и т. п., будет подробно рассказано в одной из следующих глав. Однако все это лишь результат дрессировки. Если же происходит какой-нибудь непредвиденный случай, слоны теряются и становятся беспомощными. Тем самым они показывают, что хотя и умеют образцово выполнять приказания своих хозяев, но не имеют ни малейшего понятия о смысле производимой ими работы.
Иногда можно наблюдать, что слоны пользуются неким подобием орудий. Так, например, они обвивают хоботом толстые ветки и достают этими ветками корм, до которого не могут дотянуться иным способом. Здесь, несомненно, имеется стремление достигнуть цели. Но при этом совершенно очевидно и то, что направление этой цели определяется весьма приблизительно и часто желанный предмет таким способом не только не подтягивается, а даже отталкивается.
У слонов сильная потребность время от времени чистить кожу. На воле они обычно трутся спиной (особенно после купания) о стволы деревьев. Но еще никогда не приходилось наблюдать, чтобы известные им весьма примитивные приемы употребления орудий распространились бы на использование веток и жердей для чесания спины.
Остается только добавить, что у нас не было бы оснований считать, будто у слонов имеется разум, даже если бы они с величайшим мастерством и, более того, с виртуозностью пользовались ветками в качестве орудий. Употребление животными орудий не доказывает наличия у них абстрактного мышления, ибо иногда даже самые низкоорганизованные существа используют в своих целях предметы окружающего мира. Например, муравьи-ткачи применяют свои ткущие личинки в качестве челноков, песчаная оса Ammophila утрамбовывает камешком песок, преграждающий путь в ее гнездо. Но кто поверит, чтобы такие действия, присущие всем животным данного вида, совершались ими с полным сознанием их целесообразности!
Умел ли Мампе рисовать?
В Берлинском зоопарке находился карликовый слон из Конго по кличке Мампе. Он умел пользоваться палкой и употреблял этот «инструмент» следующим образом: царапал палкой грунт, и на песке возникала неразбериха линий. Сторожа говорили: «Мампе рисует». Однако в высшей степени спорно, чтобы животное водило палкой по земле с намерением начертить какие-либо фигуры. Объяснить это скорее можно тем, что игра с палкой доставляла слону удовольствие, а линии являлись не обдуманным, а случайным и вообще незаметным для него побочным результатом.
Отрицать «рассудок» у слонов вовсе не значит отрицать у них способности сообщаться друг с другом (такая же способность имеется у пчел, муравьев и термитов). Исследователь Африки Штейнгардт сообщает, что однажды он подстрелил у водопоя слона-одиночку. Животное протащилось еще пять километров и рухнуло. С этого дня четыре стада, регулярно пользовавшиеся этим водопоем, перестали приходить к нему. Штейнгардт подчеркивает, что раненый слон не потерял ни капли крови. По мнению Штейнгардта, настороженность животных объяснялась не тем, что их испугал запах крови, а своеобразной «телепатической связью».
Другой исследователь Африки, уже упоминавшийся нами Мартин Джонсон, предполагает, что весьма жесткие волосы, растущие у слонов в ушах и ноздрях, служат им в качестве антенн, которые в состоянии посылать и принимать колебания. Это предположение вызывает у нас самые серьезные сомнения.[15]
Короткая или долгая память?
Память у слона обычно считается образцовой, и мы не собираемся здесь опровергать мнения, что он способен длительное время, возможно даже многие годы, помнить об определенных событиях, произведших на него особенно сильное впечатление. Однако надо отметить, что подопытные слоны не очень-то хорошо справились с задачей, когда потребовалось запомнить один из пяти ящиков, удаленных на равное расстояние, — а именно тот, в который только что или несколько секунд назад был положен корм. Приподнимать хоботом крышку ящика они привыкают, как правило, сразу. Когда же дело заключалось в том, чтобы найти нужный ящик непосредственно после приманивания, примерно три четверти всех опытов оканчивались неудачей. Даже самый короткий интервал немедленно ухудшал результат, а через пятьдесят секунд уже ни одно животное не могло припомнить нужный ящик. Извинением слонам служит прежде всего то, что на воле им в отличие от плотоядных животных никогда не приходится прятать и вновь находить свою пищу (она сама в неограниченном количестве просится им в рот). Следует учесть также, что спрятанный хлеб привлекает их значительно меньше, чем кусок мяса — волка, собаку или льва.
Однако на основании эксперимента с ящиком, как бы он ни был интересен сам по себе, нельзя еще сделать вывода о короткой памяти у слонов. Об этом свидетельствует другой опыт, при котором требовалось запомнить, что в бумажном мешке, лежащем всегда на одном и том же месте, было спрятано полбуханки хлеба. В процессе опыта выяснилось, что только одна самка даже через два дня помнила о находке, сделанной ею, и снова обыскала мешок. Остальные животные показали гораздо худшие результаты.
В другом случае испытывались комбинационные способности слонов. Они были посажены на цепь, прикрепленную к задней ноге, и таким образом ограничены в свободе передвижения. Перед ними клали несколько реек, передние концы которых можно было схватить хоботом. В противоположный конец одной из реек (каждый раз другой) вбивали гвоздь и на нем укрепляли репу. Одному из подопытных слонов никак не удавалось внушить, что именно он должен сделать. Другие же догадывались, что дело касается чего-то съедобного. Но и они только спустя длительное время сообразили, что лучше всего притянуть к себе рейку и снять с нее репу. Один слон, например, пытался засунуть себе в пасть всю рейку. Этот эксперимент служил также и для определения остроты зрения животных. Когда репа находилась на расстоянии двух с половиной — трех метров, они различали ее вполне хорошо. При расстоянии же от четырех до пяти метров результаты были значительно хуже.
«Мне цепь моя тяжка».
В художественной литературе нередко можно встретить упреки по адресу слона за то, что после приручения он с такой «бесхарактерностью» покорно служит своему поработителю — человеку и зов джунглей не находит в нем отклика. Английский поэт Киплинг рисует чувства слона, охваченного жаждой свободы и осознавшего «позор своего унижения», заставляя его произносить следующие прекрасные и полные достоинства слова:
Так, казалось бы, должен думать слон. Но нет, не слон так думает, а Редьярд Киплинг — поэт, а не зоопсихолог. Он полагает, что слоны способны думать именно так.
Поразительно, что прирученный слон не проявляет ни малейшей симпатии к своим только что пойманным собратьям. Мало того, при всех условиях, даже когда превосходство в силе явно на стороне этих животных, он выступает против них вместе с человеком, иногда оказывая человеку весьма основательную помощь в укрощении диких слонов.
Но самым убедительным аргументом против Киплинга служит тот факт, что прирученные слоны, выпущенные на волю или сбежавшие, явно не воспринимают возвращение в естественные условия как избавление, напротив, они не знают, что им делать со своей вновь обретенной свободой.
Свобода не манит слонов.
Однажды в Ару (бассейн Конго), со станции, где приручались слоны (о ней подробно будет сказано ниже), сбежала известная своей буквально овечьей кротостью самка Альберта. Розыски были безуспешны, найти Альберту не могли. Восемь дней спустя животное вернулось на станцию по доброй воле.
В другом случае хотели выпустить на свободу одного захромавшего самца. Но никак не удавалось заставить его покинуть станцию. Пытались даже выгнать его с территории силой, но каждый раз он вновь направлял свои стопы к входным воротам. В конце концов пришлось примириться с его хромотой и использовать слона в дальнейшем как наставника еще не прирученных животных.
В первоначальный период существования этой станции, когда она находилась в Апи, обычно в период дождей, длившийся четыре месяца, выпускали всех прирученных животных в лес. По имеющимся сведениям, встречи слонов в лесу со своими вольными товарищами вовсе не были трогательными, а, наоборот, довольно сдержанными. Вернуть слонов на станцию, в непосредственной близости от которой они постоянно пребывали, не составляло никакого труда, и они без всякого напоминания приступали к выполнению своих прежних обязанностей.
С точки зрения человека, несомненно, весьма странно выглядит картина, когда два слона, послушно подчиняющиеся человеческой воле, шагают один впереди, а другой позади, и между ними, дико и неистово сопротивляясь и тщетно пытаясь избежать неволи, идет третий, привязанный к ним канатами и шлеями.
Понимают ли прирученные слоны недостойность своего поведения? Не приходит ли им в голову мысль вместе со своим собратом вернуть утраченную свободу? Нет, все эти соображения так же мало свойственны слону, как и собаке, когда она защищает своего хозяина от нападения другой собаки.
Животные могут быть солидарны. Солидарность даже играет в их жизни выдающуюся роль. Но они не способны размышлять по поводу этой солидарности, они так же мало думают о ней, как и о ее противоположности — измене чувству общности.
Небольшое отступление.
В связи с этим пусть автору будет позволено сделать одну оговорку. Ему известно, что животные отнюдь не «маленькие люди» и к их действиям нельзя подходить просто с человеческими масштабами. Нельзя говорить, что змея (как вид) не «умна», а пчела (как вид) не «прилежна». На свете нет ни одного вида животных, за которым можно было бы с полным правом признать какие-либо человеческие качества.
Все виды животных таковы, какими они сложились в зависимости от окружающих их условий внешней среды и их жизненных потребностей. В целом их конституция всегда целесообразна. Но человеческие свойства не имеют к ним никакого отношения. У животного никогда не бывает человеческих мыслей, а действия его всегда направлены не на осуществление каких-либо идей, а на удовлетворение инстинктов.
Если же читатель все же иногда наткнется в этой книге на утверждение, что этот слон «добродушен», а тот «злобен», или на замечание, что львы и леопарды в противоположность «дружелюбным» жирафам — «бандиты с большой дороги», то это ни в коем случае не означает сползания на позиции решительно отклоненного нами антропоморфизма, то есть приукрашивающего действительность очеловечивания животных.
В таких случаях лишь подразумевается, что поведение тех или иных животных, если бы на их месте находился человек, должно было бы характеризоваться именно данным выражением.
Автор этих высказываний неизменно отдает себе ясный отчет в том, что животное никогда не может рассматриваться как добродушное или злобное, как дружелюбное или как убийца. Животные никогда не совершают поступков обдуманно, действия их всегда имеют в своей основе другие причины: биологическую предрасположенность, стремление удовлетворить инстинкт или использовать имеющийся опыт.
Автор настойчиво подчеркивает эти существенные оговорки, но, доверяя читателю и рассчитывая на его согласие, просит разрешить ему время от времени пользоваться для оценки поведения животных выражениями, применяемыми по отношению к человеку. Предосторожности ради он будет заключать их в стыдливые кавычки.
Воплощение мощи.
В заключение этой вступительной главы зоологического характера еще несколько слов о прошлом слона. Ведь слон, как и любое другое живое существо, имеет свою длительную историю развития.
Родоначальником слонов является живший в ранний третичный период праслон меритерий, именуемый так по месту обнаружения его останков — озеру Мерис в Египте. Этот предок современного слона был ростом даже меньше пони, но уже имел короткий хобот. Выглядел он примерно так, как в наше время выглядит тапир. В течение миоцена и плиоцена (подразделений третичного периода) развитие его шло по линии все большего увеличения размеров и привело к появлению мамонта.
В силу своей видовой самостоятельности мамонт не может рассматриваться как непосредственный доисторический предок слона, однако, без сомнения, он близок к нему и является его характерным предшественником.
Много тысяч лет назад мамонт исчез с лица земли, на которой он когда-то жил вместе с первобытным человеком, а также с доисторическими животными вроде бескрылой птицы динорнис, гигантского оленя, пещерного медведя и пещерной гиены. Но до сих пор слово «мамонт» продолжает служить в нашем языке символом мощи и гигантских размеров.
Однако следы существования мамонта на земле можно найти не только в этом отвлеченном представлении, которое составил себе о нем человек, но и в сохранившихся вещественных останках. Были обнаружены скелеты мамонта, например в Штейнгейме-на-Муре, и даже трупы с полностью (или почти полностью) сохранившейся мякотью. В этих случаях климатические условия были благоприятны и ледяной покров способствовал их консервации (как это наблюдалось в Северной Сибири).
Находки останков мамонта имеют свою историю, уходящую в далекое прошлое. Мы не станем касаться ее здесь. Но при одном описании такой находки покажем обстоятельства, которые сопутствовали ей, а также ее предысторию и ее результаты.
Однажды, примерно в период существования древнего пещерного человека, какой-то мамонт, обитавший в Северной Сибири, отправился на поиски корма. Попытка определить его вкус может показаться слишком смелой, но мы точно знаем, чем он любил лакомиться: тимьяном, лютиком и северным маком, ибо спустя несколько тысячелетий было определено, что у него в пасти находились остатки именно этих видов растений.
Итак, наш мамонт бродил по леднику, который протянулся на многие километры вдоль реки, именуемой ныне Березовка. Неожиданно гигант оказался жертвой несчастного случая. Он провалился в ледяную щель, сломал себе верхнюю часть правой передней ноги и отправился на тот свет так поспешно, что даже не успел прожевать пищу, которую запихнул себе в пасть.
Что открыл Тарабыкин во время охоты.
Миновали тысячелетия. В августе 1900 года вблизи места, где в доисторические времена произошел сей несчастный случай, охотились ламуты.[17] Один из них, по фамилии Тарабыкин, вместе со своей собакой выслеживал лося. Но собака вдруг повела себя странно. Она приблизилась к смерзшейся массе земли, которая сместилась из-за происшедшего недавно оползня. Ее внимание, по-видимому, привлек труп какого-то животного, выступающий из-под земли. Тарабыкин внимательно оглядел сделанную собакой находку. Он различил колоссальную голову с огромным носом и бивнем. Собака уже предвкушала хорошую поживу, но хозяин ее почувствовал что-то неладное. Не решившись притронуться к трупу, он продолжал охоту. На другой день он рассказал об этом странном случае двум своим товарищам. Те оказались не столь боязливыми. На следующее же утро они вместе с Тарабыкиным возвратились на место находки. Труп животного выглядел точно таким, каким описал его Тарабыкин, и они тоже с удивлением разглядывали его. Особенный интерес вызвал у них только высовывающийся из земли бивень, ценность которого была вполне очевидна. Ударами топора они отделили его от головы. Две недели спустя в Нижне-Колымске, недалеко от Северного Ледовитого океана, трое ламутов выменяли этот бивень на товары. Их партнером по сделке был казак, которого в свою очередь заинтересовало, откуда этот бивень. Он слыхал, что Петербургская академия наук выплачивает большие премии тем, кто находит останки мамонтов, и не прочь был получить такую премию. Поэтому он отправился с охотниками на место находки, убедился там, что их сообщение правильно, и известил об этом власти.
Вскоре Петербургская академия наук направила туда экспедицию. Кроме двух русских в нее входил и один немец — штутгартский палеонтолог Пфиценмейер. В течение шести недель ученые вели раскопки. Мясо, которое они извлекали из ямы, имело темно-красный цвет и, пока было заморожено, выглядело очень аппетитно. Когда же оно оттаяло, то сразу стало дряблым и серым и начало распространять отвратительный аммиачный запах. Не приходится удивляться, что палеонтологи отказались изжарить из него шницель, как бы ни велико было искушение похвастаться, что хоть раз в жизни ел жаркое из мамонта. И все-таки в Северной Сибири нашлись тогда два живых существа, которым мясо доисторического животного пришлось по вкусу. То были собака экспедиции и сойка, которая совершенно неожиданно села на голову собаке и стащила у нее лакомый кусочек.
Результаты раскопок — тысяча килограммов останков мамонта — были затем погружены на десять саней и проехали шесть тысяч километров пути в тогдашний Петербург, где их выставили в Зоологическом музее Академии.
Как выглядел мамонт?
Каков был внешний вид мамонта? Совсем не такой «мамонтоподобный», каким мы представляем его сегодня, когда слышим это слово. Рост березовского мамонта был 2,8 метра и длина от кончика бивня до первого хвостового позвонка — 4,05 метра, длина бивня — от 2 до 2,5 метра, весил бивень 100–125 килограммов. Размеры и вес вполне внушительные! В общем плейстоценовый мамонт по величине и весу в среднем превосходил современного слона, однако же различия между ними не слишком значительны. Все тело его и даже хобот были покрыты густой длинной шерстью ржавокоричневого цвета. Она служила великолепной защитой от холода. Мамонту не приходилось мерзнуть и при 30–40 градусах ниже нуля. Уши у него были меньше даже, чем у индийского слона, а бивни более загнуты.
Родство между мамонтом и индийским слоном бесспорно доказано анализами крови.
Остается еще выяснить, почему мамонты не живут в наши дни. Что касается южных районов, можно предположить, что причиной гибели этих гигантов были преследования, которым они подвергались со стороны доисторического человека. Красноречивыми свидетельствами огромных масштабов охоты на мамонта служат бесчисленные стойбища охотников, обнаруженные в Чехословакии, Польше и в южной части Советского Союза. Доисторические люди охотились на мамонта при помощи копья и гарпуна, они устраивали также ямы-западни. Истребление мамонта закончилось примерно пятнадцать тысяч лет назад. Древние находки свидетельствуют о том, что с этого времени оружие охотников изменилось и важнейшим объектом охоты стал северный олень, особенно распространенный тогда в Средней Европе. В северных районах причиной исчезновения мамонтов было, по-видимому, обеднение флоры, приведшее к оскудению их питания.
II
НА ПРОСТОРАХ ДЖУНГЛЕЙ
Мужские и женские стада
Каждый слон, живущий в джунглях Азии или в степях Африки, повинуется всем инстинктам своего рода, но в то же время он и самостоятельная индивидуальность, имеющая свои собственные черты характера.
Очень редко можно встретить обособленную семью слонов, состоящую из самца, самки и слонят (причем, разумеется, еще требуется установить, что слонята эти именно от данного самца). Как правило, многие семьи, особенно имеющие слонят одного возраста, объединяются в стада. Численность их обычно составляет от двадцати до тридцати голов, но встречаются и гораздо более крупные.[18]
Экли сообщает об одном стаде, которое, по точным подсчетам, насчитывало свыше семисот голов. Это стадо прошло вдоль опушки леса за пятнадцать минут. Густую траву и кустарник, росшие здесь, слоны вытоптали начисто.
Несомненно, у слонов, как и у людей, существуют симпатии и антипатии, вне зависимости от того, находятся ли они на свободе или в неволе. Отдельные экземпляры явно тяготеют друг к другу, и их всегда можно видеть вместе.
Когда стадо проходит через девственный лес, слонам не составляет никакого труда пробираться сквозь подлесок высотой два-три метра. Люди, путешествовавшие по Африке, всегда удивлялись, с какой легкостью ломают слоны сучья толщиной в руку. Если слоны проходят через бамбуковый лес, вокруг раздается сплошной треск и хруст подмятых стеблей. Вообще же эти тяжеловесные животные со столь неуклюжей внешностью передвигаются удивительно бесшумно.
Нога слона достойна удивления не в меньшей степени, чем хобот. Она покрыта мешкообразной кожей. Весьма характерное ее свойство — при нагрузке несколько отекать, а при снятии ее сокращаться в размерах. Благодаря этому слон вытягивает ногу, угодившую в болото, не испытывая его засасывающего действия. Мускульная сила, которую слон должен затрачивать, когда просто стоит, несомненно, очень незначительна, этим и объясняется тот факт, что он может продолжительное время держаться на ногах, не испытывая усталости. Однако же утверждение Экли — не всегда достаточно точного и временами слишком смелого в своих суждениях, — будто слон может непрерывно ходить и стоять в течение ста лет, весьма сомнительно.
Бесшумная походка слонов объясняется тем, что на пальцах их ног есть мягкие, словно резиновые, подушечки. Эти пальцы составляют переднюю часть ступни слона, задняя же часть образуется высоко отогнутыми назад костями, под которыми находится желеобразная масса, обладающая качествами превосходного амортизатора: благодаря ей слон ходит как бы на мягких и пружинящих подушках. Тем не менее, если приложить ухо к земле, то в радиусе полутора километров приближение слонов воспринимается как легкое землетрясение. Знатоки сразу отличают эти характерные сотрясения от звуков, вызываемых приближением других животных, например буйволов, бег которых сопровождается таким звуком, будто их копыта косят траву.
Слоновые тропы в девственном лесу и в чаще бамбуковых зарослей довольно своеобразны. Собственно говоря, только они и дают человеку возможность продвигаться по этим местам. Существуют тропы, которыми слоны пользовались в течение столетий. Животные нередко оставляют там свои характерные пометки: например, протертые до середины стволы деревьев или местами отшлифованные камни.
Конечно, слоны не всегда и не везде пользуются традиционными тропами. В некоторых районах они постоянно меняют свои пути, к этому их явно побуждает горький опыт общения с людьми, которые преследуют их и которым они не желают выдавать своего местопребывания.
Стадо слонов, по всей вероятности, не представляет собой замкнутую группу, и чужеродные элементы, по каким-либо причинам отбившиеся от собственного стада, принимаются в новое без всяких затруднений. Иногда обособленные стада образуют только самцы или самки, и такая изоляция нарушается только в период спаривания.
Наиболее спокойная часть дня у слонов — полдень. В это время они не бродят и не едят, как в остальные часы, а отдыхают, стоя в тени чащ. Некоторые самцы в часы отдыха кладут свои бивни на кроны деревьев. В таком положении они напоминают людей, устраивающихся поудобней. Правда, не все стоят совершенно неподвижно, большинство топчется на месте или меняет свое местоположение в группе, но происходит все это очень медленно и осторожно. Ни одно из животных не выходит за пределы тесного круга, образуемого определенной группой деревьев.
Несомненно, каждое стадо слонов имеет своего вожака, однако еще не вполне ясно, существует ли какая-нибудь закономерность в отношении его пола. Общее мнение всех знатоков таково, что в момент опасности вожаком становится самец, который возглавляет атаку или отступление. Если же противнику удается устранить вожака, то, по свидетельству Экли, атака неизбежно останавливается. «Я никогда не слышал, — сообщает он, — чтобы слоны, после того как их вожак убит, продолжали атаку, и не верю также в то, что когда-нибудь услышу об этом».
В обычные же спокойные времена как в Африке, так и в Индии, стада, по-видимому, возглавляются старой, в большинстве случаев даже совсем древней, мощной самкой. Во время стоянки она вытягивает свой хобот против ветра и вынюхивает, нет ли вблизи чего-нибудь подозрительного. Как только направление ветра меняется, она поворачивается в другую сторону. Если слоны отправляются в путь, то время отправления и направление определяются ею. Передвигаются они обычно гуськом. Особенно строго слоны придерживаются этого порядка в лесу, менее строго — в степи. Одно животное следует за другим, и обычно слониха-мать, а также другие слоны помогают малышам, что производит весьма трогательное впечатление.
Шаловливые слонята.
Малыши слонята ведут себя в высшей степени забавно. Те, кому довелось видеть странствующих слонов, неизменно рассказывают, что просто нельзя наглядеться на потешных слонят и на их смешные выходки. Так же, как и шаловливые дети, они выскакивают из колонны, резво носятся по кругу и что только не вытворяют. Так же, как детей, когда они слишком разойдутся, их одергивают старшие, шлепая хоботом или награждая добродушными пинками.
Однажды наблюдали, как слонята сделали себе из глины мяч и значительную часть пути гнали его перед собой. Эти же слонята в другой раз затеяли с буйволятами веселый спор, который, однако, не понравился лишенным «чувства юмора» мамашам-буйволицам, и те просто-напросто прогнали слонят.
Один из путешественников по Африке был свидетелем действительно забавной сцены, представлявшей в то же время подлинную идиллию девственных лесов. В одном пруду семнадцать самок утоляли жажду вместе со своими слонятами. При этом малыши не столько пили, сколько резвились и играли: обливали друг друга, трубили в воду. Позади стояло другое стадо, весьма дисциплинированно ожидавшее своей очереди. Однако какой-то слоненок из этого стада нарушил молчаливое соглашение. Он прошел вперед, шмыгнул между чужими самками, растолкал их слонят, плюхнулся в воду и начал так бултыхаться, что замутил весь пруд. Самки первого стада вовсе не собирались оставить подобную наглость безнаказанной. Посыпались удары хоботами, заставившие дерзкого шалуна поскорее вернуться восвояси.
Если слонятам грозит опасность, они спешат укрыться под туловищем матери. В случае переполоха и толчеи они продолжают пребывать в этом положении, согласуя свои движения со всеми движениями старших.
Совсем крохотных слонят, не более двух-трех месяцев от роду, в особых случаях, если спасти их иначе нельзя, мать обхватывает хоботом, словно берет под мышку, поднимает вверх и уносит. Поистине трогательная картина! В Бирме одному европейцу довелось увидеть, как слониха подобным образом спасла своего детеныша от бурного, с каждой минутой все более опасного горного потока, который увлекал его как щепку. Беспомощно барахтаясь в воде, малыш страшно кричал. Еще немного, и он был бы унесен потоком. Когда мать поставила детеныша на землю, она настолько обессилела от напряженной работы, что сама упала в воду и еле выбралась на берег.
В течение трех-четырех лет слоненок следует за матерью, не отходя от нее ни на шаг, и весь этот период продолжает сосать ее молоко. В дальнейшем он все больше и больше пренебрегает материнскими сосцами, находящимися между передними ногами, и когда достигает возраста пяти или шести лет, уже сам обеспечивает себя кормом.
Будни стада.
Как проходит жизнь слонового стада в джунглях?
Важнейшую роль играют, само собой разумеется, поиски корма. Обычная пища слонов — это листья деревьев, которые они проглатывают вместе с ветками. Однако предпочитают они луковицы, клубни, корешки, а также семена, например пальмовые, и сладкие плоды.[19]
Слоны избирают стоянки в лесу, особенно в бамбуковом, на лесных полянах и поросших гигантской травой равнинах. В полдневные часы животные обычно отдыхают стоя или лежа. Ночью они часто собираются у воды. Придя к реке, выстраиваются в определенном порядке, и, как сообщает один индийский наблюдатель, первым пьет тот слон, который стоит ниже всех по течению. Затем один за другим утоляют жажду следующие. Смысл этого порядка в том, чтобы дать каждому напиться чистой, не взбаламученной хоботом воды.
Все путешественники по Африке указывают, что слоны принадлежат ныне к наиболее пугливым видам диких животных этого континента. Но страх перед человеком не был свойствен слону извечно, а выработался у него под воздействием определенных условий. В середине прошлого века, когда было открыто озеро Виктория, исследователи встречали многочисленные стада слонов, не обращавших на людей ни малейшего внимания. Даже когда на их глазах был убит один из слонов, остальные не проявили почти никакого беспокойства по этому поводу. Знаменитый путешественник Стэнли, который в 70-х годах прошлого века побывал в различных областях Африки, сообщал о том, что стадо слонов, повстречавшееся ему в болотистой местности между Мерару и Мрева (двумя деревнями в районе Укононго, восточнее озера Танганьика), не только не обратилось в бегство, когда в каких-нибудь ста метрах от него прошел караван, но совершенно спокойно наблюдало необычную процессию. Удовлетворив свое любопытство, слоны так же спокойно удалились в лес.
И в наши дни на юго-востоке Африки и в Судане встречаются слоны, ни в малейшей степени не зараженные страхом перед людьми, свойственным их собратьям из других африканских областей, и проявляющие по отношению к людям полную доверчивость.
Таким образом, страх перед человеком, ныне, как правило, присущий слонам, живущим на воле, — свойство благоприобретенное. Он вызван чудовищными преследованиями, которым с давних пор подвергаются эти животные. Белому человеку, явившемуся в Африку, пришлась по вкусу слоновая кость, которая здесь в отличие от Индии — к несчастью, для слонов — имеется не только у самцов, но и у самок. И бойня началась!..
Истребление слонов.
В некоторых областях Африки, например в районе Белого Нила, отстрел слонов, организованный как крупный промысел, производился самыми отвратительными колонизаторскими методами. Торговцы слоновой костью сначала разбивали в намеченной для охоты местности большие лагеря с заграждениями из колючего кустарника, так называемые серибы. Вокруг этих опорных лагерей создавались маленькие лагеря, которыми руководили вехилы — служащие крупных бизнесменов. Вознаграждение они получали не деньгами, а скудными продовольственными пайками. Так как просуществовать на эти пайки они не могли, им приходилось искать приработков, и самым доходным из них была работорговля. Часть африканского населения находилась в зависимости от торговцев слоновой костью. Африканцы поставляли им плоды и зерно, а также служили носильщиками. Как бы ни эксплуатировали их белые, эта часть местного населения все же была под какой-то защитой и могла считать себя привилегированной по сравнению с другой частью, подвергавшейся безжалостному ограблению. Торговцы хозяйничали в этих областях беспощадно и ни в малейшей степени не считались с тем, что опустошают страну, лишая ее и людей и скота.
В других частях Африки были созданы так называемые «охотничьи общества». Следует подчеркнуть, что к их истребительным экспедициям против слонов слово «охота» подходит очень мало. Охота предполагает, что человек в одиночку идет навстречу животному и смело побеждает его. Вооруженные же до зубов члены «охотничьих обществ» не подвергали себя никакому риску, если не считать опасностей, которые грозили им не со стороны несчастных слонов, а могли возникнуть в результате неловкости или неосторожности других участников охоты во время стрельбы.
Следует сказать, что убить слона все же нелегко. Некоторым охотникам, стрелявшим по слону раз двадцать пять-тридцать, так и не удавалось его свалить. Экли и его жена однажды должны были выстрелить двадцать шесть раз, прежде чем слон наконец рухнул. В другом случае этот исследователь Африки, хорошо прицелившись, с небольшого расстояния всадил в голову слона три пули, которые не причинили животному никакого вреда. Впечатление было такое, будто Экли стрелял в кучу песка. Слон скрылся в зарослях.
Поделиться книгой: