Помоги проекту - поделись книгой:
Жюль Верн
ПЯТНАДЦАТИЛЕТНИЙ КАПИТАН
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Шкуна-бриг «Пилигрим»
Второго февраля 1873 года шкуна-бриг[1] «Пилигрим» находилась под 43°57' южной широты и 165°19' западной долготы (от Гринвича). Это четырехсоттонное судно было снаряжено в Сан-Франциско для охоты на китов в южных морях.
«Пилигрим» принадлежал богатому калифорнийскому судовладельцу Джемсу Уэлдону; командовал судном в продолжение многих лет капитан Гуль.
Джемс Уэлдон ежегодно отправлял целую флотилию судов далеко за Берингов пролив — в северные моря, к Тасмании и к мысу Горн — в южные моря. Маленький «Пилигрим» считался одним из лучших кораблей флотилии. Ход у него был отличный. Усовершенствованная оснастка позволяла ему с небольшой командой доходить до самой границы сплошных льдов Южного Ледовитого океана.
Капитан Гуль отлично умел водить корабль среди пловучих льдов, которые в южном полушарии летом достигают Более низких широт, чем в северных морях. Нередко можно встретить лед возле мыса Доброй Надежды и Новой Зеландии. Правда, это только небольшие айсберги, размытые теплой водой, и бо́льшая часть их быстро тает в Атлантическом или Тихом океанах.
На «Пилигриме» под началом капитана Гуля, одного из лучших моряков и гарпунщиков южной флотилии, находилось пять опытных матросов и один новичок. Этого было недостаточно: охота на китов требует многочисленного экипажа для обслуживания шлюпок и разделки добытых туш. Но Джемс Уэлдон, как и многие другие судовладельцы, считал выгодным вербовать в Сан-Франциско лишь ту часть судовой команды, которая непосредственно занята управлением кораблем.
В Новой Зеландии среди местных жителей и дезертиров всех национальностей не было недостатка в искусных гарпунщиках и матросах, готовых наняться на один сезон. По окончании кампании они получали расчет и на берегу дожидались следующего года, когда их услуги снова могли понадобиться китоловным судам. Это позволяло судовладельцам экономить немалые суммы на жалованье команды и увеличивать доходность промысла.
Именно так поступил Джемс Уэлдон, снаряжая в плавание «Пилигрима».
Шкуна-бриг только что закончила китобойную кампанию на границе южного Полярного круга, но в ее трюмах оставалось еще Много места для китового уса и немало бочек, не заполненных ворванью. Уже в то время китовый промысел был нелегким делом. Киты стали большой редкостью: сказывались результаты их беспощадного истребления. Настоящие киты начали вымирать, и охотникам приходилось промышлять полосатиков[2], охота на которых представляет немалую опасность.
«Пилигриму» не повезло в этом году. В начале января, в самый разгар австралийского лета[3] и, следовательно, задолго до конца промыслового сезона, капитану Гулю пришлось покинуть место охоты. Нанятые матросы отлынивали от работы, и капитан Гуль вынужден был расстаться с ними.
«Пилигрим» взял курс на северо-запад и 15 января прибыл в порт Окленд на восточном побережье неверного острова Новой Зеландии. Здесь капитан ссадил китобоев, нанятых на сезон.
Постоянная команда «Пилигрима» была очень недовольна: шкуна-бриг недобрала по меньшей мере двухсот бочек ворвани. Никогда еще результаты промысла не были столь плачевны.
Больше всех недоволен был капитан Гуль. Его самолюбие прославленного китобоя было глубоко уязвлено неудачей, он проклинал лодырей и тунеядцев, которые сорвали промысел.
Напрасно пытался он завербовать в Окленде новый экипаж: моряки были уже заняты на других китобойных судах. Пришлось, таким образом, отказаться от мысли дополна нагрузить «Пилигрим». Капитан Гуль собрался уже уйти из Окленда, когда к нему обратились с просьбой принять на борт пассажиров. Отказать он не мог.
Миссис Уэлдон, жена владельца «Пилигрима», ее маленький сын Джек, которому недавно исполнилось пять пет, и ее двоюродный брат Бенедикт находились в это время в Окленде. Они приехали сюда с Джемсом Уэлдоном, который изредка посещал Новую Зеландию по торговым делам, и предполагали вместе с ним вернуться в Сан-Франциско. Но перед самым отъездом маленький Джек серьезно занемог. Джемса Уэлдона призывали в Америку неотложные дела. Он уехал, оставив жену, заболевшего ребенка и кузена Бенедикта в Окленде.
Прошло три месяца, три месяца разлуки, показавшихся бесконечно долгими бедной миссис Уэлдон. Когда маленький Джек оправился от болезни, она стала собираться в дорогу. Как раз в это время «Пилигрим» пришел в Оклендский порт.
В ту пору прямого сообщения между Оклендом и Калифорнией не существовало. Миссис Уэлдон предстояло сначала поехать в Австралию, чтобы там пересесть на один из трансокеанских пароходов компании «Золотой век», связывающих пассажирскими рейсами Панамский перешеек с Мельбурном. Добравшись до Панамы, она должна была\ ждать американского парохода, курсирующего между перешейком и Калифорнией.
Такой маршрут предвещал длительные задержки и пересадки, особенно неприятные для женщин, путешествующих с детьми. Поэтому, узнав о приходе «Пилигрима», миссис Уэлдон обратилась к капитану Гулю с просьбой доставить ее в Сан-Франциско вместе с Джеком, кузеном Бенедиктом и Нан — старухой-негритянкой, которая выняньчила еще миссис Уэлдон.
Совершить путешествие в три тысячи лье[4] на паруснике! Но судно капитана Гуля всегда содержалось в безукоризненном порядке, а погода по обе стороны экватора была отличная.
Капитан Гуль согласился. Он тотчас же предоставил в распоряжение пассажирки свою каюту. Ему хотелось, чтобы во время переезда, который должен был продлиться дней сорок-пятьдесят, миссис Уэлдон была окружена возможно большим комфортом на борту его китобойного судна.
Таким образом, для миссис Уэлдон путешествие на «Пилигриме» имело много преимуществ. Правда, шкуна-бриг должна была сначала зайти для разгрузки в порт Вальпарайзо в Чили, лежащий в стороне от прямого курса. Зато от Вальпарайзо до самого Сан-Франциско судну предстояло итти вдоль американского побережья при попутных береговых ветрах.
Миссис Уэлдон, привычная путешественница, часто делившая с мужем тяготы дальних странствований, была храбрая женщина и не боялась моря. Ей было около тридцати лет, и она отличалась завидным здоровьем. Она знала, что капитан Гуль отличный моряк, а «Пилигрим» надежный корабль. Случай представился, — надо было им воспользоваться. И миссис Уэлдон решилась совершить плавание на маленькой шкуне. Разумеется, кузен Бенедикт должен был сопровождать ее.
Кузену было лет около пятидесяти. Несмотря на этот почтенный возраст, его нельзя было выпускать одного из дому. Скорее сухопарый, чем тощий, не то чтобы высокий, но какой-то длинный, с огромной взлохмаченной головой, с золотыми очками на носу — таков был кузен Бенедикт. С первого взгляда было ясно, что это ученый. Этому безобидному существу, видно, на роду было написано до самого конца своих дней оставаться большим ребенком.
«Кузеном Бенедиктом» звали его не только члены семьи, но и посторонние: он был одним из тех добряков, которые кажутся всеобщими родственниками. Кузен Бенедикт никогда не знал, куда ему девать свои непомерно длинные руки и ноги; трудно было найти человека более беспомощного и несамостоятельного, особенно в тех случаях, когда ему приходилось разрешать обыденные, житейские вопросы.
Нельзя сказать, что он был обузой для окружающих, но он как-то ухитрялся стеснять каждого и сам чувствовал себя стесненным собственной неуклюжестью. Впрочем, он был неприхотлив, покладист, нетребователен, нечувствителен к жаре и холоду, мог не есть и не пить целыми днями, если его забывали накормить и напоить.
Казалось, кузен Бенедикт принадлежит не столько к животному, сколько к растительному царству. Он был как бесплодное, почти лишенное листвы дерево, не способное ни приютить, ни накормить путника.
Но у него было доброе сердце, и его все любили, несмотря на его слабости, а может быть, именно за них. Миссис Уэлдон смотрела на него как на своего сына, как на старшего брата маленького Джека.
Следует, однако, оговориться, что кузен Бенедикт не был бездельником. Напротив, это был неутомимый труженик. Единственная страсть — естественная история — поглощала его целиком.
Сказать «естественная история» — это значит сказать очень многое. Известно, что это собирательное понятие включает в себя ряд наук: зоологию, ботанику, минералогию и геологию. Но кузен Бенедикт ни в какой мере не был ни ботаником, ни минералогом, ни геологом.
Был ли он в таком случае зоологом в широком смысле слова — кем-то вроде Кювье[5] Нового света, способным аналитически разложить, затем синтетически воссоздать любое животное? Посвятил ли он свою жизнь изучению тех четырех типов — позвоночных, мягкотелых, суставчатых и лучистых, — на какие Кювье делил весь животный мир? Изучал ли этот наивный, но прилежный ученый разнообразные отряды, подотряды, семейства и подсемейства, роды и виды этих четырех типов?
Нет!
Посвятил ли себя кузен Бенедикт изучению позвоночных: млекопитающих, птиц, пресмыкающихся или рыб?
Нет и нет!
Быть может, его занимали мягкотелые? Быть может, головоногие и мшанки раскрыли перед ним все свои тайны?
Снова нет!
Значит, это медузы, полипы, иглокожие, простейшие и другие представители лучистых заставляли его до глубокой ночи жечь керосин в лампе?
Надо прямо сказать, что не лучистые поглощали внимание кузена Бенедикта.
А так как из всей зоологии остались только одни суставчатые, само собой разумеется, что именно этот раздел представлял предмет всепоглощающей страсти кузена Бенедикта. Однако и тут требуется еще уточнение.
Суставчатые насчитывают шесть отрядов: насекомые, многоногие, паукообразные, ракообразные, усоногие и кольчатые черви.
Кузен Бенедикт, откровенно говори, не сумел бы обличить земляного червя от медицинской пиявки, домашнего паука от лжескорпиона, морского жолудя от креветки, кивсяка от сколопендры.
Кем же был в таком случае кузен Бенедикт?
Простым энтомологом и никем иным!
На это могут возразить, что энтомология есть часть естественной истории, занимающаяся изучением всех суставчатых. Вообще говоря, это верно. Но обычно в понятие «энтомология» вкладывается более ограниченное содержание. Этот термин применяется только для обозначения науки о насекомых, то есть «членистоногих беспозвоночных, в теле которых различаются три отдела — голова, грудь и брюшко — и которые снабжены одной парой усиков, тремя парами ног на груди и большей частью двумя парами крыльев».
Итак, кузен Бенедикт, посвятивший свою жизнь изучению насекомых, был энтомологом.
Из этого не следует, что кузену Бенедикту нечего было делать. Этот раздел включает десять отрядов:
1-й отряд — прямокрылые (представители: тараканы, кузнечики, сверчки и т. д.).
2-й отряд — сетчатокрылые (представители: муравьиные львы, стрекозы).
3-й отряд — перепончатокрылые (представители: пчелы, осы, муравьи).
4-й отряд — чешуекрылые (представители: бабочки).
б-й отряд — полужесткокрылые (представители: цикады, клопы, тли).
6-й отряд — жесткокрылые (представители; майские жуки, бронзовки).
7-й отряд — двукрылые (представители: комары, москиты, мухи).
8-й отряд — веерокрылые (представители: стилопс, или веерокрыл).
9-й отряд — паразиты (представители: вши).
10-й отряд — низшие насекомые (представители: чешуйница).
Но среди одних жесткокрылых насчитывают не менее тридцати тысяч разновидностей, а двукрылых целых шестьдесят тысяч,[6] поэтому нельзя не признать, что работы для одного человека было больше чем достаточно.
Жизнь кузена Бенедикта была посвящена безраздельно и исключительно энтомологии. Этой науке он отдавал всё свое время: не только часы бодрствования, но также и часы сна, потому что и во сне ему снились неизменно одни насекомые. Немыслимо сосчитать, сколько булавок было вколото в обшлага его рукавов, в отвороты и полы его пиджака, в поля его шляпы. Когда кузен Бенедикт возвращался домой с загородной прогулки, его шляпа являла собой коллекцию самых разнообразных насекомых. Наколотые на булавки, они были пришпилены к шляпе как снаружи, так и изнутри.
Чтобы дорисовать портрет этого чудака, скажем, что он решил сопровождать мистера и миссис Уэлдон в Новую Зеландию исключительно ради того, чтобы удовлетворить свою страсть к новым открытиям в энтомологии. В Новой Зеландии ему удалось обогатить свою коллекцию несколькими редкими экземплярами, и теперь с понятным нетерпением кузен Бенедикт рвался назад в Сан-Франциско, чтобы рассортировать драгоценные приобретения по отделам своего домашнего музея.
Так как миссис Уэлдон с сыном возвращались домой на «Пилигриме», понятно, что кузен Бенедикт тоже ехал вместе с ними.
Миссис Уэлдон меньше всего могла рассчитывать на помощь кузена Бенедикта в случае какой-нибудь опасности, но, к счастью, сейчас ей предстояло совершить лишь приятное путешествие по морю, спокойному в это время года, и на судне, которым командовал заслуживающий полного доверия капитан.
В продолжение трех дней стоянки «Пилигрима» в Окленде миссис Уэлдон успела сделать все приготовления к отъезду. Она очень торопилась, так как не хотела задерживать отправление судна. Рассчитав туземную прислугу, она 22 января переехала на «Пилигрим» вместе с Джеком, кузеном Бенедиктом и старой негритянкой Нан.
Кузен Бенедикт со всеми предосторожностями уложил свою драгоценную коллекцию в особую жестяную коробку, которую он носил на ремне через плечо. В этой коллекции, между прочим, хранился экземпляр жука-стафилина — плотоядного жесткокрылого, с глазами, расположенными в верхней части головки, которого до этого времени считали присущим только новокаледонской фауне[7]. Кузену Бенедикту предлагали захватить с собой ядовитого паука «катипо», как его называют маорийцы[8], укус которого смертелен для человека. Но паук не насекомое, — его место среди паукообразных, — и, следовательно, он не представлял никакого интереса для ученого. Поэтому кузен Бенедикт пренебрежительно отказался от паука и считал самым ценным экспонатом своей коллекции новозеландского жука-стафилина.
Конечно, кузен Бенедикт застраховал свою коллекцию, не пожалев денег на уплату страхового взноса. Эта коллекция была для него дороже всей ворвани и китового уса, хранившихся в трюме «Пилигрима».
Когда миссис Уэлдон и ее спутники поднялись на борт шкуны-брига, капитан Гуль подошел к пассажирам и сказал:
— Само собой разумеется, миссис Уэлдон, вы принимаете на себя всю ответственность за то, что выбрали «Пилигрим» для переезда через океан?
— Что за странный вопрос, капитан Гуль?
— Я вынужден задать его вам, потому что не получил никаких указаний от мистера Уэлдона. Это во-первых. А во-вторых, потому, что шкуна-бриг в смысле безопасности, конечно, уступает пакетботам,[9] специально приспособленным для перевозки пассажиров.
— Как вы думаете, мистер Гуль, если бы муж был здесь, решился бы он совершить этот переезд на «Пилигриме» вместе со мной и с нашим сыном?
— О да, несомненно! — ответил капитан. — Сам я, не задумываясь, взял бы на борт «Пилигрима» свою семью. «Пилигрим» — отличное судно, хоть в этом году он неудачно закончил промысловый сезон. Я уверен в нем так, как только может быть уверен в своем судне моряк, командующий им много лет. Я задал вам этот вопрос, миссис Уэлдон, только для очистки совести да еще для того, чтобы лишний раз извиниться за невозможность окружить вас теми удобствами, к которым вы привыкли.
— Если всё дело сводится к удобствам, капитан Гуль, это не остановит меня. Я не принадлежу к числу тех капризных пассажирок, которые досаждают капитанам жалобами на тесноту кают и плохой стол.
Посмотрев на маленького Джека, которого она держала за руку, миссис Уэлдон закончила:
— Итак, в путь, капитан!
Капитан Гуль тотчас же приказал поднять Якорь. Через короткое время «Пилигрим», поставив паруса, вышел из Оклендского порта и взял курс к американскому побережью.
Однако через три дня после отплытия с востока задул сильный ветер, и шкуна-бриг вынуждена была лечь на другой курс, чтобы держаться против ветра. Поэтому наступление дня 2 февраля, вопреки воле своего капитана, «Пилигрим» встретил в высоких широтах. Так вел бы свое судно капитан, который намеревался обогнуть мыс Горн, а не плыть кратчайшим путем к западному побережью Нового света.
Дик Сэнд
Погода стояла хорошая, и, если не принимать в расчет этого отклонения от пути, плавание совершалось в наилучших условиях.
Миссис Уэлдон заняла крошечную каюту капитана Гуля, расположенную на корме. Это было лучшее помещение на судне. В тесной каморке вместе с ней поселились Джек и старая Нан. Кузену Бенедикту отвели клетушку рядом. Капитан Гуль переехал на нос, в каюту, предназначенную для его помощника. Но экипаж «Пилигрима» из-за экономии не был укомплектован полностью, и капитан обходился без помощника.
Команда шкуны-брига — пять искусных и опытных моряков — жила мирно и дружно. Вот уже четвертый промысловый сезон эти люди плавали вместе. Все матросы были уроженцами штата Калифорнии, все они с давних пор знали друг друга.
Только один человек на судне не был американцем по происхождению. Негоро, выполнявший на «Пилигриме» скромные обязанности судового кока (повара), родился в Португалии. Впрочем, и он отлично говорил по-английски. После того как в Окленде сбежал прежний кок, Негоро предложил свои услуги. Этот хмурый на вид, неразговорчивый человек сторонился товарищей, но дело свое он знал неплохо. У капитана Гуля, который его нанял, очевидно, был верный глаз: за время своей работы на «Пилигриме» Негоро не заслужил ни малейшего упрека.
И все-таки капитан Гуль сожалел, что не успел навести справки о прошлом своего нового кока. Внешность португальца, вернее — его бегающий взгляд, не очень нравилась капитану. В том крохотном, тесном мирке, каким является китобойное судно, каждый человек на счету, и, прежде чем допустить незнакомца в этот мирок, необходимо всё узнать о его прежней жизни.
Негоро было около сорока лет. Худощавый, очень подвижный, черноволосый и смуглый, он производил впечатление сильного человека, несмотря на небольшой рост. Получил ли он какое-нибудь образование? Повидимому, да, если судить по замечаниям, которые у него изредка вырывались. Негоро никогда не говорил о своем прошлом, о своей семье. Никто не знал, где он жил и что делал раньше. Никто не ведал, чего ждет он от будущего. Известно было только, что он намерен списаться на берег в Вальпарайзо.
Негоро, очевидно, не был моряком. Больше того: товарищи по шкуне заметили, что в морских делах он смыслит меньше, чем всякий кок, который значительную часть своей жизни провел в плаваниях. Но морской болезнью он не страдал, а это уже немалое преимущество для судового повара.
Негоро редко выходил на палубу. Весь день он проводил в своем крохотном камбузе[10], большую часть площади которого занимала плита. С наступлением ночи, погасив огонь в плите, Негоро удалялся в свою каморку на носу. Там он тотчас же ложился спать.
Экипаж «Пилигрима» состоял из пяти старых матросов и одного молодого, первогодка.
Этот молодой матрос был сыном неизвестных родителей. В младенческом возрасте его нашли у чужих дверей, и вырос он в воспитательном доме.
Дик Сэнд — так звали юношу, — повидимому, родился в штате Нью-Йорк, а может быть, и в самом городе Нью-Йорке.
Имя Дик, уменьшительное от Ричарда, было дано подкидышу в честь сострадательного прохожего, который нашел его и доставил в воспитательный дом. Фамилия Сэнд[11] служила напоминанием о месте, где был найден Дик, о песчаной косе Сэнди-Гук в устье реки Гудзона, у входа в Нью-йоркский порт.
Дик Сэнд был не очень высок, но крепко сколочен, темноволос, с голубыми решительными глазами. Трудная работа моряка уже подготовила его к предстоящим житейским битвам. Его умное лицо дышало энергией. Это было лицо человека не только смелого, но и способного дерзать.
В пятнадцать лет он умел уже принимать решения и доводить до конца всё то, на что решился. В отличие от большинства своих сверстников Дик был скуп на слова и жесты. В возрасте, когда дети еще редко задумываются о будущем. Дик осознал свою участь и пообещал себе «стать человеком».
Поделиться книгой: