Рихард Зорге. Легенда разведки

3. Члены группы не имели права поддерживать контакт с лицами, известными своей принадлежностью к коммунистической партии или симпатизировавшими коммунистам. (Если бы эти контакты еще и на самом деле не поддерживали! Скольких провалов удалось бы избежать…)

4. После каждого сеанса радиосвязи рация разбиралась, ее детали хранились отдельно.

5. Встречи с курьерами московского Центра проходили в условиях строжайшего соблюдения конспирации; подлинные фамилии при этом, например, никогда не употреблялись.

6. Каждый из разведчиков имел конспиративную кличку. В текстах радиограмм и при разговорах нельзя было называть даже подлинные имена.

7. Все географические наименования и названия источников информации также шифровались. Так, Владивосток в радиограммах именовался «Висбаден», Москва — «Мюнхен». То же правило действовало и для источников информации. «Марта», к примеру, означало «военный атташе Германии в Токио», «Паула» — «вице-адмирал Венекер», «уайт боттл» — «военно-морской флот Германии», «грюн» — «Япония», «грин бокс» — «японская армия», «Мак» — «Мацуока и пр.

8. Все записки и документы, содержание которых могло вызвать подозрения, по использовании подлежали уничтожению.

Эти принципы, столь восхитившие американского генерала (одной из целей составления этой записки, кстати, было использование советского опыта в работе американских спецслужб, которые тогда находились в процессе становления) — так вот, эти принципы совсем не вызывали восхищения в Центре. Все это было нечто само собой разумеющееся, но в целом уровень конспирации группы «Рамзай» никакого восторга не вызывал.

Обычно кадровых разведчиков время от времени отправляли поработать в центральном аппарате, перемежая сидением в кабинетах Разведупра заграничные командировки. Это был совсем не отдых, а важная составляющая опыта разведчика. Иной взгляд на ту же работу, школа, точно так же необходимая, как и вторая ипостась той же деятельности — охота за чужими разведчиками, участие в играх и пр. Зорге всей этой школы не прошел. Он был в чистом виде разведчик, агент — и в этом была его слабость.

«Вот идут двое — корреспондент и разведчик, — говорит Борис Гудзь. — Им нужна информация. А потом их пути расходятся. Журналисту вполне достаточно добытых сведений для статьи. Разведчик же продолжает движение, ему нужна информация постоянно новая. Значит, требуется агентура, вербовка… И если человек, даже талантливейший, уровня Рамзая, на этапе перехода от журналиста к разведчику минует школу, в которой он должен усвоить законы контрразведки, то у него могут случаться некоторые заскоки, потери, ошибки… И мы старались как-то обогатить Рамзая столь необходимыми ему знаниями…

Корр. В чем же конкретно эти, как вы называете, “заскоки” проявлялись?

— Он, к примеру, гонял по Токио на мотоцикле. Да там в 30-х движение было такое, как у нас сегодня в Москве. Можете себе представить, чтобы серьезнейший резидент с мощнейшей сетью — и на мотоцикле! Происходит авария, Зорге — без сознания, с ним — секретные материалы. Да он тогда чуть не попал в полицию с этими документами! Мы, естественно, мотоцикл строжайше запретили. Или передает в Москву по радио вот такие длиннющие телеграммы. Они скорее характера журналистского, а не разведывательного. Конечно, интереснейшие — в газету, лучше даже по размеру в журнал для публикации. Но мы же имели здесь все японские газеты, здесь у нас японисты сидели, их анализировали и все прекрасно понимали. Опасно был столько передавать: Зорге же знал, что в Токио есть радары, которые стараются уловить все переговоры. К счастью, здесь пронесло…»

Еще в Китае Рихард полюбил гонять на мотоцикле, причем с недозволенной скоростью и далеко не всегда в трезвом виде, и авария, о которой говорит Гудзь, была для него не первой. Но прежние были не слишком серьезными, а в этот раз разбился он сильно. Отправляясь на встречу с Одзаки, Рихард наехал на камень у обочины, имея при себе секретные документы. Попав в больницу, он первым делом вызвал Макса Клаузена — тут уже было не до конспирации, — передал ему бумаги и лишь затем позволил себе потерять сознание.

«У меня был очень болезненный несчастный случай, — писал он Кате в Москву, — несколько месяцев я лежал в больнице. Правда, теперь уже все в порядке, и снова работаю по-прежнему. Во всяком случае, красивее я не стал. Прибавилось несколько шрамов и значительно уменьшилось количество зубов. На смену придут вставные зубы. Все это результат падения с мотоцикла. Так что, когда я вернусь домой, то большой красоты ты не получишь. Я сейчас скорее похож на ободранного рыцаря-разбойника… Хорошо, что я вновь могу над этим шутить, несколько месяцев тому назад я не мог этого: я должен был жутко много перенести. И при всем этом работать…»

Работа группы в самом разгаре

Итак, можно было сказать, что разведгруппа состоялась. Зорге и другие «белые» ее члены добывали информацию из дипломатических и журналистских кругов. Рихард персонально очень хорошо «выдаивал» немецкое посольство.

Отношения с Оттом развивались наилучшим образом. Вскоре немецкий атташе уже обсуждал со своим другом и советчиком рапорты, которые отправлял в Берлин, а иной раз Рихард даже помогал Отту шифровать донесения, получив тем самым доступ к коду посольства. Естественно, информация для этих рапортов подбиралась и советы давались в определенном ключе, так что Зорге был не только разведчиком, поставлявшим информацию, но еще и «агентом влияния»[24]. Отт, в свою очередь, знакомит своего помощника с директивами и указаниями, которые получает, ну и, само собой, с документами, поступающими в посольство.

Летом 1936 года, уезжая в отпуск в Германию, Отт предложил Зорге включить его в штат посольства в качестве вольнонаемного сотрудника, своего помощника «по линии промышленно-экономического изучения страны». Казалось бы, чего еще хотеть? Однако Рихард отказался. Штатная работа в посольстве требовала согласования в Берлине, там начнутся проверки, и кто знает, что еще выплывет из архивов полиции и секретных служб? Лучше уж быть просто «другом господина полковника» — впрочем, уже не полковника, а генерал-майора. Из Берлина Отт привез новые погоны — военные атташе получали это звание лишь в исключительных случаях, и не последнюю роль в этом повышении сыграли подробные и толковые рапорты, которые военный атташе посылал из Токио. А свободолюбивый журналист, превыше всего ценящий свою независимость, так и остался в числе его лучших друзей.

В начале апреля 1938 года — новое повышение. Генерал-майор Отт становится чрезвычайным и полномочным послом Германии. Не зная, что и думать по этому поводу, настолько все это было неожиданно и непредсказуемо, он предположил: «Мое назначение было задумано как прецедент, позволяющий сделать то же самое с Осимой». И действительно, генерал-майор Хироси Осима, старый друг Эйгена Отта, в середине 1938 года также был назначен послом.

Вместе со статусом Отта повышался и статус Рихарда Зорге. Бывший начальник отдела министерства Хельмут Вольтат писал:

«Посол относился к Зорге как к пресс-атташе посольства. Он регулярно обменивался с господином Зорге самой секретной информацией… Как посол, он с самого начала войны доверил господину Зорге ведение военного дневника посольства».

Дошло до того, что посольство оплачивало некоторые поездки Рихарда по Японии и даже на континент.

А вскоре Зорге дошел до такой… иначе, как наглостью, это не назвать. Естественно, получая для работы на дому документы, он их фотографировал. Но теперь он стал переснимать бумаги прямо в здании посольства. Время от времени он проделывал это уже в 1935 году.

В октябре 1936 года Борович, курировавший работу группы из Шанхая, сообщает в Центр: «Отт, получив какие-либо интересные материалы или собираясь писать, приглашает “Рамзая” и знакомит его с материалами. Менее важные передает “Рамзаю” на дом для ознакомления, более важные, секретные “Рамзай” читает у него в кабинете. Бывает, что Отт, дав материал, уходит из кабинета по делам или с очередным докладом к послу. “Рамзай” выявил расписание этих докладов (продолжающихся 20–40 минут) и, пользуясь этим, приходит к Отту минут за 15 до доклада, с тем чтобы задержаться с материалами на время его отсутствия. За это время он имеет возможность сфотографировать материалы».

Но в массовом порядке Зорге начал переснимать документы в 1936–1938 годах. Иной раз он присылал с одной почтой по несколько сот кадров. Это было все что угодно: экономические и политические обзоры, доклады германских консульств и посольства в Китае, доклады Отта и Дирксена в Берлин и пр…

«Хорошая жизнь» продолжалась до 1939 года. Но постепенно штаты посольства разрослись, в том же доме теперь присутствовало гораздо больше народу, ужесточился и контроль за получением и использованием документов. В июне 1939 года Зорге пишет в Центр:

«При современных условиях переполненности помещений посольства и усиленной охраны возможность взять что-либо с собой из помещений аппарата посольства или ВАТа[25] почти совершенно исключается. В теперешней обстановке даже лучший мой друг не решился бы выдать из аппарата посольства даже простого клочка бумаги. Есть опасение, что вся новая техника, которую я здесь развернул, а именно обработка материала на месте, стоит под угрозой в связи с чрезвычайным недостатком места».

Впрочем, он по-прежнему может знакомиться с документами — лишь фотографировать их не удается. Но у него хорошая память…

Однако он не знает о переменах, происшедших в Центре после чисток. Там почти не осталось опытных сотрудников. Не слыша или не желая слышать объяснений Рихарда, его упрекают, что он почти перестал присылать фотокопии документов. В феврале 1941 года он получает по этому поводу упрек Центра: «Дорогой Рамзай. Внимательно изучив ваши материалы за 1940 год, считаю, что они не отвечают поставленным вам задачам. Большая часть ваших материалов несекретны и несвоевременны. Наиболее ценные сведения достаете лично вы, а ваши источники ценных материалов не дают». И в марте 1941 года он повторяет: «В течение последних 3 лет учреждения германского посольства настолько расширились и появилось такое большое количество новых людей, что буквально не найти ни одного свободного местечка. При этих условиях почти совершенно исключена какая бы то ни было возможность фотографирования того материала, который еще сейчас мне удается получать для прочтения. За все эти годы мне удавалось, несмотря на существенную смену аппарата, сохранить свое положение человека, пользующегося доверием. Сейчас мне также удается читать почти столько же материалов, сколько и прежде, а может быть и больше. Но, к сожалению, в большинстве случаев я не могу их фотографировать, как я это делал прежде. Вы должны понять, что материалы и документы, которые мне разрешают читать, я не могу при существующих условиях ни в коем случае выносить за пределы учреждения. Только в самых редких случаях удается что-либо подобное. Этому мешает строгая секретность и предосторожность против местных шпионов, царящие в названных учреждениях».

Преуспевал Рихард и как журналист. Публикуемые в Европе материалы снискали ему достаточно широкую известность, причем не только как корреспонденту, но и как ученому — все-таки он был доктором социологии, не стоит об этом забывать. В 1936 году Алекс сообщает в Центр:

«В колонии “Рамзай” завоевывает все больший авторитет как крупный отечественный журналист. Он теперь является представителем не только одной маленькой газеты, с которой он начал, но, как вам может быть известно, корреспондентом одной из крупнейших тамошних газет и ведущего толстого экономического журнала».

Сам Зорге в донесении от 14 мая 1937 года пишет, что стал известным журналистом и заместителем руководителя Германского информационного бюро в Токио.

Он общается со множеством коллег из самых разных стран, есть у него знакомства и в деловых кругах. Большого разведывательного значения все это не имеет, однако полезно для репутации и для общего понимания обстановки. В этих кругах все время крутится довольно большое количество информации, и, высмеивая по журналистской привычке за рюмкой в хорошей компании очередное политическое начинание, можно много узнать. Естественно, никто из коллег и не подозревал, кто такой на самом деле Рихард. Он считался в журналистской среде хорошо информированным и нежадным товарищем, охотно скармливал коллегам не слишком ценную информацию, взамен приобретая хорошее отношение. Но, естественно, секретные сведения коллеги не получали, Зорге приберегал их для Центра и для немецкого посольства.

«Другие журналисты уважали меня не только как известного германского журналиста, но и как отзывчивого друга, готового помочь в случае необходимости, — сообщал Рихард в Центр. — Например, когда Вайзе уезжал в отпуск, я оставался за него в Германском информационном агентстве. Также если случалось что-либо, заслуживающее телеграфного донесения, о чем другим узнать не удалось, то я их информировал. Мы не только встречались в служебном помещении, но и обедали вместе и бывали друг у друга дома. В свою очередь, когда они знали, что я не хочу идти куда-либо, например в “Домэй” или информационное бюро японского правительства, то они делали это за меня. Меня считали слегка ленивым, обеспеченным репортером. Конечно, они не имели понятия о том, что мне приходится делать очень многое помимо моей журналистской работы. В целом мои отношения с германскими журналистами были близкими, приятельскими».

По мере «похолодания» международной обстановки Рихард постепенно уменьшал количество контактов с коллегами из других стран. Не то чтобы это было обязательно — несмотря на любой градус международных отношений, журналисты все равно продолжали вместе пить и обмениваться информацией. Однако ни к чему было провоцировать германское посольство на выражение неудовольствия, тем более что с коллегами из противоположного лагеря поддерживал контакт Бранко Вукелич. На достаточном расстоянии Рихард держался и от японских коллег, поддерживая с ними лишь официальные отношения, встречаясь на приемах и пресс-конференциях да иной раз приглашая кое-кого на завтрак. Зачем, когда есть Одзаки, Мияги и их многочисленные и разветвленные связи?

Бранко числился в агентстве «Домеи», через которое, как и через любое информационное агентство, проходило множество информации, далеко не всегда по цензурным соображениям попадавшей в прессу. Однако эти сведения, не подлежащие оглашению, естественно, никем не охранялись, информационные сводки валялись где попало, а японские журналисты, которые мало о чем могли писать, обсуждали в разговорах самые разнообразные темы. Бранко к тому времени свободно говорил по-японски. Работал он также во французском агентстве «Гавас» с тем же результатом.

К тому времени мнение резидента об этом его помощнике кардинально изменилось. Когда Рихард сообщал в Центр свои соображения по поводу дальнейшей реорганизации резидентуры с просьбой отозвать его и Клаузена, именно Вукелича он видел своим преемником.

«…В любом случае мы за то, чтобы он непременно возвратился назад для создания здесь крепкой кристаллизационной точки для всех будущих работ. Жиголо настолько хорошо здесь вжился, что просто было бы жаль его отсюда пересаживать. Разговор и чтение местного языка он освоил почти в совершенстве, а это весьма редкое явление».

Сюда можно добавить, что Бранко разошелся с Эдит, которая была в курсе его работы, и в 1940 году женился на японке Ямасаки Иосико, причем обвенчался с ней в церкви, а в 1941 году у них родился сын Хироси. Новую жену он в разведывательные подробности своей работы не посвящал. Теперь у него были еще более прочные корни в Японии. Эдит получила «за молчание» шесть тысяч долларов и вышла из организации.

Что касается Ходзуми Одзаки, то его карьерный рост не остановился на должности сотрудника газеты. Вскоре Одзаки стал членом так называемой «группы завтраков», или «группы среды» — так называли себя молодые аналитики, группировавшиеся вокруг князя Коноэ, высокопоставленного сановника, трижды занимавшего пост премьер-министра. «Группа завтраков» была «мозговым центром» кабинета князя. В 1938 году он был назначен советником кабинета — это уже была официальная должность, дававшая большие права на получение информации и на доступ к государственным документам, в том числе и секретным.

В основном Одзаки черпал из кабинета князя информацию, касающуюся внутренней и внешней политики Японии, несколько реже экономическую и еще реже — военную информацию, все ценное из которой становилось достоянием разведгруппы «Рамзай». Кроме того, эти знакомства много давали для понимания общей обстановки в стране, хотя трудно сказать, оставался ли ЦК ВКП(б) по-прежнему заказчиком Зорге или уже нет. Менялось время, менялись приоритеты, Радек был арестован и расстрелян, а Рамзай по-прежнему сидел в Японии, у него было свое представление о том, чем именно он должен заниматься.

Затем Одзаки начал работать в научно-исследовательском бюро акционерного общества Южно-Маньчжурской железной дороги. ЮМЖД была не просто дорогой, путем сообщения, а колоссальной экономической империей, державшей в руках экономику значительной части провинций Северного Китая и тесно связанной с планами японского генштаба и Квантунской армией. Территория, которую контролировали ЮМЖД и Квантунская армия, в три раза превышала территорию собственно Японии. А учитывая, что Южная Маньчжурия, согласно планам Танаки, являлась плацдармом для нападения на СССР, нетрудно догадаться, что подробности жизни этого «государства в государстве» крайне интересовали Москву. С августа 1939 года Одзаки редактировал «Ежемесячный отчет» Общества, где содержалась вся информация о перевозках, а по ней можно было составить представление о действиях Японии в этом регионе, непосредственно примыкавшем к советской территории. А кроме того, обаятельный Одзаки легко заводил знакомства, и в число его друзей и приятелей входили достаточно высокопоставленные люди.

«Я по натуре человек общительный, — говорил он на суде, — у меня не только широкий круг друзей, но я поддерживал довольно близкие отношения с большинством из них. Эти друзья и были для меня источниками информации».

…

«Никогда не производи впечатление человека, страстно желающего получить какую-либо информацию, — делился он опытом. — Тот, кто занят важными делами, откажется беседовать с тобой, если заподозрит, что твой мотив — сбор информации. А если ты производишь впечатление человека, знающего больше, чем твой предполагаемый информатор, он даст тебе ее с улыбкой. Неформальные вечеринки — превосходное место для сбора новостей. И очень удобно быть специалистом в какой-либо области. Что касается меня, я был специалистом по китайским вопросам, и ко мне часто обращались люди из разных кругов… Жизненно необходимы связи с влиятельными организациями… Ты не сможешь быть хорошим разведчиком, если сам не являешься хорошим источником информации. А этого можно достичь лишь в ходе непрерывного образования и приобретения богатого опыта».

Мияги тоже поставлял информацию. Правда, его источники были далеко не такими ценными, как у Одзаки — высокопоставленный врач, унтер-офицер, фабрикат, биржевой маклер, дамская портниха, — но они тоже передавали сведения, почерпнутые в разговорах с офицерами, чиновниками и их женами, и пр. Был у него и один ценный контакт — личный секретарь японского генерала Угаки. Этот генерал четыре раза был японским военным министром, а в 1938 году стал министром иностранных дел. Мияги и его секретарь были старыми друзьями, и, что особенно ценно, по этому каналу шла военная информация. Не брезговал художник и прогуляться по низкопробным барам, выпить и поболтать с военными — способ, совершенно невозможный для элитарного Одзаки. Рихард в Китае добывал таким способом немало сведений, получалось это и у Мияги в Токио. Правда, как говорил Зорге про этого своего помощника: «Он часто жаловался на то количество спиртного, которое ему приходится выпивать, чтобы узнать самые тривиальные факты».

Через Одзаки и Мияги Рихард поддерживал контакт с остальными японскими информаторами своей организации — их, агентов и источников, было тридцать человек.

…Рихард Зорге был не только разведчиком и известным журналистом, но и ученым. Он говорил, что глубокое знание страны пребывания необходимо в разведывательной работе. Однако это лишь одно, первое объяснение его интереса к Японии. Он изучал страну не как разведчик, а как ученый, вживался в ее жизнь. Так, в 1941 году, когда Михаил Иванов попал на представление старинной японской оперы, которое МИД Японии устраивал для дипломатов и журналистов, то, наблюдая за выражениями лиц присутствующих, пришел к выводу, что из всех гостей один лишь Зорге понял и оценил спектакль. Японское искусство весьма специфично, просто так его не поймешь.

В отличие от большинства европейцев Рихард не стремился жить в своей среде. Вскоре после прибытия в Японию он снял для себя маленький домик с крохотным садиком в «японском» квартале в районе Адзабуку. Эта Харих-Шнайдер, профессор консерватории, так описывала этот дом:

«В квартире было жарко, как в духовке. Очертания пыльных улиц расплывались в нестерпимом блеске солнечных лучей; на террасе, расположенной на крыше его дома, даже по ночам царила невыносимая духота… Воздух был наполнен ароматом горячего дерева, из соседних домов доносились звуки радио и детский смех…

Дом Зорге затерялся среди жилищ бедных японцев. Построенный в небрежном европейско-японском стиле, он выглядел неряшливо. Две комнаты внизу, вся их убогая обстановка ограничивалась несколькими шаткими столиками, на одном из которых лежал клочок потертого красного бархата… За стенкой находилась кухня. Наверху — его рабочая комната с большим диваном, письменным столом и граммофоном, во всю стену от пола до потолка — книжные полки. За дверью — спальня, которую почти целиком занимала широкая двуспальная кровать. К спальне вел узкий коридорчик. Двери обеих комнат верхнего этажа выходили на террасу».

Сам Рихард писал жене со своим обычным юмором:

«Здесь зима выражается в дожде и влажном холоде, против чего плохо защищают и квартиры, ведь здесь живут почти что под открытым небом: если я печатаю на своей машинке, то это слышат почти все соседи. Если это происходит ночью, то собаки начинают лаять и детишки плакать, Поэтому я купил себе бесшумную машинку…»

Вскоре в домике появилась и хозяйка. 4 октября 1935 года Рихард отмечал день рождения в ресторанчике «Золото Рейна», где любили собираться скучающие по родине токийские немцы. В заведении старательно поддерживался немецкий дух, даже японских официанток звали европейскими именами. Впрочем, воспитаны они были в лучших японских традициях, были умны и умели развлекать гостей утонченной беседой. В тот день хозяин подозвал одну из официанток по имени Агнес и велел: «Этому господину сегодня исполнилось сорок лет. Постарайся, чтобы ему запомнился этот вечер».

Однако, несмотря на все старания девушки, «господин» чем больше пил, тем больше мрачнел.

— Люди веселятся в день рождения. А вам, наверное, у нас скучно… — сказала она, подливая гостю вина.

— Если тебе доведется отмечать сорокалетие так же далеко от родных мест, поймешь, насколько это весело, — мрачно усмехнулся тот.

Через несколько дней они случайно встретились в магазине грампластинок.

— Ты так старалась развеселить меня, что заслуживаешь награды, — улыбнулся гость. Сегодня он был весел и обаятелен, подарил Агнес несколько пластинок. В следующий раз они увиделись весной 1936 года, когда немец вновь появился в ресторане, затем — в июне… «Агнес», на которую он произвел неизгладимое впечатление, помнила каждый его визит. А вскоре они познакомились ближе. Исии Ханако — так было ее настоящее имя — стала третьей женой Рихарда Зорге.

Позднее на допросе в полиции она кратко и очень четко определила стиль его жизни: «По утрам он ходил в германское посольство, часто бывал пьян и иногда писал статьи». Если вечером Рихард был свободен, он непременно проводил время в каком-нибудь из любимых дипломатами, военными и журналистами ресторанов. Постепенно постоянное напряжение, да и разочарование в идеалах молодости накладывали свой отпечаток на его характер. Свойственный Зорге искрометный юмор все чаще уступал место сарказму, он становился циничным, все больше и больше пил.

Доктор Лили Абегг, корреспондент «Франкфуртер Цайтунг» на Дальнем Востоке, вспоминает:

«Собственно говоря, как человек Зорге был очень приятен и даже мил, если хотел этого… Он не терпел глупцов или людей, казавшихся ему неинтересными. В таких случаях он не скрывал своего презрительного отношения, а его сарказм мог переходить все границы».

И чем дальше по жизни, тем больше сарказма.

Генерал Уиллоуби по отзывам людей, знавших Зорге, дает такой его портрет:

«В физическом отношении Зорге был крупный человек, высокий и коренастый, с каштановыми волосами. Как заметил один из его знакомых японцев, с первого взгляда на его лицо можно было сказать, что он прожил бурную и трудную жизнь. В выражении глаз и линии рта сквозили надменность и жестокость. Он был горд и властен, сильно любил и горячо восхищался теми, чьей дружбы он искал, но был безжалостен к остальным и откровенно ненавидим ими. Многие его японские коллеги по печати видели в нем типичного головореза, высокомерного нациста и избегали его. Он был горячий человек, любивший сильно выпить и привыкший часто менять своих любовниц. Известно, что за годы службы в Токио он находился в интимных отношениях примерно с 30 женщинами. И все же, несмотря на увлечение женщинами, запойное пьянство и тяжелый характер, он ни разу не выдал себя…»

Тот факт, что Рихард Зорге пил, западными исследователями не оспаривается как факт общеизвестный, а советскими стыдливо опускается. Друг Зорге, немецкий дипломат принц Урах, вспоминал:

«Выпивая, он проходил все состояния пьяницы: экзальтированность, слезливую униженность, агрессивность, паранойю и мегаломанию, делириум, ступор и серое одиночество похмелья, которое можно было разогнать лишь новой порцией алкоголя».

В нетрезвом виде он бывал агрессивен, иной раз ввязывался в драки, но даже в самом пьяном состоянии никогда не говорил лишнего. Контрразведчик Ивар Лисснер решил как-то раз проверить Рихарда на предмет знания русского языка.

«Однажды я принес русскую газету и положил ему на стол. Русским я владел свободно. “Прочтите это!” — сказал я. Зорге уже успел выпить добрых пятнадцать порций виски. “Прочесть это? Да надо быть не в своем уме!” — и от его хохота, как обычно, стены заходили ходуном».

(Интересно, а каким образом конрразведчик ухитрился не знать, что Зорге — сын русской матери? Тот ведь жил и работал под своей фамилией и, в общем-то, не скрывал свою подлинную биографию, а лишь ее… скажем так, корректировал.)

Много для понимания этого характера дает известная фотография Рихарда Зорге токийского периода. Он стоит возле укрепленной на небольшом столбике таблички, на которой написано что-то по-японски и дан английский перевод: «HANDS OFF», что означает дословно: «Руки прочь!». Рихард ухватился за столб рукой, поставил ногу на его основание и с вызовом смотрит с объектив. Собственно, сюжет этого снимка может считаться символом работы разведчика. Ну а что касается вызова, то это уже личная особенность самого Рихарда Зорге, для которого вся жизнь была: «И вечный бой — покой нам только снится…». И пока что он выигрывал этот затяжной многораундный матч.

Почему Сталин не поверил Зорге?

Среди легенд о Рихарде Зорге самая популярная, наверное, та, что он — именно он! — предупредил Центр о точной дате начала войны, а Сталин не принял его телеграмму во внимание. И потом, когда ход событий обнаружил его неправоту, не мог простить Зорге, что разведчик оказался прозорливей.

Из публикации в публикацию кочуют всемирно известные радиограммы «Рамзая», преданные гласности сразу же после его «реабилитации», на волне всеобщего интереса.

11 апреля 1941 г.

«Представитель генштаба в Токио заявил, что сразу после окончания войны в Европе начнется война против Советского Союза».

15 мая 1941 г.

«Нападение Германии ожидается с 20 по 22 июня».

21 мая 1941 г.

«Германия сконцентрировала 9 армий, состоящих из 150 дивизий, против СССР».

И, наконец, та самая, знаменитая:

15 июня 1941 г.

«Нападение ожидается рано утром 22 июня по широкому фронту».

Выглядят они эффектно. По крайней мере, вполне в духе фильмов про разведчиков, только приписки «Юстас — Алексу» не хватает. Но это эффектность для массового зрителя. Дело в том, что настоящее разведдонесение обязательно содержит ссылку на источник. А если ссылка нечеткая, то Центр еще непременно, со скрупулезной занудностью уточнит: «Доложите о ваших источниках — кто они?» Но допустим, что эти ссылки выпали в ходе написания книг и статей. В конце концов, важно не кто сказал, а что сказано. Зачем загружать читателя лишней информацией?

Так почему же Сталин не поверил Зорге? Неужели действительно потому, что эти сообщения не укладывались в его собственные прогнозы? Несерьезно как-то, умным был человеком Иосиф Виссарионович, умным и не склонным абсолютизировать собственное мнение. Или, может быть, начальник Разведупра побоялся доложить о радиограммах Зорге: говорят, он был пуглив и доводил до сведения «самого» лишь то, что тому угодно было услышать. Но, если он был пуглив, то должен понимать, что, начнись на самом деле война и раскройся такое недонесение — ему святят трибунал и «вышка». Пугливые люди как раз стремятся докладывать все, чтобы переложить тяжесть ответственности на плечи начальства. Так в чем же дело? Или, может быть, все вообще было совсем иначе?

…М. И. Иванов пришел в Разведупр в мае 1940 года, после окончания Военной академии. Это было своеобразное время для советской разведки, время стремительных карьер и вопиющего непрофессионализма. Только что прошедшие «чистки» обескровили управление, выбив абсолютное большинство квалифицированных работников. На смену им приходили люди, имевшие о разведработе более чем смутное представление, и сразу достаточно быстро продвигались наверх по служебной лестнице, начинали руководить и оценивать информацию по мере имеющегося умения. Они бы, может, и не хотели таких карьер, да у них не было выбора.

Иванова направили работать в японское отделение. И вскоре — дело было все в том же 1940 году — как-то раз вышел такой казус, что начальник отделения находился в командировке, а его заместитель готовился к отъезду в Японию и на службе не появлялся. Иванов остался за начальника отделения, сам-друг с переводчицей.

«…Рабочий день клонился к вечеру, — вспоминает он. — Я сидел в комнате один и, как обычно, закончив текущие дела, изучал материалы агентурной сети. Тревожно зазвонил телефон. Порученец Проскурова[26] распорядился, чтобы я принес “главному” “Личное дело № 1”, как мы называли досье Зорге. Через несколько минут я уже был в приемной комдива. 33-летний Проскуров, как всегда свежевыбритый и бодрый, обычно встречал гостей, поднимаясь из кресла… Вот и тогда комдив вышел из-за стола и, протянув руку, сказал: “Здравствуйте, Михаил Иванович. Звонил товарищ Поскребышев. “Хозяин” интересуется, “что там выдумал ваш немец в Токио”? К ночи ждет моего доклада”. Я знал содержание последней шифровки Зорге, где он сообщал первые сведения о практических шагах по сколачиванию пакта между Римом, Берлином и Токио, и что после окончания войны во Франции предстоит переориентация главных сил Германии на восток, против Советского Союза.

Проскуров взял личное дело Зорге и, закончив чтение, неожиданно спросил: “Скажите, капитан Иванов, а вы лично верите Зорге?” …Я об этом думал уже не раз и поэтому сразу ответил: “Да, верю!”. Он тут же задал следующий прямой вопрос: “А почему?”.

Мне предстояло не просто дать ответ, а фактически поручиться за человека, лично мне не известного… “Я верю Зорге, потому что он информирует нас заранее о событиях, а все его наиболее значительные информации были впоследствии подтверждены жизнью. А это в деятельности разведчика самое главное”. Я тут же назвал его упреждающие сообщения, поступившие за предшествующие заключению “Антикоминтерновского пакта” шесть месяцев, о начале войны Японии в Китае в 1937 году, о событиях в Монголии летом 1939 года.

Проскуров перебил меня и сказал: “Верно, товарищ Иванов! Так в большом деле не обманывают. Будем Рихарда защищать”.

В тот раз Проскуров вернулся из Кремля уже под утро следующего дня. Принимая из рук комдива личное дело Зорге, я вопросительно посмотрел на него. Но он только развел руками и разрешил идти отдыхать».

Из этого отрывка можно заключить, что Проскуров отстаивал перед недоверчивым Сталиным правоту «Рамзая», но не отстоял, что разведка верила Зорге, а глава государства — нет. Но в разведке игры в «верю — не верю» вообще неуместны. Речь шла об очень серьезном деле — кроме того, что война сама по себе очень серьезное дело, СССР и Германию в то время связывал пакт о ненападении, и надо было трижды подумать, прежде чем хоть что-то предпринять. А любому, даже самому надежному и проверенному разведчику нельзя доверять безоговорочно. Он может не обманывать, но быть обманутым, может стать жертвой дезинформации. И Сталин не зря в качестве приложения к разведсводке затребовал личное дело агента. И, что самое главное, за кадром осталась вся конкретика эпизода: по поводу какого именно сообщения Сталин вызывал Проскурова, ни в коей мере не аса разведки, в недавнем прошлом знаменитого летчика-истребителя, ветерана Испании, «гусара войны». Какие у нас вообще основания думать, что речь идет о Германии?

О том, как выглядели такие аудиенции, рассказывает другой человек, начальник ИНО НКВД П. М. Фитин. Правда, это уже немножко другое время, но его тоже вызвал Сталин по очень серьезному делу.

«16 июня 1941 года из нашей берлинской резидентуры пришло срочное сообщение о том, что Гитлер принял окончательное решение напасть на СССР 22 июня 1941 года, — писал Фитин в своих мемуарах. — Эти данные тотчас же были доложены в соответствующие инстанции… Вызов к И. В. Сталину не застал нас врасплох… И. В. Сталин, не поднимая головы, сказал: “Прочитал ваше донесение… Выходит, Германия собирается напасть на Советский Союз?”. Мы молчим. Ведь всего три дня назад — 14 июня — газеты опубликовали сообщение ТАСС, в котором говорилось, что Германия так же неукоснительно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз. “Что за человек, сообщивший эти сведения?”.

Мы готовы были к ответу на этот вопрос, я дал подробную характеристику нашему источнику… Работает в Министерстве воздушного флота и очень осведомлен. У нас нет оснований сомневаться в правдоподобности его информаций.

После окончания моего доклада вновь наступила длительная пауза. Сталин, подойдя к своему рабочему столу и повернувшись к нам, произнес: “Дезинформация! Можете быть свободны”».

16 июня войска приграничных округов уже вовсю приводились в боевую готовность, через два дня они получат приказ выдвигаться в районы сосредоточения — о чем Сталин, как глава государства, прекрасно был осведомлен. В этой ситуации вопрос о том, что Германия, «значит, все-таки собирается напасть», выглядит особенно трогательно.

И вот глава государства вызывает начальника внешней разведки (Фитин был профессиональным чекистом, не танкистом и не летчиком) по наиважнейшему вопросу: начнется ли через шесть дней война, как утверждается в донесении? Спрашивает его мнение по этому поводу — а начальник разведки, читавший все разведывательные сообщения, а не только это, молчит! Видите ли, два дня назад он ознакомился с сообщением ТАСС! И, находясь на таком посту, не знает, что газеты — один из главнейших органов дезинформации, а с него спрашивают информацию.

Ладно, оставим в стороне загадку этих воспоминаний (в конце концов, кто его знает, что рассказывал Фитин на самом деле и рассказывал ли что-то вообще?). Если отрешиться от сути этой милой сказочки и взглянуть «в общем», то о чем говорится в данном эпизоде? Разведка, как и пресса, — это поле боя информационной войны. На нем сталкиваются потоки информации и дезинформации, и главная задача разведки всех уровней, получив сообщение, его осмыслить и сделать соответствующие выводы: что здесь правда, а что — «деза».

К агенту претензий меньше всех. Его задача проста: пришел, услышал, сообщил. И то он должен соображать: насколько осведомлен его источник, откуда он взял переданную информацию, не подставленная ли это неприятелем деза или, может, просто болтовня, чтобы цену набить?

На следующих этапах задача усложняется. В дело вступает новая неизвестная величина — сам агент. Он может быть перевербован, может быть арестован и работать под контролем, наконец, может просто обладать дефицитом интеллекта. Взвесив все это, информация либо отбрасывается, либо ложится в копилку. Потом она проверяется и перепроверяется, и лишь тогда принимается как достоверная. И то еще не факт. НКВД порой такие многоуровневые игры закручивал!

А вот и пример. Всем, кто хоть более-менее в теме, прекрасно известна знаменитая непечатная резолюция Сталина на одном из предупреждений о грядущем нападении. Текст ее, кажется, скоро войдет в школьные учебники:

«Т-щу Меркулову. Можете послать ваш “источник” из штаба герм, авиации к… матери. Это не “источник”, а дезинформатор. И. Ст.»

Источник — это знаменитый агент НКГБ «Старшина», обер-лейтенант Харро Шульце-Бойзен, сотрудник управления связи германского министерства авиации. Любимая забава историков — гадать, что в этом документе могло так разозлить Сталина. Грешат все больше на пункт второй — типа вождь обиделся, что немцы иронично отнеслись к его заверениям о мире. Притом, что сам в таких случаях любил съязвить, да посолонее…

Однако резолюция резолюцией, а неплохо бы прочесть и текст сообщения. Он датирован примерно 16 июня — скорее всего, именно об этом сообщении шла речь и в рассказе Фитина. Итак:

«Источник, работающий в штабе германской авиации, сообщает:

1. Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время.

2. В кругах штаба авиации сообщение ТАСС от 6 июня[27] воспринято весьма иронически. Подчеркивают, что это заявление никакого значения иметь не может.

3. Объектами налетов германской авиации в первую очередь явятся: электростанция “Свирь-3”, московские заводы, производящие отдельные части к самолетам (электрооборудование, шарикоподшипники, покрышки), а также авторемонтные мастерские.

4. В военных действиях на стороне Германии активное участие примет Венгрия. Часть германских самолетов, главным образом истребителей, находится уже на венгерских аэродромах.

5. Важные немецкие авиаремонтные мастерские расположены в Кенигсберге, Гдыне, Грауденце, Бреславле, Мариенбурге. Авиамоторные мастерские Милича — в Польше, в Варшаве — Очачи и особо важные — в Хейлигенкейле»[28].

Что же в этом сообщении могло вызвать столь эмоциональную реакцию Сталина? Пункты 1 и 2 никакой новой информации не несут («сталинскую обиду» вынесем за скобки). По пунктам 4 и 5 также потрясающих открытий не сделано — здесь просто не на что реагировать. Третий же пункт выглядит забавным бредом в зюзю пьяного пилота. Конечно, высочайшее оборонное значение именно электростанции «Свирь-3» оспаривать трудно, притом что неподалеку находилась еще и Волховская ГЭС, а также Ленинград. Да и район этот относился к зоне действия не немецкой, а финской армии. Но как можно себе представить процесс бомбежки московских заводов, притом что:

а) большинство немецких самолетов от границы до Москвы элементарно не долетят (истребители уж точно);

б) при точности бомбометания с высоты, на которой будут действовать бомбардировщики без истребителей, — как источник представлял себе возможность разбомбить именно авторемонтную мастерскую, а не что придется в радиусе километра?

Неудивительно, что это сообщение вызвало соответствующую реакцию Сталина, и он недвусмысленно высказал наркому госбезопасности товарищу Меркулову пожелание не спихивать свои обязанности по сортировке информации на главу государства.

Кстати, матерная резолюция относилась только к первой части сообщения. Во второй части, переданной «Корсиканцем» (доктор Арвид Харнак), другим знаменитым агентом, говорилось:

«Источник, работающий в Министерстве хозяйства Германии, сообщает, что произведено назначение начальников военно-хозяйственных управлений “будущих округов” оккупированной территории СССР, а именно: для Кавказа назначен Аммон, один из руководящих работников национал-социалистской партии в Дюссельдорфе; для Киева — Бурандт, бывший сотрудник Министерства хозяйства, до последнего времени работавший в хозяйственном управлении во Франции; для Москвы — Бургер, руководитель хозяйственной палаты в Штутгарте. Все эти лица зачислены на военную службу и выехали в Дрезден, являющийся сборным пунктом.

Для общего руководства хозяйственным управлением “оккупированных территорий СССР” назначен Шлоттерер — начальник иностранного отдела Министерства хозяйства, находящийся пока в Берлине.

В Министерстве хозяйства рассказывают, что на собраниях хозяйственников, предназначенных для “оккупированных территорий СССР”, выступал также Розенберг, который заявил, что понятие “Советский Союз” должно быть стерто с географической карты».

И эту информацию Сталин матерно не комментировал.

…По-видимому, то же самое произошло и в 1940 году. Сталин вызвал к себе Проскурова, тот посоветовался с Ивановым. Первый работает в разведке чуть больше года, второй — несколько месяцев. Проскуров — боевой летчик, герой неба, за годы испанской войны ставший из командира эскадрильи генералом. Иванов — военный связист, тоже испанский ветеран, но он хотя бы академию окончил и имеет какое-то представление о военной науке. Оба они «верят Зорге», но едва ли эта «вера» что-либо значит в глазах Сталина, когда речь идет о специалистах такого уровня. И вот он берет в руки «Дело № 1». И что же он там видит?

…Еще работая в Коминтерне, Зорге вроде бы был замешан в какую-то правую оппозицию — может быть, нашу, а еще вернее, германскую, ибо дела ГКП ему всегда были куда ближе, чем дела ВКП(б). Об этом докладывал Берзину еще завербовавший Рихарда Басов. Берзина все эти партийные склоки волнуют мало, однако первая бумажка в дело уже подшита.

А теперь вспомним резидента Горева и его встречу с Зорге в Берлине. После этой встречи он направил в Центр донесение, что Зорге как-то не так отзывался о Коминтерне, ВКП(б) и Сталине. Берзина это, опять-таки, мало волнует, в органах все время «стучат» друг на друга, если каждому такому «стуку» давать ход, то разведка останется без кадров, как оно несколько позже и случилось. Однако его подопечный, на свою беду, чрезвычайно словоохотлив, особенно в пьяном виде. Из Шанхая приходит еще она бумажка, что он как-то уж очень разоткровенничался с курьером, причем беспартийным, и опять там говорил что-то не то.

Что именно «не то» говорил Зорге? Об этом пишет М. И. Сироткин в документе: «Опыт организации и деятельности резидентуры “Рамзая”».