Рихард Зорге. Легенда разведки

В мае 1933 года Рихард отправился в Германию, где только что пришли к власти нацисты. Это был далеко не такой безумный шаг, как могло бы показаться. Да, он был известен полиции многих городов как коммунист. Но с тех пор прошло уже десять лет, из которых три последних он провел в Китае как корреспондент сельскохозяйственной газеты. Если он и занимался политической деятельностью в Китае, от чего все-таки не имел воли удержаться, то по этому поводу им интересовалась китайская, а не немецкая полиция. Кроме того, у гитлеровской администрации и полиции было достаточно хлопот с действующими коммунистами, чтобы интересоваться делами десятилетней давности.

Штатным зарубежным корреспондентом какой-либо газеты Рихард на этот раз стать не сумел. Однако он смог договориться с несколькими немецкими газетами и журналами и с одной амстердамской газетой о сотрудничестве. Правда, только с одним изданием у него был составлен письменный договор, но и устное соглашение значило немало, в случае проверки в любом из этих изданий уже не могли ответить: «Нет, у нас никто ничего не слышал об этом человеке». А также он имел право поместить названия всех этих изданий на своей визитной карточке — это имело важное значение и в Европе, и в США, что же касается Японии, то в этой стране на визитках все были просто помешаны. Коллекционирование визитных карточек в то время было национальным хобби, многие японцы заводили специальные альбомы, куда помещали раздобытые визитки и гордились ими.

Итак, на визитной карточке доктора Зорге значились берлинские газеты «Теглихе рундшау» и «Берлинер бёрзен-курир», журналы «Цайтшрифт фюр геополитик», «Дойчер фольксвирт», амстердамская газета «Алхемеен ханделсблад». Но самым главным был номер первый — «Франкфуртер цайтунг» — опять отозвались добром старые франкфуртские связи. Эта газета пользовалась большим авторитетом в кругах финансистов, бизнесменов и чиновников, в первую очередь потому, что ее владельцем был крупнейший в Германии химический концерн — «ИГ Фарбен», который имел большое влияние на правительство. Рихард не смог войти в число штатных сотрудников газеты — это было не так-то просто, однако получил право действовать от ее имени, и редактор даже дал ему рекомендательное письмо. Это была большая удача.

Еще в Союзе Зорге хорошо подготовился к встрече с новыми хозяевами Германии: он прочел «Майн кампф», изучил фашистскую идеологию и фразеологию, так что по части убеждений не должен был внушать подозрений. По ходу подготовки прорабатывался и вопрос о вступлении в НСДАП, но решили в Германии этого не делать. Во-первых, Рихард, находясь столько лет за границей, не имел на родине корней — где вступать, в каком городе, в каком районе? Там непременно поинтересуются, где он жил раньше и что делал, а отчитаться он мог лишь за последние три года. Глядишь, еще начнут выяснять прошлое, копаться в архивах… Нет, это слишком большой риск. Лучше уж приехать на место, вжиться в обстановку, завести дружеские и иные связи и спокойно вступить в партию в Японии. Забегая вперед, можно сказать, что так он и сделал — 1 октября 1934 года Рихард стал членом токийской организации НСДАП — без проблем и излишних вопросов.

Там же, в Берлине, он встретился с резидентом, который ехал в Китай ему на смену. Это был советский разведчик Яков Горев (настоящая фамилия Бронин, «совсем настоящая» — Лихтенштейн). С 1930 года Горев работал в Германии, поэтому встреча и состоялась в берлинском кафе, а не в одном из кабинетов Разведупра.

«Когда я подошел ровно в назначенное время, Зорге уже был на месте, он сидел за одним из столиков на открытой просторной террасе кафе… Рихард Зорге был стройным, статным, представительным человеком, выше среднего роста. Где-то я прочитал, что у него было “чуть грустное” выражение лица. Это неверно. Может быть, так получается по фотографиям, но это явно не соответствует действительности. Его светлые глаза, черты лица, жесты, мимика — все выражало волевую решительность, интенсивную работу мысли, убежденность в своих суждениях, проницательный острый ум. Это интересное, значительное лицо очень запоминалось… Рихард был энергичен, но не суетлив, был конкретен и деловит. Не навязывал своего мнения, но убеждал логикой и продуманностью предлагаемых мероприятий. Был живым, интересным собеседником, любил шутку…»

Им предстояло о многом побеседовать. У Горева были свои вопросы к бывшему китайскому резиденту, а у Зорге — свои, потому что связь с Центром ему предстояло держать через Шанхай. Это было более безопасно, чем использовать для связи советское полпредство. Полпредство — это для более спокойных стран, таких как Англия или США, а в Японии советских дипломатов опекали, как принцев крови, решивших инкогнито прогуляться по городу.

«Мы договорились о формах конспиративной связи между Токио и Шанхаем, — вспоминал Горев. — С конца 1933 года и вплоть до моего ареста в Шанхае в мае 1935 года мы поддерживали довольно регулярные контакты. В течение этого времени я пять или шесть раз направлял к Рамзаю своих людей за почтой, передавал по своим двум радиостанциям отдельные телеграммы токийской резидентуры, когда у них не ладилась связь… Мы вели с Рамзаем конспиративную переписку (Центр предоставил нам для этого специальный шифр), он имел шанхайский конспиративный адрес на случай срочных сообщений… Впоследствии мне приятно было узнать, что в письме Центру от 1934 года Рамзай подчеркивал “исключительную товарищескую готовность помочь, которую проявляют наши люди в Шанхае”».

К сожалению, Горев ничего не пишет о том, что он сообщил в центр после встречи с Зорге. Но об этом — в свое время…

Рихарду пора было отправляться к новому месту работы. Несколько поручений от газет он получил, множить их дальше не имело смысла. Однако ехать прямо в Японию из немецкого порта было бы слишком легкомысленно даже для него. Он начал путать следы: из Берлина отправился во Францию, в Париже встретился с курьером из Центра, получил от него пароли, явки и места встреч в Токио. Затем, сев в Шербуре на пароход, поехал в Нью-Йорк, оттуда в Вашингтон, где его ждала очень важная встреча. У Рихарда имелось рекомендательное письмо бывшего генерал-майора германской армии, а ныне профессора из Мюнхена, Карла Хаусхофера, японскому послу в США Кацуи Дебуси. Это было великолепное знакомство. Перед тем как стать послом, Дебуси занимал пост заместителя министра иностранных дел, и Зорге получил от него рекомендательное письмо в МИД Японии.

Затем Рихард съездил в Чикаго на Всемирную выставку, где встретился еще с одним курьером из Центра. И наконец, закончив подготовку, он отправился в Канаду, где в Ванкувере сел на пароход, отплывавший в Иокагаму. Был конец августа 1933 года…

В Японию Рихард Зорге прибыл 6 сентября 1933 года. Задерживаться в Иокогаме ему было незачем, так что, едва покинув борт парохода, он тут же выехал в Токио, где поселился в роскошном отеле «Санно». Суета неприлична респектабельному человеку, поэтому несколько дней вновь прибывший провел, осматривая город, и лишь затем, взяв рекомендательные письма, отправился в посольство. Кстати, в первый же визит он вскользь, как бы невзначай, осведомился, как найти руководителя местной организации НСДАП.

Первая статья Зорге появилась в «Берлинер бёрзен курир» 18 октября, вторая — 27 ноября. Это были серьезные основательные материалы, посвященные японской политике. На новом месте Рихард также делал все, чтобы стать известным. И параллельно с этим потихоньку принялся собирать разведгруппу.

«Рамзай» начинает работу

Для начала Четвертое Управление предоставило ему трех человек. Еще в Берлине Рихард встретился со своим будущим радистом, назначил ему время и место встречи в Токио. Другой член группы, Бранко Вукелич, прибыл тем же пароходом из Ванкувера, что и Рихард, хотя познакомились они позже, в Токио. Третьим был художник Иотоку Мияги, тоже только что приехавший из Штатов.

Биографии всех трех помощников Зорге показывают, насколько бесплодными были запреты на работу с «людьми Коминтерна». На Разведупр не действовали ни запреты, ни провалы…

Настоящее имя радиста — Бруно Виндт, псевдоним — «Бернхардт». Родился он в 1895 году в Германии, в семье фабричного рабочего. Закончив техникум, работал электромехаником, затем после призыва служил радистом на военном корабле. В 1918 году Бруно становится членом «Союза Спартака», затем коммунистом. В 20-е годы он состоит в «Боевом союзе красных фронтовиков», а также готовит радистов для компартии. Завербован Разведупром в 1932 году. В 1933 году, окончив разведывательные курсы в Союзе, Бруно направлен радистом в группу «Рамзай».

Бранко Вукелич родился в 1904 году в Сербии. Его предки были дворянами, хотя и не потомственными — австрийский император пожаловал дворянство деду Бранко за верную службу. Впрочем, происхождение убеждениям не помеха. Окончив школу, Вукелич поступает в Загребскую академию искусств и одновременно вступает в марксистский клуб студентов университета, став членом его коммунистической фракции. Вскоре его мать вместе с дочерьми уезжает в Париж. Чуть позже Бранко присоединяется к ней, поступает в Сорбонну, на юридический факультет. Вслед за ним — хотя он этого и не знает — отправляется полицейское досье, любезно переданное югославской полицией французским коллегам. В 1930 году Бранко знакомится с датчанкой Эдит Олсон, на которой вскоре женится, а в 1932 году он вступает во французскую компартию, и в марте того же года некая «Ольга» привлекает его к работе на советскую военную разведку. Вообще-то псевдоним — вещь загадочная, но под кличкой «Ольга» во Франции работала скандально известная баронесса Лидия Сталь. Должно быть, за «блестящую» манеру Бранко присвоили псевдоним «Жиголо».

И вот теперь, получив задание, Вукелич в феврале 1933 года прибыл в Токио вместе с женой и сыном. Он тоже явился в страну под видом журналиста, представляя в Японии французское агентство печати «Гавас», журнал «Да вю» и югославский журнал «Политика». В конце года, после легализации, он установил связь с Зорге.

Поначалу Рихард не пришел в восторг от нового сотрудника. В письме Центру от 7 января 1934 года он писал: «”Жиголо”, к сожалению, очень большая загвоздка. Он очень мягкий, слабосильный, интеллигентный, без какого-либо твердого стержня. Его единственное значение состоит в том, что мы его квартиру, которую мы ему достали, начинаем использовать как мастерскую. Так что он в будущем может быть для нас полезен лишь как хозяин резервной мастерской». Вукелич стал фотографом группы, переснимал документы на микропленку для дальнейшей передачи их в Центр. Сначала он общался непосредственно с Зорге, а потом, вероятно с началом Второй мировой войны, когда немцу стало неприлично общаться с французом, посредником между ними сделался Мияги.

Художник Иотоку Мияги был третьим членом группы, работавшим в ней с самого начала. Как и Бранко, он моложе Рихарда, родился в 1903 году, в семье крестьянина. В 1906 году его отец уехал в США, а в 1919-м туда отправился и сын. Он окончил художественную школу в Сан-Диего, однако работал не совсем «по специальности» — с 1926 по 1933 год совместно еще с несколькими японцами держал ресторан в Лос-Анджелесе. В 1929 году вступил в организацию коммунистического фронта — «Общество пролетарского искусства», а в 1931 году — в Компартию США. В конце 1932 года Мияги получил по линии Коминтерна задание: отправиться в Токио, где ему сообщат дальнейшую задачу. Он выехал из порта Сан-Питер в конце сентября 1933 года и 24 октября прибыл в Иокогаму.

Почти сразу же по приезде Рихард встретился с Бернхардтом, затем установил связь с Вукеличем, а в ноябре вступил в контакт с Мияги. Работа началась. У нее было два направления: «европейское», которым занимался сам Зорге, и японское, порученное Иотоку Мияги.

Если в Китае «знаковой» фигурой для Зорге была Агнес Смедли, то в Японии таковой стал полковник Эйген Отт. Когда Рихард приехал в Токио, Отт был офицером-посредником, осуществлявшим связь между японским и германским генштабами, вскоре он стал военным атташе, а впоследствии и послом. Конечно, Рихард не планировал такой карьеры своего источника, зато очень хорошо приложил к ней руку. Но все это будет потом, а пока что знакомство с Оттом было одним из немногих знакомств, на которые он мог, приложив минимум усилий, рассчитывать. Состоялось оно в результате довольно сложной интриги. Но сначала о самом полковнике…

Эйген Отт был на шесть лет старше Рихарда — в 1933 году ему исполнилось сорок четыре года. Родовитый аристократ, он начал мировую войну адъютантом в 65-м полку полевой артиллерии вюртембергской армии, а закончил ее в генштабе, и не просто в генштабе, а в отделе III-Б. Этим номером была зашифрована армейская разведка, которой руководил знаменитый разведчик полковник Николаи. Так Отту в первый раз повезло.

В 1923 году он снова появляется в генеральном штабе германской армии уже в звании гауптмана. Везение продолжается, потому что теперь его непосредственным начальником является майор Курт фон Шлейхер. Начальник делает карьеру, а вместе с ним вверх по служебной лестнице продвигается и подчиненный. Когда 2 декабря 1932 года фон Шлейхер стал рейхсканцлером, Отт был уже подполковником и служил в министерстве обороны. Правда, во власти Курт фон Шлейхер продержался очень недолго, меньше двух месяцев — 30 января его сменил на этом посту Адольф Гитлер. Карьера Шлейхера на этом и закончилась, однако Отт, давно знакомый с фюрером германских нацистов и бывший у него доверенным лицом, не остановил своего карьерного взлета. Почти сразу он получил важное назначение — помощником военного атташе в Японию.

Сотрудничество между генеральными штабами вооруженных сил двух стран началось еще в 1883 году и с тех пор не прекращалось. Особенно большое значение ему придавалось теперь, после прихода к власти нацистов. Обе страны откровенно стремились к мировому господству и имели общего врага — СССР. И помощник военного атташе, да еще и старый штабной работник, в деле налаживания этих контактов играл первостепенную роль.

А теперь о том, как, собственно, состоялось знакомство Зорге и Отта. Еще до Первой мировой войны военным советником в Японии был генерал-майор Карл Хаусхофер. Затем он вернулся в Германию, вышел в отставку, стал профессором и к тому времени, о котором идет речь, уже больше десяти лет преподавал в мюнхенском университете геополитику, являясь, стати, одним из всемирно признанных основателей этой науки. И, когда Отт готовился к работе в Японии, кто мог лучше проконсультировать его, чем профессор Хаусхофер? Они встречались, разговаривали, проникались друг к другу доверием…

В том же 1933 году и почти в то же время профессора посетил и журналист Рихард Зорге. Он рассказал о том, что едет в Японию, и предложил присылать оттуда статьи для журнала Хаусхофера «Цайтшрифт фюр геополитик». Рихард был к тому времени известным журналистом, и Хаусхофер с готовностью согласился. О том, какие именно проблемы геополитики интересовали профессора, видно из названия статей, которые Зорге присылал в журнал: «Преобразования в Маньчжоу-Го», «Японские вооруженные силы, их положение, их роль в политике Японии, военно-географические следствия». Ну и, естественным образом, редактор порекомендовал будущему сотруднику, откуда можно черпать информацию, в конце концов, это было и в его интересах.

Кроме того, у Зорге имелось рекомендательное письмо от старого друга Отта, его фронтового товарища доктора Целлера. Естественно, имея таких общих знакомых, завязать контакты с помощником военного атташе было уже делом техники. Представиться, вскользь упомянуть Хаусхофера и свой особый интерес к военной тематике — и готово!

Они оба были разведчиками и оба видели друг в друге потенциальных информаторов. У Отта тоже имелись свои проблемы. Он много знал о состоянии японской армии и вообще о состоянии страны, но его информация была несколько односторонней — она исходила только от японских коллег и дипломатического корпуса. А господин военный атташе очень хотел бы иметь «независимого» информатора. Позднее он писал:

«Для меня было сложно вести наблюдение и составлять рапорты о состоянии и обучении японской армии: все происходившее в ней было словно отгорожено железным занавесом. Я не имел времени заняться японским языком, поэтому был особенно рад знакомству с Зорге, языковые познания которого облегчали ему контакт с японцами и получение от них информации».

На этой основе они и договорились. Естественно, профессиональный разведчик Отт проверил своего нового друга, приставив к нему на некоторое время шпиков, но это наблюдение ничего не дало…

А вскоре контакт Рихарда с семьей атташе стал еще более крепким, крепче не бывает… Уже во время их второй встречи Отт представил Рихарду свою жену Хельму, и оказалось, что они знают друг друга еще по Франкфурту. Хельма тогда была замужем за архитектором, руководителем ячейки КПГ. На какой-то вечеринке она познакомилась с неотразимым доктором Зорге и протанцевала с ним весь вечер. И вот теперь судьба свела их в Японии. У обоих были основания забыть об «ошибках молодости», и эта совместная тайна еще больше сблизила их. Хельма старалась почаще приглашать Рихарда в свой дом и сделала все, чтобы он вошел в число их с мужем друзей. А вскоре фрау Отт стала любовницей Зорге.

О том, насколько велико было доверие Отта к новому другу, говорит следующий случай. Как-то раз подполковника посетил его старый друг, доктор Клаус Менерт, тоже профессиональный разведчик. Во время завтрака присутствовал и Зорге. При незнакомом человеке доктор Менерт старался поменьше обсуждать секретные вопросы, и Рихард, должно быть почувствовав неловкость гостя, вскоре ушел. Тогда Отт сказал: «Зорге — отличный знаток Японии и мой близкий друг, заслуживающий абсолютного доверия!». Такая рекомендация многого стоила, и больше Менерт от Рихарда Зорге уже не таился. Что же касается секретных вопросов, которые они обсуждали при первой встрече, то нетрудно догадаться, что Рихард вскоре обо всем узнал…

Со временем дружба становилась все более и более крепкой. В апреле 1934 года Отт получил погоны полковника и назначение военным атташе, и, думается, не последнюю роль в этом сыграли его донесения в Берлин, а в этих донесениях не последнюю роль сыграла информация, полученная от нового друга-журналиста. Да, по правде сказать, и аналитические способности военного атташе были несравнимы со способностями серьезного ученого, а Зорге был серьезным ученым, этого никто не отрицает. Если же эти сведения и попадали кому-либо еще, Отта это не слишком интересовало: в конце концов, все журналисты приторговывают информацией, зачем лишать человека дополнительного источника дохода? Не русским же он ее, в самом-то деле, отправляет…

Близость к Отту, покровительство с его стороны играли немаловажную роль в отношениях с другими дипломатами. Вскоре у Рихарда устанавливаются достаточно близкие отношения с военно-морским атташе Венекером, а в дальнейшем — с военными атташе Шоллем, Кречмером, преемниками Отта на этом посту. Естественно, с ними он тоже обменивается информацией. С доверием к нему относится и сам посол Дирксен, который общается с Зорге и использует его сведения — да их, кажется, использует все германское посольство!

Ну и, конечно, «жизнь в стиле казино» продолжается: Рихард по-прежнему много времени проводит в ресторанах с собутыльниками из числа членов немецкой колонии и прочими «нужными людьми». Голова у него была крепкая, и в любом состоянии он контролировал то, что говорит, превосходно, к сожалению меньше контролируя то, что делает, потому что время от времени ввязывался в драки. Ну и по части женского пола тоже не промах: японская полиция по ходу слежки насчитала около тридцати женщин, с которыми он вступал в интимные отношения, кроме проституток, конечно. В Японии посещение проститутки не считалось чем-то постыдным или предосудительным — это была неотъемлемая сторона жизни каждого уважающего себя мужчины. Рихарда неплохо знали в «квартале красных фонарей», и там он, естественно, не секретные документы добывал…

Итак, Зорге получал от Эйгена Отта информацию по японским вооруженным силам и японо-германскому сотрудничеству, а также по Германии. Откуда же он брал информацию, которой с ним расплачивался, и ту, значительно большего объема, которую посылал в Центр? Этим занималась в основном японская часть группы.

Весной 1934 года сотрудник осакского отделения газеты «Асахи» Ходзуми Одзаки получил визитную карточку некоего Канити Минами (в роли Минами выступал Иотоку Мияги). Тот сказал, что некий иностранец, с которым Одзаки был хорошо знаком в Шанхае, хочет с ним встретиться. Сначала Одзаки подумал: а не провокация ли это? Но по ходу разговора понял, что речь идет о Зорге, и с радостью согласился. В тот же день вечером они встретились.

Старый друг стал вторым большим везением разведчика в Японии. Возвратившись из Шанхая в 1933 году, Одзаки жил в городе Осака и работал в иностранном отделе редакции газеты «Осака Асахи» и в институте социальных проблем «Охара». Но это пока, а в дальнейшем его ждала большая карьера…

В мае 1935 года, спустя неполных два года после начала командировки, Рихард, как и предполагалось, был вызван в Москву. Взяв с собой микропленки с последними донесениями, он выехал из Японии в Нью-Йорк. Там ему передали австрийский паспорт на другую фамилию, по которому он и отправился через Францию, Австрию, Чехословакию и Польшу в СССР, пока его подлинный паспорт мирно покоился в тайнике в чемодане без всяких отметок о пребывании в Советском Союзе.

В Москве Рихарда ожидал не слишком приятный сюрприз. Берзина в Разведупре не оказалось, на его месте сидел совсем другой человек, и, как стало понятно из разговора, не слишком понимающий собственно в делах разведки, зато, правда, специалист в военных вопросах. Это был новый начальник управления С. П. Урицкий, кадровый военный, но не разведчик. Правда, тут же присутствовал старый куратор группы Алекс — Лев Борович.

Рихард пробыл в Москве всего две недели. Он отчитался, сообщил о своих планах, в том числе и о намерении перенести центр работы в германское посольство. Попросил, чтобы Одзаки признали членом группы. В общем, в Разведупре и ЦК пришли к выводу, что резидентура состоялась и можно продолжать работу.

Имелась у Рихарда и еще одна достаточно серьезная проблема. Он был недоволен своим радистом. Все причины недовольства неизвестны, однако одна довольно неприглядная история стала достоянием гласности. Вскоре после своей легализации в Шанхае радистка шанхайской резидентуры Рене Марсо (впоследствии Элли Бронина, жена резидента), получила приказ съездить в Токио и разобраться, что такое происходит с передатчиком «Рамзая». Рация была неисправна, и радист никак не мог ее починить. Рене, закончившая радиошколу, могла не только починить передатчик, но даже изготовить его. Она с немалым риском добралась до Токио, пришла на квартиру, включила рацию… и оказалось, что та прекрасно работает. Когда радиста подвергли допросу, то выяснилось, что он обманывал резидента, а на самом деле просто боялся выходить в эфир.

Имя главного героя этой неприглядной истории не названо, но вроде бы у Зорге не было второго радиста, Бернхардт работал с ним с самого начала. Правда, в одной из публикаций мелькает еще фамилия некоего Эриа… Но, как бы то ни было, приехав в Москву, Рихард попросил заменить Бернхардта на кого-нибудь знакомого по Шанхаю, в ком он мог быть уверен и кто мог бы не только передавать, но еще и шифровать радиограммы — шифровка занимала слишком много времени. И ему дали Макса Клаузена.

В Шанхае Макс не входил в ядро резидентуры, да он и недолго проработал с Зорге — в конце 1933 года его направили в Мукден в качестве резидента, а затем вместе с женой отозвали в Москву. Несколько месяцев Макс проработал инструктором в радиошколе, но потом по каким-то причинам был уволен. В отчете от 1946 года он связывает свое увольнение с нелюбовью к нему одного из руководящих работников Центра. «…Так как, видимо, мое имя не пользовалось хорошей репутацией из-за Мукдена, тов. Давыдов недолюбливал меня…». Но на самом деле его отчислили из-за жены, прошлое которой не устраивало кадровиков ГРУ.

Клаузенов отправили на поселение в Республику немцев Поволжья, где Макс до 1935 года работал механиком Краснокутской МТС. Механик в то время был на селе лицом привилегированным. В деревне Клаузенам нравилось:

приличный заработок, спокойная жизнь без постоянного риска, без грозящих пыток и смерти. Поэтому когда Максу пришел вызов из Москвы, он сделал вид, что ничего не знает, и не поехал. Но через неделю — срочная телеграмма: «Немедленно вернуться в Москву». Все. Приказ обсуждению не подлежит. Пришлось сниматься с места.

Итак, Макса и Анну вызвали из их деревни. Клаузен отправился в Токио первым, еще в 1935 году. Убедившись, что все благополучно, Анна присоединилась к мужу. Свое русское происхождение она скрыла, пользуясь тем, что «в наследство» от первого мужа ей досталось финское гражданство. К счастью, в Токио финнов не оказалось. (По-видимому, жители этой маленькой страны не стремились перемещаться по миру, ибо Разведупр ее вообще «любил», и наши разведчики часто отправлялись за границу с финскими паспортами.) Приехав в Японию, она снова «познакомилась» с собственным мужем, и вскоре Клаузены еще раз «поженились».

В Токио Анна естественным образом вошла в немецкую колонию, завела знакомства с женщинами, что тоже было небесполезным. Впоследствии она вспоминала:

«Не чуждаясь немецкого общества внешне, мы стали его членами. Я завела знакомства с немецкими женщинами. Они часто устраивали различные благотворительные мероприятия в пользу немецких солдат. Я вынуждена была принимать в этом участие, и это дало очень много для упрочения нашей легализации. Меня принимали за постоянную немку. Как-то председательница немецкого женского общества фрау Эгер спросила меня, почему я не имею детей, и посоветовала обзавестись ими, так как “нашей стране” нужны дети, они будут иметь счастливое будущее. Это подтвердило лишний раз, что они считали меня своей».

Макс жил в Японии под видом коммерсанта, и не только для маскировки. Едва прибыв в страну, он завел себе мастерскую по продаже велосипедов, но торговля не удалась. Тогда он стал торговать светокопировальными аппаратами и материалами для них, заодно используя свои аппараты и для разведки. Через пять лет фирма «М. Клаузен Shokai» имела капитал в 100 тысяч иен, из которых 85 тысяч принадлежали самому Максу. Кроме того, он открыл еще филиал в Мукдене, в Маньчжурии, как бы совершая финансовые операции за границей, и теперь имел прикрытие, для того чтобы получать деньги из других стран. Впрочем, Центр не имел ничего против «самообеспечения» заграничных резидентур: чем больше они заработают на месте, тем меньше денег будут спрашивать с Москвы.

В 1936 году к группе присоединился еще Гюнтер Штайн, немецкий еврей, который после прихода Гитлера к власти эмигрировал в Англию и сумел получить там гражданство. Он тоже был журналистом, до эмиграции работал в газете «Берлинер тагеблатт», а потом в лондонских газетах «Кроникл» и «Бритиш файнэншл ньюс» и особенно хорошо разбирался в финансовых делах. Это было не очень-то нужно Центру, однако тоже иной раз годилось. В группе Штайн был курьером и хозяином конспиративной квартиры. Он пробыл в Японии до 1939 года, после чего по приказу Центра отправился в Китай.

Будни разведчиков

…Первый куратор Зорге Алекс после 1937 года уже никому ничего рассказать не мог. А вот следующий его куратор, Борис Гудзь, благополучно дожил до 2002 года, в котором ему исполнилось сто лет. В разведку он пришел в 1923 году, начав работать в ИНО ОГПУ. С 1934 по 1936 год он находился в Японии в качестве нелегального резидента и, вернувшись, получил новое назначение в военную разведку. После снятия Берзина начальник ИНО Артузов был назначен первым заместителем нового руководителя и, как водится, привел с собой своих людей.

«Берзина в тот момент уже не было, — рассказывал Гудзь в интервью газете “Дальний Восток”. — Руководили Урицкий и Артузов. Артур Христианович Артузов и пригласил меня в январе 1923 года в разведку. И я пригодился ему на сей раз уже в 1936-м, потому что два года протрудился в Японии. Он же там не бывал. Чтобы руководить Зорге, требовались конкретные знания. Как японская контрразведка ведет наблюдение? Каким образом можно оторваться, не раздражая “наружки”? Да и стоит ли отрываться? Я понимал, как и где встречаться с источниками. Вести их в ресторан или еще куда-то… Ситуация для меня совершенно ясная. Для моих начальников — не особенно. Поэтому специально пригласили меня на это дело, чтоб учитывал все нюансы…»

Надо думать, Борис Игнатьевич все-таки не Зорге давал указания, как ему отрываться от «наружки», — Рихард к тому времени работал в Токио уже не два, а три года — а посылаемым к нему курьерам. Но и проинструктировать курьера тоже забота куратора. Дело вроде бы небольшое — донесения да указания возить, но и здесь один неправильный шаг может завалить всю сеть.

«У нас было впечатление, что люди, с которыми мы неоднократно встречались в течение длительного периода времени, были “профессиональными” курьерами, — пишет Зорге. — Мы не знали ни их имен, ни положения, которое они занимали в Москве или за границей. Связь с ними осуществлялась по предварительной договоренности с Москвой. Место, время и условия встречи согласовывались по радио. Например, встреча в одном из ресторанов Гонконга была устроена следующим образом. Курьер, прибывший из Москвы, должен был войти в ресторан в три часа с минутами, достать из своего кармана толстую длинную сигару и держать ее в руках, не зажигая. Наш курьер (в данном случае я), увидев этот условный знак, должен был подойти к стойке ресторана, достать из кармана по форме сильно бросающуюся в глаза курительную трубку и безуспешно попытаться ее раскурить. После этого курьер из Москвы должен был зажечь свою сигару, а я в ответ — свою трубку. Затем московский курьер должен был покинуть ресторан, а я, также выйдя из ресторана, медленно идти за ним в один из парков, где находилось место нашей встречи. Он должен был начать со слов: “Привет! Я Катчер”, — а я произнести в ответ: “Привет! Я Густав”. После этого все должно было развиваться по плану».

Естественно, ни тот, ни другой никоим образом не должны привлекать к себе внимание, а все подробности встречи должны быть выверены до мелочей. Вот какой казус произошел во Франции с резидентом Разведупра Гуревичем («Кент»).

«По приезде в Париж я остановился в гостинице “Сейтан” и на другой день должен был зайти в кафе “Дюспо”, находящееся на Криши, для встречи со связником Разведупра. При этом было обусловлено, что при входе в кафе я займу место за заранее определенным столиком, закажу чай, немедленно расплачусь за него и буду читать французскую газету. Связник должен был точно так же находиться в кафе, сидеть за столом, имея на столе французский журнал. Здесь мы должны были друг друга только видеть, сами же встречи должны были произойти немедленно по выходу из кафе, около дома № 120 или 140 по Криши.

Прибыв по указанному адресу, я не нашел кафе с названием “Дюспо”. В этом доме находилась закусочная, рассчитанная на обслуживание шоферов конечной автобусной остановки, под названием “Терминюс”. При входе в закусочную я увидел, что там имеется всего 1–2 стола, за которыми посетители обычно играли в карты. Посетители же в основном заказывали вино и горячее кофе, как это принято в закусочных во Франции. То, что я занял место за столом и заказал чай, вызвало смех у официанта, и мне было предложено кофе, говоря, что чаем они вообще не торгуют. Я пробыл в кафе более получаса, однако связника Разведупра по данным мне приметам не встретил».

И неудивительно. Хорошо, что дело было во Франции. В Японии, например, привлекать к себе излишнее внимание было просто опасно.

За редкими исключениями, которые заранее предусматривались Центром, курьеры не говорили между собой о работе. Обменялись почтой, бросили пару общих фраз и разошлись, даже имени друг друга не спросив. Меньше знаешь — крепче спишь.

В разведке, как на минном поле, мелочей не бывает. Даже добраться из Москвы до Токио — дело непростое. Вот как ехал в Токио в 1935 году Макс Клаузен. Из Ленинграда он отправился в Хельсинки, оттуда — самолетом в Амстердам и через Бельгию в Париж. Там он поселился в гостинице, где прожил четыре дня. Уже расплатившись, но еще находясь в номере, он уничтожил свой паспорт и достал из тайника в чемодане другой, на фамилию Дительмана, с которым отправился в Вену, где встретился с курьером, вручившим ему документы на имя Клаузена, с которыми он отправился в Нью-Йорк. Там Макс получил еще один комплект документов, которые и понес в немецкое консульство, объяснив консулу, что живет в Бостоне, прибыл туда из Гамбурга, а теперь собирается в Китай и ему нужен новый паспорт. И лишь получив подлинные немецкие документы, в которых не было и следа его истинного маршрута, Макс отправился в Токио.

Кстати, когда произносится слово «паспорт», на самом деле речь идет не только о паспорте. До 1933 года потребности советской разведки в документах обеспечивали нелегальные мастерские компартии Германии, так называемый «Пасс-аппарат», где работали лучшие в Европе мастера по изготовлению фальшивых документов. О том, как это делалось, рассказывает американец Д. Даллин в своей книге «Шпионаж по-советски».

«Работа “Пасс-аппарата” была значительно более сложной, чем казалось на первый взгляд. Мало было безукоризненно изготовить паспорт. Нелегал должен быть снабжен полным комплектом документов, и в каждом из них нужно было учесть множество нюансов. О тонкостях этой работы рассказывает Ганс Рейнерс, бывший эксперт по паспортам и другим личным документам Коминтерна:

“Мы, конечно, имеем бланк германского паспорта и хотим заполнить его для господина Мюллера из Мюнхена. Но мы должны иметь в виду, что Мюллер в один прекрасный день может появиться в Мюнхене и его документы будут тщательно проверены полицией. Какие чернила применяются в Мюнхене для паспортов? Как фамилия офицера, который подписывает паспорта? Мы даем указания нашему агенту в Мюнхене узнать это и получаем от него подпись Шмидта, шефа полиции, а это отнюдь не простая операция. Теперь надо узнать время подписания, а это новая головоломка, мы должны знать, что господин Шмидт не был в отпуске или болен, когда им был “подписан” паспорт. Кроме того, в некоторых странах полицейская печать подтверждается штампом об оплате пошлины, значит, надо подделать и этот штамп. Штампы время от времени меняются. Поэтому требуется громадная коллекция штампов сотен городов и поселков.

Когда эти операции закончены, работа по изготовлению паспорта только начинается, самая трудная часть еще впереди. Мюллер не может так просто появиться в обществе, снабженный только паспортом, он должен иметь документы, которые косвенно подтверждают его личность: свидетельство о рождении, записи о службе, книжка социального страхования и т. д. Это целая коллекция документов, и, чтобы она была полной, человек, выдающий ее, должен быть историком, географом и знатоком полицейских привычек.

Если свидетельство о рождении должно подтверждать, что господин Мюллер родился в Ульме в 1907 году, “Пасс-аппарат” обязан выяснить, какая форма применялась в этом городе сорок или пятьдесят лет назад, какие нотариальные термины использовались в то время, какие имена были популярны, а какие — нет. Имя Ивар звучало бы странно для города Ульма, а имя Зепп казалось бы странным в Гамбурге или Копенгагене. Наконец, возникал вопрос с печатями. Какими они были в тех местах в то время? Был ли там на гербе лев, медведь или орел? Требовалось знание геральдики, и целые тома, посвященные этому вопросу, стояли на полках.

Когда набор документов был готов, возникала еще одна проблема. Если Ивар Мюллер будет пересекать первую границу, его паспорт не должен выглядеть новым. Если в нем будут проставлены многие визы, которые свидетельствуют о том, что путешественник проверен и перепроверен, полиция не обратит внимания на то, что ей предъявляют свежеиспеченный документ. Вот почему “Пасс-аппарат” проставлял многие фальшивые визы и пограничные штампы на паспорт. Маршрут должен быть хорошо продуман и соответствовать той легенде, которой снабдили нелегала”».

«Пасс-аппарат» имел шесть тайных мастерских и в период с 1927 по 1932 год ежегодно изготовлял до 400 комплектов документов, а его отделения были разбросаны по всей Европе. Полиция безуспешно боролась с этим подпольным производством, и лишь с приходом нацистов к власти взялись за дело всерьез. К 1934 году подпольные мастерские прекратили свое существование, а их специалисты рассеялись по всей Европе, надо полагать, к величайшей радости местных правоохранительных органов. Тогда-то у советской разведки и начались проблемы с паспортами.

Тот же Гуревич рассказывал:

«Выбор уругвайского паспорта для меня как легализующего документа не был достаточно хорошо продуман и подготовлен Главразведупром. В Бельгии уругвайских подданных были считанные единицы, в то же время в полиции зарегистрировались одновременно два вновь прибывших уругвайца. Это были агент Главразведупра Красной армии Макаров — коммерсант, родившийся в Монтевидео и купивший предприятие в Остенде, и я, тоже родившийся в Монтевидео и тоже занимавшийся торговой деятельностью в Бельгии. Причем оба наши паспорта были выданы в уругвайском консульстве в Нью-Йорке. Один был выдан в 1936 году, а другой в 1934 году. Номера же этих паспортов были последовательны, так, если один был за № 4264, то другой был за № 4265. Оба паспорта затем были продлены в Монтевидео также в разные периоды, однако носили точно так же последовательные записи и одинаковые подписи. Таким образом, самый поверхностный контроль со стороны полиции должен был вызвать к нам подозрение».

В конечном итоге бельгийская резидентура, например, вообще отказалась пользоваться документами, присланными из Союза, перейдя на самообеспечение, благо в Брюсселе работал один из бывших мастеров «Пасс-аппарата».

Если Зорге в 1933 году выехал из Союза и добрался до Японии благополучно, то Макса Клаузена на пути поджидали трудности. Первый паспорт, с которым ему предстояло выехать из СССР, был изготовлен неправильно, и Макса «завернули» в Одессе, так что пришлось следовать через Ленинград, и выбрался из страны он лишь со второй попытки. В Нью-Йорке тоже произошла накладка, уже с другим документом. Стоит ли удивляться, что он не рискнул въехать в Японию с документами советского производства и ему понадобился подлинный германский паспорт?

Обычно, когда говорят о разведке, называют только имя резидента. Но ведь рядом с ним работают и другие люди: радисты, шифровальщики, курьеры, хозяева конспиративных квартир, и малейшая ошибка любого из них может привести к провалу всей организации. Опытные радисты, такие как тот же Клаузен или Венцель в Швейцарии, который имел много о чем говорящий псевдоним «Профессор», ценились на вес золота, иной раз дороже резидентов (к Зорге это, правда, не относится).

Итак, в токийской резидентуре хозяевами явочных квартир являлись Бранко Вукелич и Гюнтер Штайн. Потом Штайн уехал в Китай, и осталась лишь квартира Бранко, из которой до 1941 года велись передачи в Москву. Штайн был, кроме того, еще и курьером. Курьером была и Анна Клаузен, которая в течение пяти лет восемнадцать раз ездила из Токио в Шанхай. Эта работа, как и работа радиста, пожалуй, наиболее опасная из всех разведывательных профессий.

Вернемся ненадолго в Китай. В 1931 году Макс, некоторое время проработавший в Кантоне, приехал в Шанхай. Анна должна была срочно доставить туда его рацию. Взять ее с собой Макс не мог, поскольку у него было много другого груза, а кроме того, мужчин проверяли гораздо более строго, чем женщин. Передатчики в то время были довольно громоздкими. И вот Анна разобрала его, купила фарфоровую посуду, тщательно переложила ее соломой и вперемешку с деталями упаковала в ящик, на дне которого лежала сама рация. Ящик заколотили гвоздями и обернули стальной лентой. И с этим грузом она сел на английский пароход.

«Незадолго до прибытия в Шанхай появилась группа английских таможенников, — много лет спустя рассказывала Анна. — Они приступили к контролю, которого я так опасалась. Теперь все зависело от крепких нервов. Старший группы, симпатичный британский офицер примерно одних со мной лет спросил, что находится в ящике. Одновременно два матроса за его спиной набросились на мой багаж, в мгновение ока сорвали стальную ленту и собирались уже вскрыть ломиками крышку. Надо было срочно что-то предпринимать, но что? И тут я в самый последний момент вспомнила, что англичане неравнодушны к столовым сервизам. Поэтому мой ответ звучал так: “Сэр, в ящике находится мой сервиз, позаботьтесь, пожалуйста, чтобы ничего из посуды не повредили. Вы же понимаете: если что-нибудь разобьется, этот подарок потеряет для меня всякую ценность!”

По всей видимости, аргумент убедил офицера, ибо он тут же рявкнул на матросов: “Осторожнее! Осторожнее!”. В этот момент из-под соломы показались лежащие сверху тарелки. Офицер перевел испытующий взгляд с моего лица на ящик, потом снова взглянул на меня. Я совершенно непринужденно улыбалась, хотя мне было совсем не до улыбок: я же знала, что совсем неглубоко под тарелками лежат первые радиолампы. Мое сердце перестало биться. Но офицер приказал: “В порядке! Все снова тщательно упаковать, ящик заколотить. И чтоб ничего не было разбито!”.

Он тиснул штемпель на таможенную декларацию и произнес, обращаясь ко мне, чуть ли не извиняющимся тоном: “Мадам, я знаю, как женщины берегут хорошую посуду. Знаю по своей матери!”. Затем он протянул мне на прощание руку…»

Другой случай был куда драматичнее. Это уже 1938 год, самый разгар японо-китайской войны. Анна едет из Токио в Шанхай с курьерским заданием. Самые важные сообщения она выучивает наизусть — это около десяти страниц на машинке. А кроме того, она везет фотокопии документов — около тысячи страниц. Это был самый пик «фотографической» активности Зорге. Бранко переснял их — получилось тридцать узкоформатных фотопленок, около метра длиной каждая. Анна прибинтовала туго скрученные пленки к телу.

«В то время поездки в Шанхай, в ходе которых использовались фактически транспортные коммуникации военного снабжения, чрезвычайно сильно ограничивались. И каждый, кому удавалось получить билет на пароход, мог в любую минуту подвергнуться проверке. К тому же кругом было полно японских военных. В этих условиях в течение всей поездки я не могла позволить себе даже ослабить повязки на моем теле: нельзя было вызвать ни малейших подозрений ни у кого, даже у англичанки из моей каюты. Неприятные ощущения от сдавливающих тело повязок становились со временем все сильнее. Бедра распухли, при каждом шаге я готова была кричать от боли.

После нескольких дней этого путешествия, наполненных тревогой и страданиями, когда до Шанхая оставалось уже совсем немного, из судовых громкоговорителей вдруг прогремело сообщение, сделанное поочередно на нескольких языках: “Всех пассажиров просят пройти в зеленый салон!”. Наш багаж японские таможенники незадолго до этого уже тщательно проверили прямо в каютах. Можно было, однако, не сомневаться, что в случае возникновения подозрений проверка проводилась повторно в отсутствие пассажира.

Пленки по-прежнему были со мной. Пришлось идти с ними на проверку. Вскоре в салоне собралось около двухсот пассажиров, и все двери его закрыли. Я чувствовала себя как мышь, угодившая в мышеловку. Удары сердца гулко отдавались в висках. Но именно сейчас важно было сохранить хладнокровие. Одна из дверей открылась, за ней виднелся проход, ведущий к леерному ограждению. Перед ней, образовав живой коридор, встали двенадцать полицейских — шесть мужчин и шесть женщин. Еще никогда мне не приходилось видеть такого унизительного досмотра. Мужчины-полицейские проверяли мужчин, женщины — женщин. Со скрупулезной тщательностью досматривалось все: от дамских сумочек и жилетных карманов до обуви, которую полицейские заставляли снимать. Японские полицейские ощупывали каждый шов на костюмах и юбках, простукивали подметки обуви и прикладывали подметки к уху, сгибая их — не раздастся ли подозрительное потрескивание. Женщины в полицейской форме ощупывали груди, бока и бедра пассажирок. Протесты какой-то увешанной драгоценностями англичанки были грубо оборваны ссылкой на законы военного времени.

Контроль, естественно, тянулся очень долго. Мне казалось, что меня поджаривают на медленном огне. Оставался единственный выход: в тот момент, когда настанет моя очередь, с разбегу прорваться сквозь заслон полицейских и броситься через леера в море! Попади я в лапы полиции — пыток не миновать; потом либо обезглавят самурайским мечом, либо повесят. Нежели труды Бранко, усилия всей нашей группы пропадут даром? Не теряя из виду дверь, я изо всех сил прижалась спиной к стене, чтобы как следует оттолкнуться… Моя очередь неотвратимо приближалась, но я не имела права ничем выдать волнения. Думаю, что тот, кому не доводилось пережить подобное, не может прочувствовать все это до конца!

Наконец, в салоне осталось только четверо пассажиров. И вдруг произошло невероятное: японцы внезапно прекратили досмотр. Вероятно, они не рассчитали время, так как пароход уже причаливал. Я чувствовала себя словно родившейся заново, со всей быстротой, на которую были способны подкашивающиеся ноги, побежала за моим багажом, на всякий случай взяла за руку ребенка, принадлежавшего англичанке с увесистыми чемоданами в руках, и как можно быстрее и незаметнее покинула японское судно, а затем и порт. Материалы я передала связному только на следующий день, поколесив предварительно в нескольких такси по городу, чтобы оторваться от возможного преследования и убедившись, что за связным тоже нет “хвоста”.

Вновь и вновь я спрашивала себя: неужели мне только повезло? Или “помог” мой германский паспорт? А может, за мной уже следили? А что, если японская полиция рассчитывала с моей помощью напасть на след наших связных в Шанхае?.. Но времени на размышления не оставалось, так как вскоре предстояло отправиться назад в Токио и опять везти с собой немало сведений, письменные материалы из Центра, а также пачки денег, необходимые для финансирования нашей деятельности: последние, правда, были вне подозрений…»

В качестве курьера ездил и сам Зорге — он был курьером германского посольства, возил в Маньчжурию и Гонконг документы, а заодно прихватывал и свой груз. Но в конце 1939 года держать связь через Китай стало и опасно, и затруднительно. Там шла война, береговая полиция усилила слежку, на судах тоже все время проводились дотошнейшие проверки. Тогда он сообщил в Москву, что встречи надо проводить в Токио. Через некоторое время ему ответили: «Два билета с более высокими номерами для Фрица. Один с меньшим номером для связного». Еще через какое-то время Макс нашел в почтовом ящике два билета в японский императорский театр — там они и обменялись пакетами с человеком из Москвы. Клаузен передал фотопленки и получил взамен пакет с деньгами. Связным был советский консул в Токио. На третью встречу пришел второй секретарь посольства В. С. Зайцев, который и стал постоянным связником группы. С Клаузеном он встречался в офисе компании, с Рихардом — в ресторанах.

Особо срочные и ценные сообщения отправлялись по радио. Поэтому в группе должны были быть шифровальщик и радист. Иногда резидент сам шифровал радиограммы (Зорге до приезда Макса тоже этим занимался), иногда это делал радист, а иной раз в группе был специальный шифровальщик.

Что такое шифровка? В свое время американский генерал Уиллоуби, руководитель секретной службы при штабе генерала Макартура, по поручению министра обороны Форрестолла подготовил доклад о работе резидентуры «Рамзай» — естественно, не всей работы, а того, что было известно. И он приводит, например, описание того, как группа согласовывала время выхода на связь. Для этого разведчики пользовались словами из немецкой пословицы: «Morgenstunde hat Gold im Munde». Их записывали против дней недели в три столбика. Сочетание букв обозначало день недели. Так, сочетание NHI обозначало субботу. Допустим, передавали код: NHI30. Тогда надо было взять дату ближайшей пятницы — допустим, это было 12 число, — отнять ее от переданного числа и получить время передачи. В нашем случае 18 часов. Как же тогда выглядел процесс шифрования донесений?

Макс Клаузен рассказывал о нем Юлиусу Мадеру:

«Я хотел бы подробнее объяснить нашу систему кодирования на примере одного из последних сообщений, переданных мне Рихардом. Текст этой столь важной радиограммы гласил: “Советский Дальний Восток может не опасаться нападения Японии”. Его необходимо было так закодировать, чтобы его не мог расшифровать никто из посторонних. Поэтому я воспользовался системой, надежно служившей нам на протяжении нескольких лет. Вначале необходимо было заменить буквы цифрами. Мы пользовались английским алфавитом. Наиболее часто употреблявшиеся буквы заменялись однозначными цифрами, прочим буквам соответствовали двузначные цифры от 80 до 99. Это однократное кодирование не представлялось нам достаточно надежным: служба радиоперехвата противника такой текст все же могла расшифровать.

Для вторичного кодирования мы пользовались “Статистическим ежегодником германского рейха”. Тогда, в 1941 году, я воспользовался выпуском 1935 года. Статистический ежегодник состоял из сотен таблиц, содержавших великое множество цифр. В первой его части были помещены статистические данные о Германии, отпечатанные на белой бумаге. Эту часть я использовал в качестве основы для кодирования. Во второй части справочника на листах зеленой бумаги приводились международные статистические обзоры: ею пользовался Центр для шифровки радиограмм, предназначавшихся для нашей разведгруппы. Совершенно “аполитичный” статистический ежегодник мы выбрали не только потому, что с его помощью можно было составить сотни тысяч цифровых комбинаций, но и еще по той причине, что наличие такого издания у журналиста Зорге и у меня, слывшего солидным предпринимателем, не вызывало абсолютно никаких подозрений.

Каждая радиограмма начиналась нашим “обратным адресом”: DAL, то есть 83 5 93. Это были начальные буквы русского географического названия Дальний Восток. В конце каждой радиограммы я отстукивал условное имя Рихарда Зорге — RAMSAY, соответственно в цифрах 4 5 96 0 5 97. Шифровки передавались исключительно группами из пяти чисел.

Теперь мне хотелось бы попытаться как можно понятней разъяснить принцип вторичного кодирования. Числа, представлявшие собой зашифрованный полный текст радиограммы, записывались в виде групп из пяти чисел. При этом под каждой строкой я оставлял столько места, чтобы под ней записать цифры из “Статистического ежегодника”, а также результат суммирования обеих строк. Откуда появились цифры второго и третьего ряда? Цифры для второго ряда я брал со 193-й страницы “Статистического ежегодника Германского рейха” за 1935 год. Цифры для второго ряда я брал с этой страницы справочника, причем начиная с седьмой строки пятого столбца. Для еще большей надежности мы никогда не брали первую цифру, а всегда начинали с последней цифры соответствующего столбца. После того как числа из справочника были записаны под цифрами, получившимися в результате первичного кодирования, последние складывались с первыми, десятки при этом отбрасывались. Я записывал только оставшиеся единицы сумм — так получалась третья строка.

Теперь необходимо было сообщить Центру, с какого места в статистическом ежегоднике надо начинать брать цифры для расшифровки. Необходимость эта возникала оттого, что я всякий раз использовал новую страницу и отсчет цифр начинал с другой строки или с другого столбца. Это сообщение кодировалось отдельно. Под цифрами четвертой “пятерки” дважды закодированного текста я записывал номер страницы и цифры, обозначавшие строку и столбец. Под ними я, кроме того, записывал еще и третью с конца “пятерку”. Все это складывалось…»

Надо несколько раз прочитать, чтобы понять, как все это, собственно, делается. А Макс занимался этим на практике! Шифрование — невероятно трудоемкий процесс, но он оправдал себя. Их радиограммы перехватывали в нескольких государствах, и никто никогда не смог расшифровать ни единого слова. Сначала шифрованием занимался сам Зорге, а начиная с 1937 года — Макс. Привыкнув писать шифром, он мог закодировать до 500 «пятерок» в час.

Но ведь надо было еще и передать все эти радиограммы! Макс приехал в Японию, естественно, с пустыми руками — нечего было и думать пронести рацию через таможню. Однако советские радисты были обучены самостоятельно изготавливать аппаратуру, и достаточно быстро Макс собрал передатчик и опробовал его.

Затем они с Анной сняли в шестидесяти километрах от Токио летний домик на берегу океана и радировали попеременно оттуда, из токийской квартиры, из квартир Штайна и Вукелича.

Макс был радистом высочайшего класса. Однако жизнь в постоянном напряжении дала о себе знать — неожиданно не выдержало сердце.

«В 1940 году у меня начались тяжелые сердечные приступы, — вспоминал Макс. — Лечащий врач-немец прописал мне строгий постельный режим. Я без конца получал уколы. Так продолжалось около трех месяцев. Врач посоветовал мне перестать думать о делах фирмы. Но шифровки-то надо было по-прежнему передавать. Тогда я попросил сделать в мастерской моего предприятия нечто вроде подставки под предлогом того, что с ее помощью я смогу читать в постели. На этой подставке я затем шифровал радиограммы. Как только я заканчивал эту работу, моя жена быстро собирала передатчик и устанавливала его на двух стульях возле кровати. Лежа в ней, я стучал ключом, стоявшим на одном из двух стульев. В эти дни Рихард приносил мне только самые срочные материалы. Потом мне пришлось для окончательного выздоровления поехать в Хаоне, в горы. Оттуда я дважды в неделю приезжал в Токио, чтобы выходить на связь».

Юлиус Мадер вычленил несколько принципов работы радиста Макса Клаузена.

1. Для приемника и передатчика он покупал только такие радиодетали, количество и качество которых ни в чем не превосходили запросов рядового радиолюбителя. Это требовало особых конструктивных решений. Так, например, ключ он изготовил из деревянной формочки для масла. Даже попытка спросить в магазине телеграфный ключ немедленно привлекла бы внимание шпиков.

2. Чтобы максимально уменьшить размеры аппарата, он отказался от выпрямителей и работал с переменным током. (Один из радиоспециалистов ГДР так прокомментировал качество этой рации: «Из-за переменного напряжения, подаваемого на анод, и ключа в цепи сетки передатчик должен был генерировать очень много высших гармоник. Звук, получавшийся в результате этого, по нынешним понятиям был бы совершенно неприемлемым. Более низкую стабильность частоты передатчика, пожалуй, трудно себе представить».) Однако маленькие размеры были важнее…

3. После каждого выхода в эфир передатчик разбирался до максимально возможных пределов. Благодаря этому его трудно было бы найти в случае неожиданной полицейской проверки, а кроме того, в таком состоянии передатчик в любой момент был готов к транспортировке. Клаузен хранил в различных местах и в различных квартирах заранее подготовленные шасси, на которых в считанные минуты можно было смонтировать недостающие детали, легко умещавшиеся в портфеле, и тем самым быстро подготовить передатчик к работе. Приемник был настолько малых размеров, что разбирать его не требовалось.

4. Длина волны, на которую был настроен передатчик, не оставалась постоянной: Макс попеременно работал то в диапазоне 39, то 41 метр.

5. Передачи велись всякий раз из другого района Токио. Кроме того, Макс часто разворачивал свою радиостанцию и на его окраинах, и в пригороде. Если шифровка была длинной — а однажды в течение одной-единственной ночи ему пришлось послать в эфир две тысячи слов, на что ушло два с половиной часа — радист прерывал сеанс и переезжал в другое место.

6. Выходы в эфир проводились в самое разное время суток.

По данным генерала Уиллоуби, в 1939 году Макс провел 60 сеансов связи, передав около 23 тысяч слов, в 1940 году — также 60 сеансов и 29 тысяч слов, в 1941 году — 21 сеанс и 13 тысяч слов (в этом году они работали до середины октября). Однако сам Клаузен вспоминает, что за эти годы он передавал ежегодно около 40 тысяч слов, и, конечно, радировать он начал не с 1939-го, а с 1935 года. Причем особенно много сообщений пришлось на 1941 год, когда было много срочной информации, а курьерская связь почти прекратилась.

Поначалу Зорге старался, чтобы члены группы как можно меньше знали друг друга. Теоретически он должен был быть единственным, кто имеет связь с остальными членами группы. Но это теоретически. А практически все было не совсем так.

Правда, совместных пикников и дружеских посиделок, как в Китае, они уже не устраивали. Но все же Рихарда знали все основные члены группы. Макса Клаузена тоже все знали, и он знал всех. Главных членов группы знал и Мияги. Рихард и Мияги приходили в дом к Вукеличу, благо его первая жена была посвящена в работу мужа и даже иной раз ему помогала. В 1940 году он во второй раз женился — на японке, — и тогда эти посещения прекратились. С рядовыми информаторами, правда, встречались только те, кто держал их на связи.

Сначала с японцами Рихард встречался в ресторанах. Но примерно с 1940 года это стало затруднительно, поскольку беседующие между собой японцы и иностранцы привлекали слишком большое внимание. Тогда Рихард стал встречаться с японцами у себя дома. Вот и получилось так, что в ядре резидентуры все знали всех.

Уиллоуби в своем исследовании выделил несколько правил конспирации, которые действовали в группе «Рамзай» (и не только там они действовали, а во всей советской разведке). Одни из них общеизвестны, другие мало кто знает. Приведем их все.

1. Профессиональная деятельность каждого члена разведгруппы не должна была вызывать никаких подозрений.

2. После каждого выхода в эфир исходный текст для кодирования менялся. (Несколько позже в наших резидентурах вообще ввели одноразовые шифроблокноты).