— Смотрите, дети! — сказал он. — Эту букву легко запомнить, она выглядит так, как будто кто казачка пляшет, и произносится: а… Тише вы там, ослы!.. Повторите: а… а… а…

— А… а… а… — хором закричали ученики первого отделения.

В их писке особенно выделялся голос Антека. Но учитель пока не обратил на него внимания.

Это огорчило мальчика и даже задело его самолюбие.

Учитель нарисовал другой знак.

— Эту букву еще легче запомнить — она похожа на крендель. Вы видели крендель?

— Войтек видел, а мы вроде нет… — сказал кто-то.

— Ну, так запомните, что крендель похож на эту букву, называется она: бе. Повторите: бе… бе… бе…

Хор подхватил: «бе… бе…» И на этот раз Антек действительно отличился: он сложил трубкой обе руки и заревел, как годовалый теленок.

В классе раздался взрыв смеха, а учитель затрясся от гнева.

— А ну! — крикнул он Антеку. — Вот ты какой, оказывается, удалец! Это тебе не хлев, а школа. Ведите-ка его сюда, я ему дам жару.

Мальчик остолбенел от удивления, — но не успел он опомниться, как двое самых сильных мальчиков под-хватили его под руки, вытащили на середину класса и положили.

Антек еще не понял толком, в чем дело, как на него посыпались удары, и он услышал наставление:

— А ты, бездельник, не реви, как теленок, не реви!

Наконец его отпустили. Мальчик отряхнулся, как собачонка, вылезшая из холодной воды, и пошел на свое место.

Учитель написал третью и четвертую буквы, дети повторили их хором, и затем начался экзамен.

Первым отвечал Антек.

— Как называется эта буква? — спросил учитель.

— А! — ответил мальчик.

— А вот эта, вторая?

Антек молчал.

— Эта буква называется: бе. Повтори, осел!

Антек продолжал молчать.

— Повтори, осел: бе!

— Дурак я, что ли! — пробормотал мальчик, твердо запомнивший, что в школе реветь теленком нельзя.

— Да ты, бездельник этакий, к тому же и упрям?

Поддать ему жару!

И снова те же мальчики подхватили его, растянули, а учитель всыпал ему такое же количество розог, на этот раз приговаривая:

— Не будь упрямцем! Не будь упрямцем!

Через четверть часа уже шли занятия в старшем отделении, а у младших началась перемена, и они от-правились на кухню. Там под присмотром хозяйки одни чистили картофель, другие таскали воду или корм для коров. За этими занятиями провели время до полудня.

Когда Антек вернулся домой, мать спросила его:

— Ну что, учился?

— Учился.

— Влетело тебе?

— Еще как! Два раза.

— За ученье?

— Нет, чтобы согреться.

— Это только для начала. А потом тебе будет попадать и за ученье, — утешала его мать.

Антек встревожился.

«Что поделаешь! — размышлял он. — Бить-то он бьет, но пусть хоть покажет, как делать мельницы!»

С этого дня ученики младшего отделения заучивали всё те же первые четыре буквы, а потом отправлялись на кухню или во двор помогать учителевой хозяйке. О мельницах и речи не было.

Однажды, когда мороз полегчал и сердце учителя тоже как будто оттаяло, он решил объяснить своим младшим питомцам пользу грамоты.

— Смотрите, дети, — сказал он, написав на доске слово «дом», — какое это мудрое дело — писать! Вот эти три значка такие маленькие и так мало места занимают, а значат они — «дом». Как взглянешь на это слово, так у тебя сразу же встает перед глазами все здание: двери, окна, сени, комнаты, печи, лавки, картины на стенах, — короче говоря, видишь дом со всем, что в нем находится.

Антек протирал глаза, вытягивал шею, вглядывался в написанное на доске слово, но дома так и не увидел. Он толкнул своего соседа и спросил:

— Ты-то видишь хату, про которую говорит учитель?

— Не вижу, — ответил сосед.

— Стало быть, это вранье? — сделал вывод Антек.

Учитель, услышав последнюю фразу, крикнул:

— Что вранье?

— Что будто на доске дом. А там только и есть немного мелу, а дома никакого не видать, — простодушно ответил Антек.

Учитель схватил его за ухо и вытащил на середину класса.

— Дать ему жару! — закричал он.

И снова повторилась с мельчайшими подробностями уже известная мальчику церемония.

Антек вернулся красный, заплаканный. Дома он не мог найти себе места, и мать снова спросила его:

— Влетело тебе?

— А вы, может, думаете, не влетело? — простонал мальчик.

— За ученье?

— Нет, не за ученье, а так, чтобы согреться.

Мать махнула рукой.

— Что ж, — сказала она после некоторого раздумья, — придется еще подождать, как-нибудь достанется тебе и за ученье.

А потом, подбрасывая дрова в печку, ворчала себе под нос:

— Так всегда со вдовами и сиротами на этом свете бывает! Дала бы я учителю полтинник, а не сорок грошей, он бы живо за мальчишку взялся. А так — только баловство одно.

Антек, услышав это, подумал:

«Ну, ежели это баловство, то что будет, когда он примется меня учить!»

К счастью или к несчастью, опасения мальчика оказались напрасными.

Однажды — это было через два месяца после поступления Антека в школу — пришел к его матери учитель и после обычных приветствий спросил:

— Ну как, хозяюшка, будет с вашим мальчиком? Дали вы за него сорок грошей, но это для начала, и вот пошел уже третий месяц, а я ни полгрошика не вижу. Так не годится. Платите хоть по сорок грошей, но каждый месяц.

А вдова в ответ:

— Где же я возьму, раз у меня их нет! Что ни заработаю, грош какой-нибудь, все идет в волость. Тряпку детишкам не на что купить.

Учитель поднялся со скамьи, надел шапку еще в комнате и ответил:

— Если так, то и Антеку нечего в школу ходить. Я даром руки свои утруждать не стану. Такое обучение, как у меня, беднякам не по карману.

Учитель ушел, а вдова, глядя ему вслед, думала:

«И то верно. Недаром же испокон веков только панские дети в школу и ходят. Где уж простому человеку на это денег набраться!»

Снова позвала она посоветоваться кума Анджея, и они принялись вдвоем экзаменовать мальчика.

— Чему же ты, постреленок, выучился за эти два месяца? — спросил его Анджей. — Мать-то отдала за тебя сорок грошей.

— Ох, отдала! — повторила вдова.

— Чему мне там было выучиться! — ответил мальчик. — Картошку чистят в школе так же, как дома, и свиньям корм так же задают. Только то, что я несколько раз учителю сапоги почистил. Так за это на мне одежку порвали этими… согреваниями.

— Ну, а из ученья ничего ты не понял?

— Чего там понимать! — отвечал Антек. — Когда вздумает он учить нас по-нашему, по-деревенски, — все врет. Напишет на доске какую-то закорючку и говорит, что это дом с комнатой, с сенями да картинами. А ведь глаза-то у меня есть: вижу я, что это не дом. А когда учит нас по-своему, по-школьному, то шут его поймет! Есть там несколько старших, что песни по-школьному поют, а младшие — спасибо, если хоть ругаться выучились!

— Поговори у меня еще, я тебе задам! — не утерпела мать.

— Ну, а хозяйством ты не надумал заняться? — спросил Анджей.

Антек поцеловал у него руку и сказал:

— Уж вы пошлите меня туда, где учат мельницы строить.

И мать и сосед, словно по команде, пожали плечами.

Злосчастная мельница, моловшая зерно на другом берегу Вислы, так запала в душу мальчика, что никакой силой ее оттуда нельзя было вырвать.

После долгих совещаний решено было ждать. Вот и ждали.

Шли неделя за неделей, месяц за месяцем. Мальчику сравнялось уже двенадцать лет, а помощь от него в хозяйстве все еще была невелика.

Он строгал свои палочки и даже вырезал из дерева всякие диковинные фигурки. И только когда у него ломался ножик, а мать не давала денег на новый, он нанимался к кому-нибудь на работу. То он ночами лошадей на лугу стерег, утопая в седом тумане и любуясь звездами; то водил волов на пашне; а то ходил в лес по ягоды или грибы и, набрав полную корзину, продавал ее за несколько грошей шинкарю[5] Мордке.

А дома у них все не ладилось. Хозяйство без мужика — что тело без души; а отец Антека, как известно, покоился уже несколько лет на том холме, откуда сквозь живую изгородь, усыпанную красными ягодами, глядят на деревню печальные кресты.

Вдова на пахоту нанимала работника, платила подать в волость, а уж на то немногое, что оставалось, кормилась с обоими детьми.

Вот и ели они изо дня в день пустую похлебку и картошку, иной раз кашу и клецки, реже — горох, а мясо — разве только на пасху.

Случалось, что и этого не было в доме. Тогда вдове незачем было топить печку, и она чинила сыновьям одежду. Маленький Войтек плакал, а Антек от скуки ловил в обеденную пору мух, а потом отправлялся во двор снова строгать свои лесенки, заборы, мельницы и фигурки святых. Надо сказать, что он начал вырезать и святых — правда, пока еще без лица и рук.

Наконец кум Анджей, верный друг осиротелой семьи, нашел Антеку место у кузнеца в соседней деревне. И вот в воскресенье он повел туда вдову и мальчика. Кузнец принял их хорошо. Он осмотрел руки и плечи Антека и, убедившись, что мальчик для своих лет достаточно силен, принял его в ученье с условием проработать в кузнице шесть лет без оплаты.

Страшно и тоскливо было мальчику глядеть, как его рыдающая мать и старый Анджей, простившись с ним и с кузнецом, скрылись за огородами на дороге, ведущей к дому. Но еще тоскливее стало позже, когда ему впервые в жизни пришлось ночевать под чужим кровом, в каком-то сарайчике, вместе с другими учениками кузнеца, которые за ужином съели его долю, а на сон грядущий дали ему несколько тумаков в залог будущей дружбы.

Но когда на следующее утро, поднявшись с рассветом, они отправились всей гурьбой в кузницу, когда развели огонь в горне и Антек принялся раздувать его пузатыми мехами, а остальные, запев вместе с мастером утреннюю молитву, начали ковать молотами раскаленное железо, в мальчике проснулась какая-то новая жизненная сила. Звон металла, мерные удары, песня, которой вторило лесное эхо, — все это опьянило мальчика. Казалось, в сердце его были натянуты какие-то струны, неведомые другим деревенским детям, и струны эти зазвучали только сегодня — под вздохи мехов и грохот молотов, в брызжущих из железа искрах.

Ах, какой отличный вышел бы из него кузнец! А может, и кое-что побольше… Но мальчик, хоть и страшно нравилась ему новая работа, думал по-прежнему о своих мельницах.

Кузнец, нынешний опекун Антека, был человек обыкновенный. Он ковал железо и пилил его — ни хорошо, ни плохо. Случалось, он до того избивал мальчиков, что они распухали. Но больше всего заботился о том, чтобы те не слишком быстро выучились ремеслу. А то еще вздумает такой молокосос, окончив ученье, тут же, под носом у своего мастера, обзавестись собственной кузницей и заставит его старательней работать…

Надобно знать, что у мастера была одна особенность.

На другом конце деревни жил большой приятель кузнеца — солтыс[6], который обычно трудился не покладая рук, но когда ему перепадало что-нибудь по службе, бросал все и отправлялся в корчму, куда путь лежал мимо кузницы. Бывало это раза два в неделю.

Возьмет заработанные на службе деньги и идет «под елку»[7], а по дороге, как бы невзначай, заглядывает в кузницу.