Помоги проекту - поделись книгой:
Выпил несколько глотков Кугушев, и больше пить не стал. А Лариону лишь бы помогли начать, потом он и в одиночку может. Короче, свалился прямо в рулевой рубке. Старик испугался. Что делать? Теплоход идет, мотор гудит, за кормой бурун тянется, берега плывут. Пришлось самому к штурвалу становиться. Крутить рулевое колесо — дело не такое уж хитрое. Гаврила Афанасьевич до кордона дорулил. А как скорость гасить, как причаливать — не знает.
Все рычаги перепробовал. Нашел нужный поздно: воткнулся в песок «Дозор», да так, что Кугушев чуть лбом стекло в рулевой рубке не вышиб. Хорошо, что еще не наскочил на острую скалу. Два мешка от толчка слетели в воду, распоролись об острый каменный гребень…
Посмеялись, вроде раздобрели, однако выпить мотористу так и не поднесли. Боялись, загубит трактор.
Становилось жарко. Мужчины расстегнули воротники. Матвей сорвал галстук, с наслаждением запустил в угол, выскочил из-за стола, тряхнул кистями рук, блеснул зубами — красавец и только!
— А ну, Рита, крутани вот эдакое! — энергично бросил пиджак в чьи-то руки.
Его поняли. Начали сдвигать столы к стене. Стулья, табуретки, скамейки — по углам, чтобы не мешали. И сразу образовался круг, в центре которого, решительно улыбаясь, стоял Матвей.
Вера сама выбрала пластинку, подала Рите. Игла зашипела, и невидимые музыканты ударили по струнам балалаек. Словно ветер по ущелью прошел. И было это так неожиданно после эстрадных песенок, что Артем удивленно вскинул голову, замер.
Он редко слышал балалайку. В городе этот инструмент искоренился, уступив место гитаре. Она полнее выражает чувства горожан. Наверное, услышь Артем балалайку в городе, не обратил бы внимания, а тут, в негромком наигрыше камаринской отметил что-то родственное, близкое этому дому, людям, лица которых сразу просветлели. Да и самому стало по-особенному светло и лихо.
Матвей выждал такт, повел плечами и поплыл по кругу. Глаза его сурово и весело подмигивали, и только твердые губы замерли в напряжении.
— Давай, давай, Матвеюшка! — кричали мужики, разомлев душой. Старички тоже кричали. В их остывающих глазах был свет.
Матвей, все убыстряя перестук каблуков, волчком прошелся по кругу, легко справляясь с большим телом. Щелкали каблуки, стонали красные половицы, звонко чокались недопитые стаканы на столе. Веселись, душа!
Вера смотрела на мужа восхищенно и ревниво, будто не ей, а пляске принадлежал Матвей, одной пляске, над которой она, Вера, не властна, никто не властен. Да, верно, и сам Матвей не волен остановиться. Неистраченная сила рвалась наружу, удаль требовала выхода и находила себя в пляске.
Дмитрий Иванович, склонившись к жене, шептал ей на ухо, улыбчиво кивал на Матвея. Наверное, ему нравилось. Жена слушала невнимательно, полностью захваченная пляской. Утвердительно кивала. В ее ласковых темных глазах сквозило восхищение.
«Здорово!», — думал Артем, дрожа от непонятного волнения. Раньше не любил плясок даже на хорошей сцене. Ему казалось, при всей отточенности движений, в пляске артистов — неискренность, что они всего лишь играют перед зрителями. Да и для зрителей эта пляска не более, как игра людей, одетых в давнишние одежды, которые никто не носит. Было время, да прошло, и теперь это несерьезно, как лубочные картинки.
А тут — другое. Матвей — плоть от плоти этих деревенских мужиков. Пляску затеял не ради показа, не ради заработка. Его русская душа этого просила ради удовольствия, и выкладывался он без остатка.
— От змей, от змей! — размягченно повторял Гаврила Афанасьевич и лез в круг обниматься с Матвеем. Его не пускали, не хотели, чтобы красота так быстро кончилась. Не часто они ее видят. И когда музыка смолкла, а игла зашипела по пустым бороздкам, Матвей разом остановился, тяжело дыша, с виноватой улыбкой на потном лице.
Поднялся шум, крики. Просили еще, совали в руку стакан водки, но Вера уже тут как тут: тянула за руку к дивану — отдохнуть, а скорее всего, ревновала к чужим глазам. Матвей покорился ей — большой, сильный, пахнущий крепким мужицким потом.
Артему стало душно, и он вышел во двор, где была ночь, глухая и теплая. В беседке одиноко вспыхивала красная звездочка сигареты. Он подошел и узнал Ивана.
Молча сел рядом. Ни о чем не спрашивая, глядел, как в светлом квадрате незатворенной им двери вились комары и мотыльки, привлеченные светом.
Иван оценил это понимающее молчанье, положил руку Артему на колено, как бы деля думы пополам.
В коридоре послышались шаги, и в дверях возник силуэт Риты. Она огляделась из-под руки, медленно пошла к беседке, вглядываясь во мрак.
— Фу, стыд какой, — произнесла капризным голосом. — Такие молодые, а сидите, как старики. Потанцевать не с кем.
— Я свое оттанцевал, — усмехнулся в темноте Иван.
Артем промолчал. Ему совестно было покидать лесничего. Однако Иван понял Артема. Понял и опередил:
— Вы танцуйте. А я — домой, — и ушел. Тоненько поскрипывала калитка — провожала.
Рита села на скамейку, и Артем уловил тонкий, завораживающий запах духов. Его плечо касалось ее плеча. Через рубашку чувствовал тепло упругого тела. Хорошо ему стало.
— Так и сидеть будем? — спросила Рита насмешливо.
— Знаешь, что-то не хочется в комнату идти. Там жарко.
Он хотел бы потанцевать с Ритой, но чужие глаза. Мужики станут подмигивать, женщины значительно перешептываться. Посмотрел в сторону озера, которое — даже невидимое — ощущалось рядом: дышало прохладой, чуть слышно ворошило прибрежную гальку. Луна, наконец, выползла из-за Громотухи, застряла в низких облаках, с трудом высветив расплывчатый желтоватый круг.
Рита поежилась.
— Проводи меня, Артюша.
Они шли вдоль берега, слабо очерченного песчаной полосой, еле проступающей во тьме. Черной живой стеной стояло над ними озеро без единого огонька на далеких берегах, и оттого казалось оно бесконечным.
Вышли к озеру, сами того не замечая, оставив в стороне улицу и дом Риты. Неведомая сила влекла их сюда, к огромному скопищу воды, и Артем понял, что он всегда думает об озере, как о живом организме, который может радоваться и сердиться, но всю таинственность которого не постиг и никогда не постигнет.
— Слушай, Рита, за что мы первый раз выпили? — вспомнился странный тост Матвея.
— За тех, кто не вернулся. Здесь так привыкли. Часто тонут. Ты на нашем кладбище ни разу не был? Там мало могилок. Да и то почти одни женские. Мужчины вон там… — протянула белеющую руку, указывая на озеро, в даль его. — Человека два-три за лето не ворачиваются. Вот и Володька мой где-то там…
Артем пожалел, что затеял этот разговор. В слабом озерном ветре ему почудился вздох бывшего помощника лесничего, который навсегда стал частицей озера.
— В твоем доме жил рыбак. И он — тоже, — шепотом сказала Рита.
— Мне говорили. Ты его знала?
— Видела. Высокий и очень худой. Рыжий, борода рыжая. Он на люди редко показывался. Наловит рыбы, продаст и снова уплывет. Улыбка у него была детская. Говорили, что добрый. Больше ничего не знаю.
— Страшно все-таки… Жил человек, потом не стало его, и никто не знает: где, почему, как. Был — и нету. Вот как этот камешек, — Артем нагнулся, поднял влажный кругляк, кинул, не глядя. Булькнуло, наверное, пошли круги, и снова загладилось.
— Здесь никого не находят. Старики говорят, вода такая, на дно тянет. Но люди не камушки, их-то не забывают…
— Дело не в этом. Страшно, когда исчезаешь незаметно. Будто камешек или травинка. Когда никто не знает причины.
Они набрели на деревянную лодку, вытащенную на берег. От нее пахло смолой и рыбой. Залезли в лодку, сели рядом на узкую скамейку, лицом к воде.
— Куда поплывем? — спросил Артем.
— Куда хочешь, только далеко-далеко… Мне всегда хочется уехать далеко, а куда — не знаю, — она тихо рассмеялась. — Во сне часто снится: еду, а никуда не приезжаю.
Рита помолчала, запела вполголоса.
Песня была, наверное, очень старая, и Ритин низкий, чуть надтреснутый голос навевал удивительную, сладкую печаль. Лицо Риты молочно проступало во тьме, глаза были глубоки, таинственны и бездонны, как песня.
Тихо струилась древняя женская печаль, такая же древняя, как горы, тайга, озеро между гор, которое кормит и поит живущих на его берегах людей и берет с них дорогой выкуп.
— Эту песню мама пела, — сказала Рита. — Она у меня очень красивая. Когда папы не стало, мы поехали на Украину. Там она вышла замуж за агронома. Толстый такой, лысый, а брови густые, черные, как у нашего Матвея Матвеевича. А я сюда вернулась. Володька мне письма писал, звал. Прилетела к нему, а он через две недели… — облизнула пересохшие губы.
— Как получилось?
— На учет зверя плавали в дальний конец. Плыли назад — северянка началась. Лесники говорят, давайте пристанем к берегу, переждем. Они к берегу повернули, а Володька не захотел. Ко мне торопился.
— Ты — хорошая…
— Почему? — смотрела на него, и Артем улавливал теплоту ее дыханья. Неожиданно для самого себя поцеловал ее в теплую, высветленную луной щеку.
— Не надо. Володя увидит — рассердится.
Она странно улыбалась, а может, так Артему показалось. Ночью все странно. Поднялась. Вылезла из лодки. Огладила юбку.
— Только, знаешь… не провожай меня. Ладно?
— Как хочешь, — пожал плечами Артем и услышал мягкий шелест песка под ее быстрыми шагами. Долго смотрел в плотную тьму деревьев и домов, куда ушла Рита. Ждал, когда засветится ее окно. Но оно не засветилось, потому что давно заглох трактор.
11
Народу возле клуба собралось много. Тут и обходчики, живущие в Полуденном, и лесники с кордонов, и рабочие с пилорамы — все тут. Дымили махоркой, в который раз перечитывали объявление о производственном собрании, неделю висящее на дверях, весело, возбужденно переговаривались.
Собрания мужики любили. И полуденские, и те, что издалека, приходили, приезжали, приплывали на собрание, как на праздник, одевшись во все новое. Не бывало, чтобы кто-то опоздал или вовсе не явился без всякой причины. Ведь на собрании можно услышать последние новости, поговорить о своих нуждах, которых всегда предостаточно, послушать других да и вообще посидеть всем вместе. Не так уж часто они видятся друг с другом. Лесники с кордонов, те и подавно рады случаю лишний день побыть в Полуденном, каком ни есть, а центре. Их, живущих круглый год в отдалении, как никого другого, тянет к людям.
Здесь же, в весело гудящей толпе, и Гаврила Афанасьевич. Лесная эмблема на фуражке начищена золой и горит огнем. Редко надеванный темно-синий плащ с ясными, начищенными же пуговицами, шуршит на нем, лицо старика светится радостью. Пристал с каким-то разговором к Ивану. Тот улыбается, но глаза озабочены. На кедровом питомнике коровы повалили забор из трухлявых жердей, изломали несколько саженцев, истоптали всходы — глядеть было больно. Он эти саженцы на горбу из тайги таскал вместе с землей, чтобы корни не высохли, а коровы их единым махом, хоть плачь. Тихон помог поправить забор, да надолго ли хватит. Если бы жерди были новые, но где их возьмешь. Их надо просить у Глухова, а он все тянет.
Стоял Иван с Кугушевым, слушал, что тот говорил, но слова лесника проходили мимо, душой Иван был там, на своем участке, и в глазах стояли сломанные стволики.
Появился Матвей, тоже озабоченный.
— Кончайте курить, давайте в зал, — говорил главный лесничий и подталкивал рабочих к дверям.
Мужики с готовностью потянулись в зал, но сесть норовили подальше от крохотной сцены со столом, накрытым красным. Устраивались на последних скамейках, в углах, где сумрачнее, а значит, поспокойнее. Шибко на виду быть стеснялись.
Артем тоже сел на последнюю скамейку, рядом с Анисимом, одетым в синюю косоворотку. По соседству с ними вертел кудлатой головой Ларион. Вид благостный, под хмельком уж. Подмигивал соседям, щерился — все ему нипочем.
В первом ряду устроился только Гаврила Афанасьевич. Рассудив, что оттуда и виднее, и слышнее. Мужики подсмеивались:
— Ты бы сразу в президиум!
Гаврила Афанасьевич оборачивался, шутливо грозил им пальцем и покидать своего места не думал.
Разговоры и смешки смолкли. К столу президиума шли Глухов, Матвей, Трофимыч, который на всех собраниях вел протоколы. Сели за стол, о чем-то посовещались между собой, и тогда поднялся Дмитрий Иванович.
— Так вот, товарищи, к чему наша безалаберность приводит, — Дмитрий Иванович помолчал, укоризненно оглядывая зал. — Могу порадовать: Зуев угробил трактор. Теперь будем сидеть без света.
— Как угробил? — спросили из задних рядов.
— Вечером напился, уснул. А в двигателе, оказывается, протекал масляный радиатор. И вот результат: полетели подшипники. Так, Матвей Матвеевич?
— Так, — качнул головой главный лесничий.
— Угробить трактор, оставить все село без света! Ведь это же вредительство! — продолжал Глухов, — Что теперь прикажете делать? Один пьет в рабочее время, другой по три дня на работу не ходит. Вот Спирин… Его на день в Ключи отпустили, а он три дня там пропадал.
— Тут другое, Дмитрий Иванович, — сказал Матвей. — Он за красками отпрашивался, а в Ключах их не оказалось. Полетел в город. Подвела погода.
— Краски красками, а обход три дня без надзора.
Глухов наклонился к Трофимычу и что-то зашептал ему на ухо. Тот сошел со сцены, переднюю пустую скамью отодвинул к сцене, отделив ее таким образом от зала. А когда поднялся на сцену, сказал:
— Зуев и Спирин, прошу выйти сюда!
Ларион шел к сцене, дурашливо улыбаясь. Перед тем, как сесть на скамью, он сдул с нее невидимую пыль. Сел задом к залу, чем вызвал веселый смех среди мужиков.
— Садитесь лицом к народу, — сурово сказал ему Дмитрий Иванович и с презрением отвернулся.
— Ладом садись, ладом, — крикнул Гаврила Афанасьевич Зуеву. — Пускай на тебя все посмотрят, какой ты есть. Бесстыжий! Счас мы с тебя и за муку, и за поросенка спросим!
Матвей недовольно махнул старику рукой, чтобы замолчал. Потому что смех уже слышался отовсюду, а разговор предстоял серьезный.
Анисим шел к скамье, не глядя на людей, ссутулился и даже, кажется, стал меньше ростом. Он сел рядом с Ларионом, опустив глаза к полу, судорожно расстегнул ворот, будто его мучило удушье. Артему стало его жалко.
— Кто желает сказать? — спросил Дмитрий Иванович, пытливо оглядывая зал. — Давайте не будем тянуть время. Света, сами понимаете, — покосился на притихшего Лариона, до которого тоже дошло, что дело серьезное, — света нет, дотемна надо кончить.
Тишина стояла мертвая, слышно было, как скрипит кончик карандаша Трофимыча, ведущего протокол.
— Будем молчать? Или вы считаете, Зуев и Спирин поступили правильно? Может, мы им благодарность объявим? Премию дадим?
Артем нашел глазами Ивана. Тот сидел впереди на два ряда, немного наискосок. Сбоку виднелась его острая скула. Надо было сесть с ним. С Иваном Артем себя чувствует смелее.
Глухов посмотрел на сидящего впереди Кугушева.
— Может, нам товарищ Кугушев выскажет свое мнение?
Сзади засмеялись.
— Ничего смешного не вижу, — укоризненно проговорил Дмитрий Иванович. — Решается судьба людей. Как мы решим с ними поступить, так и будет.
Гаврила Афанасьевич растерянно оглянулся и, пригнувшись, пошел к задним рядам.
— Ты куда? — остановил его Матвей.
— Я думал, может, не туда сел.
— Говорите с места, — досадливо поморщился Глухов.
— Дак че говорить-то? Оно, конечно, плохо, что Ларион загубил мотор. По пьяному делу че хошь загубишь. Вот взять мою муку…
— Речь не о муке, — перебил Матвей. — Речь о тракторе. Как ты предлагаешь поступить с Зуевым?
— Пускай ремонтирует. Сломал, дак исправляй сам.
Поделиться книгой: