Правая сторона

Только подумал о собаке, Норд добродушно взлаял на крыльце, словно здоровался.

Выскочил на крыльцо с тряпкой в руках, сердце заторопилось. Думал, идет Рита, но встретил Ивана.

Одет лесничий необычно. Вместо выгоревшей, прожженной у костров штормовки, в которой Артем привык его видеть, на нем черный костюм, треугольник белой рубашки разрезан галстуком. Иван слегка приволакивал ногами по привычке, хотя на ногах были не тяжелые сапоги, а начищенные до блеска полуботинки.

Иван, не поднимаясь на крыльцо, заглянул в желтый полумрак комнаты. Низкое вечернее солнце пробивало шторы неярким светом, отчего они казались еще наряднее.

— Еропла-ан… Уж не жениться ли собираешься? Прибарахлился вон. Шторы повесил.

— Да ну тебя, — смутился Артем.

— А что, невеста у нас есть. Чем плоха Рита? — и увидел, как отчаянно заалел его помощник. — А покраснел-то, покраснел… Угадал я, значит? А что, женись. Вот тогда ты у нас осядешь. Это уж точно.

Иван недовольно отогнал Норда, который обнюхивал его, как незнакомого, с некоторой настороженностью.

Артем заметил, что одежда на Иване сидит мешковато, и тот, видимо, мается в ней. Движения стеснены: ни сядь, где хочешь, ни прислонись. Он чуть было не присел на чурку, но тут же одумался и рассмеялся:

— Отвык, понимаешь, от костюма. В городе носил, все было нормально, а сейчас, как корова в хомуте.

— А куда так вырядился? — поинтересовался Артем.

— Как куда… К Матвею, то есть к его жене, — и поторопил: — Сворачивай все это да одевайся.

Артем знал, что у Веры, жены Матвея, день рождения. Главный лесничий об этом в конторе еще днем говорил. После обеда исчез, потом Артем видел, как Матвей ехал на телеге от магазина к своему дому. Одной рукой правил Карькой, другой придерживал что-то громоздкое, покрытое брезентом — видимо, продукты и водка. Матвей не пригласил Артема, и помощник лесничего нисколько не обиделся: значит, есть своя компания.

— Меня не приглашали, — сказал Артем, полагая, что Иван зовет его к Матвею на свой страх и риск.

Лесничий недоуменно поднял выгоревшие брови.

— Ты слышал, когда Матвей об этом говорил?

— Слышал.

— Ну, а чего? Пригласительных билетов у нас не раздают. У кого праздник — вся деревня валит без разбору…

Не без робости подходил Артем к дому Матвея. Из открытых окон неслись музыка и приглушенный говор многих людей. Возле калитки приотстал, пропуская вперед Ивана, и тот укоризненно покачал головой, видя такую его неуверенность.

Однако все оказалось проще. В кухне, где жарко полыхала печь, их приветливо встретила Вера — курносенькая толстушка, раскрасневшаяся, нарядная. Белое шелковое платье было ей узковато. В волосах, закрученных на затылке тугим узлом, белела ромашка.

— Кого тут за уши тянуть? — спросил Иван весело.

— Ой, спасибочко, спасибочко!..

Вера потащила гостей в комнату, где было сине от табака, пахло духами и нафталином.

Там вдоль стен, на диване, на заправленной клетчатым одеялом кровати, на скамьях и стульях чинно сидели гости. На двух сдвинутых посреди комнаты столах, накрытых белыми скатертями с кисточками, стояли запотелые водочные бутылки, на тарелках лежал нарезанный хлеб, огурцы, в блюдцах краснел винегрет.

И хотя со многими мужиками Артем виделся днем, они улыбались ему, а он им, и здоровались, смутно чувствуя, что на работе — это одно, а здесь все они одеты не по-рабочему, в чистые рубахи, и настроение у них совсем иное, а значит, и сами другие, новые, не те, что были днем.

На кровати сидело несколько очень седых старичков, в узкоплечих, будто детских пиджачках. Они теснились друг к другу, как бы понимая свою обособленность, о чем-то меж собой говорили глухими, будто из-под земли, голосами, покачивали белыми головами.

Матвей сидел среди мужиков, навеселе уже, красен, потен, в черном же, как Иван, костюме, вертел шеей, перехваченной узким галстуком.

— Ты где есть-то? — крикнула ему Вера. — Чего гостей не встречаешь? Я запарилась на кухне, помог бы!

— Не маленькие, не заблудятся, небось, — прогудел Матвей, пробираясь к двери. Подхватил под руки Ивана и Артема, потащил к скамье. Там подвинулись, дали место.

— Где твоя половина? — тихо спросил Ивана.

— А-а, — отмахнулся тот.

И тут Артем увидел Риту. Ее раньше загораживал Матвей. Она сидела на краю дивана в белой ажурной кофточке без рукавов, в серой юбке. Сбоку от нее, на лакированной фабричной тумбочке, гремела радиола, подрагивая в такт музыке зеленым глазом.

Перегнувшись через валик дивана, Рита перебирала на полке пластинки. Серая юбочка туго обтянула полные ноги выше колен, и Артем помимо воли уставился на них, мучительно стыдясь, и в то же время не в силах отвести глаз от круглых матово-белых коленок.

Рита угадала на себе пристальные глаза и, не оборачиваясь, одной рукой натягивала край юбки, но короткая юбочка не слушалась.

Артем отвел глаза, но все еще видел Риту, ощущал в душе что-то стыдное, молодое.

Матвей встал, спросил у всех сразу:

— Чего мы сидим по углам? Начинать пора.

На его голос прибежала Вера, решительно потянула мужа за воротник, тот склонился к ней, подставив ухо. Лицо Матвея стало виноватым.

— Ну, подождем, разве я против, — оправдывался он.

Вера вдруг отстранилась, прислушалась и побежала на кухню, где слышался перестук каблуков, громкие голоса. В комнату вошел Глухов в дорогой белой рубашке с запонками-камешками. Под руку он вел жену — полную черноволосую женщину в голубом платье с большим вырезом на груди.

Сзади их сопровождала Вера, держа в руках нарядную коробку, и Артем усовестился, что сам он ничего не догадался подарить.

— Прошу к столу! — широко разводя руки, приглашала Вера. Артем понял: ждали директора.

Мужики охотно задвигали табуретками, стульями, лавками, подсаживаясь к столу, удовлетворенно покрякивали. Артем сел с Иваном. Спина прямая, ладони в коленях, лицо постное. Седых старичков подводил сам Матвей, усаживал рядышком одного к другому, как детей.

Налиты рюмки, разложены вилки. Матвей построжел. В руке светился граненый стакан.

— У моей супруги, жены значит, день рожденья. Праздник у нас веселый, и мы повеселимся, как умеем, а первый тост, по нашему обычаю… — большим пальцем свободной руки показал за спину, но не на диван, а выше, в пространство, за стены и потолок.

Вера сидела между директором и его женой, что-то говорила им. Дмитрий Иванович понимающе слушал, кивал головой.

Седенький старичок с козлиной бородкой, сидящий справа от Артема, ткнул его кулачком в бок, показал на хозяина, все еще говорящего:

— Молодец, парень-то, наше блюдет.

— Ага, молодец, — согласился Артем, не понимая ничего, и встал, когда все встали, и выпил вместе со всеми, и помолчал, как все. Потом пили за Веру, и Артем, подняв рюмку, вздрогнул: с противоположной стороны стола его ласкали Ритины глаза, такие близкие, что он смутился.

Стало шумно и весело, все разом заговорили. Звякали вилки, запах тушеной с мясом картошки напоминал Артему родной дом. Мать часто готовила сыну его любимое блюдо. Легко Артему стало, и все нравились.

В это время на пороге появился Гаврила Афанасьевич. Рябое лицо светло и торжественно, щербатый рот сдержанно улыбается.

— Доброго здоровьичка, люди почтенные! — церемонно поклонился, поискал быстрыми глазами за столом. Нашел. — С днем рождения тебя, Верушка! — И, поймав на себе острый взгляд директора, объяснил, обращаясь сразу ко всем: — Думал в магазин, да Фроси где-то нет. А на кордоне все тихо, не беспокойтесь…

Хитер старик, хитер.

Кугушева потащили за стол, он для приличия упирался.

Штрафной стакан пил стоя, пил мучаясь. Дыханья не хватало, но Гаврила Афанасьевич терпел: люди смотрят.

Выпил, крякнул, вытер рот рукавом синей форменной куртки, наливаясь благодарностью ко всем, заговорил:

— Так вот, люди почтенные, выехал я, значит, с кордона, проехал свой обход, гляжу — лодка с нашей стороны шпарит. Думаю, отсеку ему путь, погляжу, кто такой. А он, змей, на «Вихре». Я со своей тарахтелкой разве угонюсь? Ушел.

— В какую сторону? — как бы между прочим поинтересовался Глухов, цепляя на вилку ломтик маринованного огурца.

— К Щучьему.

— Не Клубков? — задумался Матвей.

— Не знаю, Матвей Матвеич, — нараспев начал Кугушев, глядя, однако, на директора. — А только мне обидно стало. Ведь кто я? Охранник государственного зверя и леса, а мотор у меня — тьфу!

Гости хмуро молчали. У всех наболело: в заповеднике ни моторов хороших, ни бензина, но не ко времени разговор, не для веселого часа. Кончится праздник, тогда вспоминай свои беды. А пока хочется отвлечься.

— Будут у нас и моторы хорошие, и бензин, — негромко заговорил директор. — Все будет… Со временем.

— А браконьер — змей, — прослезился вдруг Гаврила Афанасьевич. — Он ить не ждет, он шастает.

— Дошастается, — уронил Иван.

Кугушев сел, наконец, стал есть винегрет. И тут Артема будто кто за язык потянул.

— Гаврила Афанасьевич, — сказал он громко. — Я у вас на солонце волчьи следы видел.

Все замолчали. Кугушев перестал жевать, тупо уставился на Артема. Спросил удивленно:

— Когда ты у меня был?

— Я его посылал тропу проверить, — торопливо проговорил Глухов, тяжело глядя на помощника лесничего.

— И что, волчьи следы?

— Волчьи! — с жаром начал Артем, не видя злого директорского взгляда и недоумевающего — Ивана. — Крупный такой след и длинный. Впереди два когтя.

— Только этого еще не хватало, — нахмурился Дмитрий Иванович. — Волков развели.

— Че брешешь! — лесник неприязненно покосился на Артема. — Откель они там, волки? Собачьи, поди, следы… Мой кобелишка наследил, а он со страху — волки.

— Слушай, Гаврила Афанасьевич, — строго посмотрел на него Иван. — Штрафовать тебя надо! Приказ забыл? Все собаки должны быть привязаны.

— Да он смиреный, — жалобно оправдывался Кугушев, каясь, что с собакой дал маху.

— Смиреный, пока сытый, — мрачно уточнил Матвей. — А с волками так: завтра же иди и выслеживай, — постучал пальцем по столу. — Я потом людей подошлю, перестреляют.

— Схожу, Матвей Матвеич, — заторопился лесник. — Завтра же пойду. А людей мне зачем? Волков я не бивал, че ли?

— Кобеля я у тебя в последний раз что-то не видел, — не отставал Иван. — Или он у тебя в то время тайговал?

Совсем бы туго пришлось старику, да в дверях вдруг появился Ларион. Стоит, покачивается, за косяк держится.

— Они тут выпивают, а я имя свет гони, да?

— Ты чего трактор бросил? — спросил Матвей.

— А я не бросил, он работает. Огонек-то, вишь, светит, — нетвердой рукой показал на горящую лампочку под потолком.

— Ох, Зуев… — покачал головой директор.

— А че, Зуев не человек? У всех праздник, а я…

— Пьян ить. Нехорошо, — наставительно сказал Гаврила Афанасьевич, поглядывая опять же на Глухова, словно тот должен оценить его рассудительность.

— А ты меня поил?

— А то нет, змей. Вспомни-ка.

За столом рассмеялись, припомнив недавнюю историю.

Купил Кугушев в Ключах четыре мешка пшеничной муки. От магазина до припаромка уговорил подвезти случайного шофера. Сел на мешки возле берега, стал ждать, не подвернется ли попутный катер. Долго ждал. Как назло — никого нет. Рейсовый теплоходик ушел час назад, леспромхозовский — где-то в верховьях. Чистое озеро, ни одного суденышка не увидишь.

Надежду было потерял, да из-за райпотребсоюзовских барж вывернулся «Дозор» и — к припаромку. Обрадовался Гаврила Афанасьевич, но, как оказалось, раньше времени. Метра два «Дозор» до берега не дошел, застопорил мотор. «Ты чего?» — закричал Кугушев маячившему у штурвала Лариону. А моторист вышел из рубки на палубу, в воду смотрит, в затылке чешет: «Не могу ближе. Тут камни». — «Да откель там камни? Сроду все причаливают!» — «У меня осадка большая, только заправился. Если бутылку посулишь, рискну». — «Шут с ей», — плюнул Кугушев.

Причалил Ларион, камни не помешали. Трап сбросил. Да так, что по нему и без мешка не поднимешься: круто, косо. Покряхтел лесник, попробовал — страшно, того и гляди, в воду загремишь.

«Ты бы подсобил, Ларион». — «За пару мешков — бутылка. Сам перетаскаю».

Делать нечего. Согласился. И пока Ларион таскал мешки, сбегал в магазин, взял две бутылки мотористу, одну себе — с горя.

Отчалили, поплыли. Ларион откупорил одну:

«Ну, давай, дед, врежем».

Испугался Гаврила Афанасьевич. Напьется моторист, и тогда уж не про муку думать придется, а как бы живому до дому добраться.

«Нет, Ларион, ты сам выпей маленько, а я не буду. Че-то болею нонче. Даже не проси».

«Ну, ты хоть самую малость со мной. Один-то я не могу ее».

«Разве уж малость…»