Помоги проекту - поделись книгой:
Франсевилль — утопический островок счастья на территории буржуазной Америки, свободное государство, живущее по законам справедливости.
Основное внимание здесь уделено созданию наилучших условий для «гигиены тела и духа». Подробно рассказано об архитектуре, планировке, внутреннем распорядке и санитарных правилах, которым должны следовать жители города.
Мог ли Саразен ограничиться «гигиеническими» реформами? Сама жизнь натолкнула бы его на социальные преобразования, о которых мечтали социалисты-утописты. Но авторы об этом умалчивают, учитывая, возможно, цензурные трудности, а также требования Этцеля, не желавшего «дразнить гусей».
Куда детальнее обрисован Штальштадт, построенный человеконенавистником Шульце, которому удалось отсудить половину наследства бегумы и стать крупнейшим заводчиком-фабрикантом пушек.
Исследователи творчества Жюля Верна не раз высказывали предположение, что в образе Шульце изображен основатель «династии пушечных королей» Альфред Крупп, чьи заводы на протяжении многих десятилетий снабжали оружием германскую армию.
Предположение подтвердилось: Груссе, уступив Этцелю рукопись «Наследства Ланжеволя», взялся также снабдить его документальными фотографиями военных заводов Круппа. Затем на основе этих фотографий художник Леон Бенетт выполнил иллюстрации к роману.
С точки зрения Шульце, затея доктора Саразена построить идеальный город «противоречила самому закону эволюции, который обрекал латинскую расу на вырождение, на полное подчинение саксонской расе, а в дальнейшем на полное исчезновение с лица земли…
Впрочем, этот поединок в программе профессора Шульце отнюдь не стоял на первом месте: он только дополнял его другие, гораздо более обширные планы об истреблении всех народов, которые не захотят слиться с германской расой и посвятить себя служению фатерланду».
Как знакома нам эта гнусная фашистская фразеология, распространявшаяся в Пруссии задолго до Гитлера!
Желая уничтожить свободный Франсевилль, герр Шульце строит в сорока километрах от его стен бастион смерти — город Штальштадт с крупнейшими в мире военными заводами, где отливаются артиллерийские орудия всех образцов и всех калибров для Старого и Нового Света, но в первую очередь для Германии.
«Строжайшее разделение труда было доведено на заводах Шульце до последней степени совершенства и сжимало каждого в своих тисках». Производственные операции, за ходом которых наблюдают надсмотрщики с хронометрами в руках, выполняются с точностью до одной десятой секунды. «Железная дисциплина, привычка, приобретенная опытом, и ритмическая согласованность всех движений совершали это чудо». «От такого каторжного труда самый здоровый человек в какие-нибудь десять лет приходит в полную негодность».
И здесь правильно уловлена и доведена до логического конца наметившаяся в то время тенденция — «усовершенствовать» с помощью научных методов потогонную систему эксплуатации рабочих. Такие «образцовые» капиталистические предприятия рекламировались уже в начале XX века.
Штальштадт рассматривается профессором Шульце как подходящий плацдарм для завоевания мирового господства: «Вот мы уже устроились в самом сердце Америки. Дайте нам один-два острова недалеко от Японии, и вы увидите, как мы зашагаем по всему свету!»
Но злодейские замыслы Шульце вовремя разгаданы Марселем Брукманом, молодым инженером-эльзасцем, который предупреждает друзей о грозящей опасности.
В образе Марселя Брукмана олицетворена активная действенная роль молодого поколения, призванного воплотить в жизнь благородные идеи Саразена и построить светлое будущее.
Наведенная на Франсевилль гигантская дальнобойная пушка произвела первый и последний выстрел. На этот раз Шульце просчитался: снаряд-ракета, начиненный ядовитым газом, вырвался из жерла орудия с такой неимоверной скоростью — десять километров в секунду, — что превратился «в вечно движущееся тело, обреченное носиться в межпланетном пространстве в качестве постоянного спутника нашей планеты».
Поднявший меч от меча и погибнет! Ядовитый газ, предназначенный для свободных тружеников Франсевилля, погубил самого же Шульце.
В лаборатории произошел взрыв. «Внезапно освободившаяся жидкая углекислота немедленно обратилась в газ и катастрофически снизила температуру окружающего воздуха… Герр Шульце, застигнутый внезапной смертью, мгновенно превратился в ледяного истукана».
И как только пресеклась его деспотическая воля, в Штальштадте сразу же замерла жизнь: надсмотрщики и стражники покинули свои посты, слуги разбежались, рабочие остановили машины и вырвались на свободу.
Собираясь превратить опустевший Штальштадт в арсенал для обороны Франсевилля, доктор Саразен заявляет: «Но если мы будем самыми сильными, мы постараемся в то же время быть и самыми справедливыми и научим наших соседей любить мир и справедливость».
В развязке романа ярче всего выразилась непоколебимая вера обоих писателей в грядущее торжество Разума и Прогресса.
Критики всегда восхищались этим романом, соединяющим научную фантастику с высокими гражданскими чувствами.
Во время первой мировой войны этот роман Жюля Верна был объявлен пророческим произведением: в изобретенной Шульце дальнобойной пушке усматривался прообраз «Большой Берты», из которой немцы обстреливали Париж.
В годы второй мировой войны французские патриоты, участники Сопротивления, усиленно распространяли «Пятьсот миллионов бегумы», как действенное орудие пропаганды в борьбе с фашистскими оккупантами.
Теперь доказано, что Паскалю Груссе, опытному политику, коммунару-социалисту принадлежит разработка идейной основы и сюжетных положений этого пророческого романа.
6
Соавторство Андре Лори зафиксировано самим Жюлем Верном в одном-единственном произведении — «Найденыше с погибшей «Цинтии» (1885).
Легко догадаться, что наибольшая доля участия в работе над книгой принадлежала Андре Лори, а Жюлю Верну — лишь общая редактура и «доводка» глав, связанных с географическими открытиями. Зная интересы и творческую манеру того и другого писателя, можно сказать с уверенностью, что история происхождения Эрика, рассуждения о его «кельтской внешности», описание обстановки, в которой он вырос и воспитывался, интриги злодея, похитившего его у родителей, огромное состояние, обладателем которого он становится в последней главе, — все это близко по духу приключенческим романам Андре Лори и в тех или иных вариантах повторяется в его книгах.
Самая значительная и интересная часть повествования — плавание «Аляски» по следам Норденшельда и географический подвиг, совершенный Эриком, проделавшим в одну навигацию кругосветный рейс в полярных водах России и Америки, — разработана, по-видимому, Жюлем Верном или при его ближайшем участии.
Чтобы оценить смелость замысла, надо знать, что же было в действительности.
На протяжении нескольких столетий мореплаватели безуспешно пытались найти кратчайший путь из Атлантического в Тихий океан. Обычные маршруты — мимо мыса Доброй Надежды или в обход мыса Горн — сильно затрудняли торговые связи с восточными странами, делая морские путешествия длительными и опасными.
Первый, кому удалось пройти Северным морским путем, — был выдающийся шведский географ и исследователь Арктики Адольф Эрик Норденшельд. Он вышел из Гетеборга 21 июля 1878 года на хорошо оснащенном китобойном судне «Вега», 19 августа достиг мыса Челюскина, самой северной оконечности Азии, и таким образом успешно решил первую часть задачи: до этих мест не добирался из Атлантики ни один корабль. Дальше «Вега» прошла к Новосибирским островам, потом достигла Колючинской губы и вынуждена была остановиться на зимовку у мыса Сердце-Камень, в каких-нибудь двухстах километрах от Берингова пролива, то есть у самой цели путешествия.
Невдалеке от места стоянки «Веги» находились чукотские стойбища. С гостеприимными чукчами поддерживались дружеские отношения. Норденшельд не уставал восхищаться их исключительной честностью, прямодушием, отзывчивостью. Один из чукчей — оленевод Василий Менка — взялся доставить письма с «Веги» иркутскому губернатору, который, в свою очередь, должен был переслать их в Стокгольм. Письма прибыли в Иркутск только 10 мая 1879 года, а тем временем в Швеции снаряжалась спасательная экспедиция.
18 июля «Вега» наконец освободилась из ледового плена и уже 20-го вошла в Берингов пролив. В начале сентября Норденшельд прибыл в Японию, завершив свое великое предприятие.
Практическое же освоение Северного морского пути началось только при Советской власти. Современная навигационная техника сделала его не только постоянно действующим, но и рентабельным. За несколько десятилетий вдоль трассы выросли портовые города.
Что касается Северо-Западного пути — из Тихого океана в Атлантический, — то он был пройден значительно раньше английским полярным мореплавателем Мак Клюром. Однако большую часть пути Мак Клюр проделал по льду на санях. Только Амундсену в 1903-1906 годах удалось преодолеть Северо-Западный проход на корабле. Но практического значения этот маршрут не имеет, так как проливы почти всегда забиты тяжелыми льдами.
В романе «Найденыш с погибшей «Цинтии» правда переплетается с вымыслом, фантазия — с реальными фактами.
Эрик неожиданно узнает, что человек, который мог бы сообщить сведения о его семье, находится среди экипажа «Веги», пропавшей без вести где-то в арктических морях. Юноша попадает на борт «Аляски», отправленной на поиски Норденшельда, и в критический момент заменяет капитана.
Великолепное оснащение «Аляски» превосходило возможности полярной навигации того времени. Здесь продумана каждая деталь: стальной таран, электрический прожектор, запасы мощной взрывчатки для предотвращения ледяных заторов, топки, приспособленные для моржового и тюленьего жира взамен угля, и так далее.
Но самое удивительное — маршрут «Аляски». Покинув Стокгольм, она пересекла Атлантический океан, вошла в Баффинов залив, оставила позади проливы американской Арктики и неподалеку от входа в Берингов пролив встретила зимовщиков с «Веги». Так был пройден Северо-Западный морской путь.
Из Берингова пролива «Аляска» вошла в Восточно-Сибирское море, взяла курс на запад — вдоль берегов Сибири, обогнула мыс Челюскина и вернулась в Стокгольм, повторив в обратном направлении маршрут Норденшельда. Так был пройден Северо-Восточный морской путь.
Авторы заставили своего героя выполнить фантастически трудное дело. Первое в мире кругосветное плавание в полярных водах было совершено двадцатидвухлетним капитаном за семь месяцев и четыре дня.
История экспедиции Норденшельда естественно вплетается в сюжет. И хотя сам он не выведен в качестве действующего лица, но по сути является одним из героев. Образ шведского ученого незримо присутствует на страницах романа и вдохновляет Эрика.
Из книги Норденшельда «Плавание на «Веге» авторы почерпнули достоверные сведения о природе русской Арктики и все необходимые фактические данные о зимовке у мыса Сердце-Камень. В романе много говорится о перспективах освоения Северного морского пути, который позволит установить регулярное сообщение с Сибирью. Этот прогноз оказался безошибочным. Приводятся и трогательные подробности сердечного отношения к невольным гостям и радушия чукчей, о которых на Западе почти ничего не было известно.
«Найденыш с погибшей «Цинтии» — один из немногих романов в серии «Необыкновенных путешествий», где действие частично происходит на территории России. Поскольку авторы пользовались надежным источником, в описаниях природы и обитателей русской Арктики не допущено никаких грубых ошибок. Привлекает искренняя симпатия Жюля Верна и Андре Лори к народам Крайнего Севера, восхищение авторов природными богатствами Сибири и правильное понимание ее великого будущего.
Несмотря на небольшой объем, «Найденыш с погибшей «Цинтии» — роман очень содержательный. Он является одновременно и нравоописательным (жизнь Эрика в рыбацком поселке Нороэ и в Стокгольме), и приключенческо-географическим (поиски семьи Эрика и плавание «Аляски»), и научно-фантастическим, что особенно интересно.
В серии Жюля Верна есть несколько романов, основанных на воображаемых географических открытиях («Пять недель на воздушном шаре», «Путешествие и приключения капитана Гаттераса», «Ледяной сфинкс» и другие). К такого рода романам относится и «Найденыш с погибшей «Цинтии».
Образ Эрика покоряет читателя с первых же страниц. Он наделен сильным, мужественным характером, который раскрывается в действии и закаляется в борьбе с суровыми испытаниями. Эрик вырастает на наших глазах, проходит большую жизненную школу, превращается в настоящего героя.
Все симпатии авторов на стороне людей из народа, воспитавших Эрика.
Маастер Герсебом и матушка Катрина, самоотверженный учитель Маляриус, Отто и Ванда воплощают в себе самые лучшие человеческие качества. И не случайно чванливой и избалованной столичной барышне Кайсе так резко противопоставлена скромная и умная деревенская девушка Ванда.
Надо обратить внимание и на то, как тщательно продуман во всех деталях и как хорошо построен этот роман. Здесь нет лишних эпизодов. Темп действия нарастает с каждой главой.
Все злоключения, выпавшие на долю Эрика и его друзей, в конечном счете являются следствием преступных действий бывшего работорговца из Южной Каролины Ноя Джонса и матроса Патрика О'Доногана, ставшего послушным орудием в руках преступника.
Благородные чувства, честность, бесстрашие, упорство в достижении цели помогают Эрику одержать победу над силами зла. Ной Джонс сам же и становится жертвой своих коварных интриг.
Как бы давно ни было совершено преступление, какими бы предосторожностями оно ни было обставлено, рано или поздно тайное станет явным и справедливость восторжествует — такая мысль вытекает из самого замысла романа.
7
«Найденыш с погибшей «Цинтии» немало способствовал популярности Андре Лори, тогда еще только начавшего завоевывать репутацию в новой для него области творчества. Возможно, в его совместном выступлении с маститым Жюлем Верном был заинтересован Этцель, желавший привлечь внимание к одаренному беллетристу, на которого он возлагал надежды. Как бы то ни было, из всех романов, подписанных именем Андре Лори, «Найденыш с погибшей «Цинтии», несомненно, лучший. И вместе с тем по оригинальности научно-фантастического замысла и литературным достоинствам он далеко не последний в серии «Необыкновенных путешествий».
Паскаль Груссе, как один из организаторов Парижской коммуны и политический публицист, вошел в историю; как писатель Андре Лори, он давно и прочно забыт. До сих пор переиздается только роман, выпущенный им совместно с Жюлем Верном. Недавно установленные факты неоднократного сотрудничества Груссе-Лори с великим фантастом заставили исследователей заинтересоваться его более чем странной литературной судьбой. Если бы не существовало Паскаля Груссе, а писатель Андре Лори проявил бы себя только как соавтор Жюля Верна, то и этого было бы достаточно, чтобы он вошел на правах классика в историю французской юношеской литературы.
Писательская деятельность Андре Лори проходила под флагом Жюля Верна, сплетаясь невидимыми нитями с его могучим творчеством. «Пятьсот миллионов бегумы», «Южная звезда» и «Найденыш с погибшей «Цинтии» — романы, которыми увлекались и продолжают увлекаться поколения молодых читателей.
24 марта 1905 года Жюля Верна не стало. В траурном номере «Журнала воспитания и развлечения» Андре Лори так оценил его творческий подвиг:
«И до него были писатели, начиная от Свифта и кончая Эдгаром По, которые вводили науку в роман, но использовали ее главным образом в сатирических целях. Еще ни один писатель до Жюля Верна не делал из науки основы монументального произведения, посвященного изучению Земли и Вселенной, промышленного прогресса, результатов, достигнутых человеческим знанием, и предстоящих завоеваний. Благодаря исключительному разнообразию подробностей и деталей, гармонии замысла и выполнения его романы составляют единый и целостный ансамбль, и их распространение на всех языках земного шара еще при жизни автора делает его труд еще более удивительным и плодотворным».
Из отзывов современников — это самая содержательная и глубокая оценка «Необыкновенных путешествий». Принадлежит она человеку, внесшему в циклопическую постройку, воздвигнутую большим писателем, и свою частицу труда.
ПЯТЬСОТ МИЛЛИОНОВ БЕГУМЫ
МЫ ЗНАКОМИМСЯ С МИСТЕРОМ ШАРПОМ
— А хорошо работают английские газеты! — воскликнул доктор, откидываясь на спинку глубокого кожаного кресла.
У доктора вошло в привычку разговаривать с самим собой, — это было для него своего рода отдыхом.
Доктору Саразену минуло пятьдесят лет. Его ясные живые глаза на тонко очерченном лице серьезно и в то же время приветливо смотрели из-за очков в стальной оправе. Всякому, увидавшему это лицо, невольно хотелось сказать: какой хороший человек!
Несмотря на ранний час, доктор уже был во фраке с белым галстуком, и щеки его были гладко выбриты.
В комнате, где он сидел, в большом номере гостиницы в Брайтоне, всюду были разбросаны газеты: «Таймс», «Дейли телеграф», «Дейли ньюс» лежали на столе, на креслах и даже на полу, на ковре. Часы только что пробили десять, а доктор уже успел осмотреть город, побывать в больнице и, возвратившись к себе в номер, прочесть в нескольких крупных лондонских газетах подробный отчет о своем докладе, с которым он два дня тому назад выступал на международном гигиеническом конгрессе. Темой этого доклада было его изобретение — счетчик кровяных шариков.
Перед доктором на подносе, покрытом белой салфеткой, дымилась чашка горячего чая, а рядом на тарелке лежала только что снятая со сковородки котлетка и поджаренные гренки, которые с таким искусством приготовляют английские стряпухи из специальных маленьких хлебцев, выпекаемых английскими булочниками.
— Да, — повторил доктор Саразен, — газеты Великобритании работают превосходно, ничего не скажешь. Речь вице-президента, ответ доктора Чиконья из Неаполя, изложение моего доклада — все схвачено на лету, прямо-таки сфотографировано. Вот оно: «Слово предоставляется доктору Саразену из Дуэ. Уважаемый член конгресса делает свой доклад на французском языке. Прежде чем приступить к докладу, он обращается к аудитории со следующими словами: «Прошу извинения у моих слушателей за то, что я разрешаю себе эту вольность, но вам, вне всяких сомнений, будет легче понять мой язык, чем мне изъясняться по-английски…» И дальше пять столбцов петитом — изложение моего доклада. Трудно сказать, какой отчет лучше: «Таймса» или «Дейли телеграф». Точность и четкость удивительные!
В то время как доктор предавался этим размышлениям, в дверь постучали, и на пороге появился старший коридорный, который в своем безупречном черном фраке выглядел по меньшей мере церемониймейстером. Он осведомился, можно ли видеть «монсью», и подал ему визитную карточку. Англичане полагают своим долгом величать французов «монсью», так же как у них считается правилом вежливости называть всякого итальянца «синьор», а немца «герр». Возможно, они и правы, так как эта условность имеет одно несомненное преимущество: сразу определяет национальность данного лица.
Доктор Саразен, крайне удивленный, что в этом городе, где у него не было ни одной знакомой души, кто-то явился к нему с визитом, взял с подноса визитную карточку и с еще большим удивлением прочел следующее:
Мистер Шарп — стряпчий
93, Саутгемптон-роу, Лондон.
Он знал, что стряпчий соответствует французскому «поверенному», или, вернее, профессиональному законнику смешанного типа, представляющему собой нечто среднее между поверенным, нотариусом и адвокатом.
«Какого черта надо от меня этому господину Шарпу? — подумал доктор Саразен. — Может, я, сам того не зная, уже впутался в какое-нибудь грязное дело?»
— Вы уверены, что это ко мне? — спросил он.
— О да, монсью, несомненно.
— Ну что ж, просите.
Церемониймейстер распахнул дверь и пропустил в комнату весьма странного субъекта, которого доктор с первого взгляда мысленно окрестил «мертвой головой». Это был еще не старый человек с маленькими серыми, пронизывающими насквозь глазками, с тонкими, словно высохшими губами, которые, раздвигаясь, обнажали ряд длинных белых зубов; впалые щеки, обтянутые пергаментной кожей, и землисто-серый цвет лица придавали ему сходство с египетской мумией, и все вместе взятое как нельзя более соответствовало определению доктора. Его тощая фигура с головы до пят исчезала под широким клетчатым, похожим на балахон пальто. В руке он держал дорожный саквояж из лакированной кожи.
Войдя в комнату, он быстро поклонился, поставил на пол свой саквояж и цилиндр и, усевшись без приглашения, отрекомендовался.
— Уильям-Генри Шарп младший, компаньон фирмы «Биллоус, Грин, Шарп и К°». Я имею честь видеть доктора Саразена?
— Да, сударь.
— Франсуа Саразен, не так ли?
— Вот именно.
Поделиться книгой: