Олимпионик из Ольвии

— Это припортовые склады, где ольвийские купцы хранят свои товары. Там же мастерские, которые занимаются ремонтом кораблей. А вон то большое строение слева с серой крышей — видишь? — это склад дядюшки Фокрита. Он свозит туда со всей хоры[90] зерно, кожи, воск, мёд, а оттуда всё это забирают у него купцы, которые приплывают из Эллады. Он даже у скифов кое-что для них покупает…

— Я знаю, — сказал Плавт. — Мне отец, пока мы ехали сюда, рассказывал немного о дядюшке Фокрите.

— Ну вот, — сказал Тимон, — самое интересное в Ольвии ты увидел. Будет о чём рассказывать дома. Пора возвращаться.

— Ой! Смотри! — встрепенулся вдруг Плавт. — Что это там внизу?

Вдали, справа, со стороны Понта Эвксинского, стремительно нёсся по лиману с убранным парусом узкий и длинный, похожий на хищную щуку с поднятым кверху хвостом, корабль. Его двадцать пар вёсел опускались и поднимались с удивительной слаженностью. Можно было подумать, что всеми ими двигает какой-то один таинственный механизм.

— Это та самая унирема, которую построил для Ольвии Спифон. Тот, чей бюст мы видели в Теменосе, — напомнил Тимон.

* * *

Началось лето, навигация в Элладе и её колониях была в разгаре, и в порту Ольвии, как всегда в эту пору, было людно и шумно. Теперь каждый день там кипела с утра до вечера работа.

У длинного берегового причала стояли три корабля. Корабли пришли издалека, два из Аттики, один из Милета.

С первого, нос которого украшала устрашающего вида голова какого-то морского чудища, несколько рабов сносили по сходням на берег большие порожние амфоры и перетаскивали их в один из складов. Руководил разгрузкой надсмотрщик с длинной плетью и зычным голосом. Этот голос был слышен во всех уголках порта.

Тут же, неподалёку, сбившись в тесную кучку, топтались с обречённым видом десятка два высоких светловолосых мужчин. Вся одежда на них состояла из рваных набедренных повязок. Некоторые и вовсе были голыми. Это были пленники, которых скифы пригнали в Ольвию для продажи в рабство. Пленники молчали и лишь угрюмо озирались по сторонам.

Вокруг пленников деловито похаживали два поджарых грека с торчащими вперёд чёрными бородами. У них под ногами вертелся старый низенький скиф, одетый, несмотря на жару, в кожаные штаны и безрукавку. На его голове красовалась грязная островерхая войлочная шапочка. Греки придирчиво осматривали со всех сторон пленников, щупали их мышцы, животы и даже открывали некоторым рты. Скиф же суетился, заискивающе заглядывал грекам в глаза и каркающим голосом нахваливал свой товар. Тут же сидели на земле несколько скифов помоложе со свисавшими с поясов короткими кривыми мечами. Все они тоже были одеты в кожаные штаны и войлочные шапки.

Пленников продавали по одному, поштучно. Если сделка состоялась, старый скиф тыкал в проданного пленника пальцем, что-то выкрикивал, вскакивали два молодых скифа, хватали несчастного за руки и волокли на корабль. Там его принимали греки, надевали ему на ноги колодки и отправляли в трюм.

Когда торг подходил к концу, один из пленников, едва оказавшись на корабле, неожиданно для всех вскочил на борт и, что-то выкрикнув, бросился в воду. Опешившие греки суетливо забегали по кораблю, подняли крик, но спасать бедолагу не стали. По всему было видно, что никто из греческих моряков не умел плавать. Скифы — тем более.

Тотчас между греками и скифами разгорелся спор. Греки требовали вернуть им уплаченные за утопленника деньги, скифы стояли на том, что пленника они препроводили на корабль целым и невредимым, а всё дальнейшее их не касается. В конце концов, скифам пришлось все же пойти на попятную, а то греки отказывались покупать оставшихся шестерых пленников. После этого торг продолжился дальше.

На третьем корабле слышался стук топоров и молотков да повизгивание пилы. Там обнаружились какие-то неполадки, и команда общими усилиями спешно устраняла их перед выходом в море.

Ещё один корабль, дожидаясь своей очереди стать у причала, покачивался на мелкой зыби несколько поодаль от берега.

По всему порту, будто в потревоженном муравейнике, сновали и копошились люди. Кто-то чинил прохудившуюся за зиму крышу. Кто-то ладил рассохшуюся дверь склада. Одни прибирали и сжигали накопившийся мусор. Другие проверяли и очищали от грязи и пыли тару: пифосы и амфоры. Третьи разбирали сваленные кое-как при выгрузке с корабля амфоры с оливковым маслом и теперь не спеша сортировали их и расставляли аккуратными рядами.

В тот день Фокрит с Тимоном тоже были с утра в порту. Фокрит осмотрел складские помещения и проверил готовность тары к приёму нового урожая. Осмотром остался доволен, — два раба, которые, можно сказать, тут дневали и ночевали, поддерживали на складе идеальный порядок и чистоту.

Несколько раз Фокрит выходил на берег лимана и озабоченно всматривался вдаль, в сторону Понта.

— Дядюшка Фокрит, кого ты там высматриваешь? — полюбопытствовал Тимон.

— Должен бы корабль из Афин прийти. А его всё нет и нет. Как бы чего не стряслось в пути…

В полдень, в который раз побывав на берегу, Фокрит вернулся повеселевшим.

— Слава Аполлону Дельфинию! Наконец он показался! Это «Гелиос». Я издали узнал его по нарисованному на парусе большому золотистому кругу[91]. Интересно бы знать, привёз он то, что я заказывал?

С этой минуты Фокрита ничего не интересовало, кроме приближавшегося судна. Когда «Гелиос» приткнулся к причалу, первым на его борт поднялся Фокрит. На берег он возвратился с рослым, костлявым, сурового вида мужчиной лет пятидесяти, горбоносым и рыжеволосым.

— Это Лемох. Важный афинский купец, — отведя Тимона в сторонку, шепнул ему на ухо Фокрит. — Сегодня он будет у нас гостить и ночевать. Словом, давай-ка, дружище Тимон, возвращайся домой и скажи тётушке Мелиссе, чтобы она приготовила там к вечеру всё, что надо. И можешь оставаться дома! — крикнул вдогонку Фокрит.

К возвращению Фокрита и его гостя Мелисса с рабынями успели приготовить замечательный, по скромным местным меркам, ужин: возбуждающую волчий аппетит острую с перцем чесночную похлёбку, запеченное на огне заячье мясо, нашпигованное всё тем же чесноком, тушёную, и снова же с чесночной приправой, рыбу с бобами, несколько соусов, свежие пшеничные лепёшки. Стояло, конечно, на столе и вино. И даже нескольких сортов, на любой вкус.

Ужинали, как обычно в такое время года, во дворе. Вечер выдался тихим, над головами зажигались, перемигиваясь, звёзды, дневная жара спадала, со стороны лимана потягивало приятной свежестью и прохладой. Потрескивая и рассыпая искры, двор освещали два факела.

— Я вижу, у вас тут, в Ольвии, в семьях полнейшая демократия, — заметил, усмехнувшись, Лемох и взглянул на сидевших за столом Мелиссу и Тимона. — У нас, в Афинах, такое крайне редко увидишь. Если вообще увидишь.

— Да и в Ольвии не так уж часто можно наблюдать подобное, — сказал Фокрит. — Я один из немногих, кто считает, что если демократия, то демократия должна быть повсюду: и на Агоре, и в семье. Впрочем, и на Агоре я не вижу настоящей демократии. Я имею в виду отсутствие там женщин. Женщина у нас, что, какое-то низшее существо? Или она глупее мужчины? Нисколько! Иные женщины намного умнее и хитрее многих мужчин. Есть такие и у вас, в Афинах. Слухи про Аспазию[92] и до нас дошли.

— В твоих словах есть доля правды, — поразмыслив, сказал гость. — И даже большая, если хорошенько призадуматься. Но устои, которые складывались веками, вряд ли кому удастся изменить, как ни старайся. Тем более что такое положение дел очень многих устраивает. Имею в виду тех же мужчин.

— Тут тебе не возразишь, — вздохнув, согласился Фокрит. — Но хоть в своём доме, в своей семье я могу придерживаться своих принципов? Могу. Вот я и придерживаюсь их.

— Пожалуй, это единственное, что ты можешь себе позволить, дружище Фокрит.

Лемох, вопреки своей суровой, можно сказать, аскетической внешности — высокий, атлетически сложенный, с заметными залысинами на крупной голове и тонким горбатым носом, — оказался человеком общительным и рассказчиком незаурядным. Он охотно рассказал о последних афинских новостях, затем — о своём плавании в Ольвию и сопутствовавших ему приключениях, приукрашивая свой рассказ занимательными подробностями.

Вспомнив о разговоре с Софоном, в котором упоминался его брат Горгий, Фокрит спросил:

— Не мог бы ты, дружище Лемох, толком нам рассказать, что это за штука такая — Олимпийские игры? Может, ты слыхал что-нибудь о них?

— Почему «слыхал»? — удивился Лемох. — Я видел эти Игры. Клянусь Зевсом! Вот этими глазами! В позапрошлом году, на восемьдесят пятой Олимпиаде.

— Серьёзно? — не сразу поверил Фокрит.

— Неужели я похож на пустозвона?

— Тогда рассказывай! Мы от тебя не отстанем, пока не расскажешь обо всём, что ты там видел. Во-первых, как ты туда попал? При твоей-то занятости?

— А вот так и попал! — сверкнул задорной усмешкой гость, сделавшей его лицо на какое-то мгновение молодым. — Бросил к лешему все дела и подался с товарищем в Олимпию. Могу я, подумал, хоть на несколько дней забыть о выгоде, прибыли, деньгах и прожить эти дни в своё удовольствие? Могу! И пожил! И нисколько об этом не жалею. Наоборот — остался рад несказанно. То, что я увидел там за пять дней, забыть невозможно.

— Что же там было такого интересного? — полюбопытствовала Мелисса.

— Что интересного? — переспросил Лемох. — А разве не интересно то, что в одном месте я увидел людей со всей Эллады и едва ли не со всех её колоний? Где бы я смог увидеть столько народа? Самое малое тысяч пятьдесят собралось. И представьте себе: большинство из них добирались до Олимпии пешком. Некоторые, конечно, ехали на повозках или верхом на мулах и лошадях. Были и такие, которых рабы несли в лектиках[93]. А как же! Мы вам не кто-нибудь! Мы — аристократы! — в голосе Лемоха слышалась едкая ирония. — Но я и мой товарищ, как настоящие мужчины, взяв с собой палатку и по одеялу, отправились в Олимпию своим ходом. То есть на своих двоих. Шли пять дней. Чтобы попасть в Олимпию, пришлось пересечь Беотию и Аркадию[94]. Шли полями, часто лесами. И представьте себе, нас нигде никто даже пальцем не тронул. И не только нас — никого! А почему? Потому, что на время проведения Олимпиад по всей Элладе объявляется экехейрия — священное перемирие. И горе тому, кто посмеет его нарушить! Ведь все идущие или едущие на Игры в Олимпию считаются гостями Зевса. А уж что мы в Олимпии видели! — рассказывать придётся до полуночи…

Рассказывал Лемох увлекательно, можно сказать, вдохновенно. Слушать его было одно удовольствие. И его с удовольствием слушал Фокрит, и даже Мелисса. А Тимон, так тот настолько был увлечён рассказом заморского гостя, что слушал его с раскрытым ртом, боясь пропустить хоть одно слово…

* * *

Отметка финиша, до которой, словно на крыльях, летит Тимон, стремительно приближается. Последнее усилие, и под взрыв возбуждённых выкриков многих тысяч зрителей, которыми усеяны склоны олимпийского стадиума, он касается рукой стоящего в конце беговой дорожки столба. Сделав по инерции еще несколько шагов, переводит дыхание и озирается назад. Его соперники далеко позади. А это значит, что он победил и стал олимпиоником! От напряжения, возбуждения и радости его сердце, кажется, вот-вот выскочит из груди.

Но что это? Тимон не успевает и глазом моргнуть, как неизвестно откуда перед ним возникает могучий красавец, окутанный с ног до головы каким-то удивительно мерцающим голубым сиянием.

— Смотрите! Смотрите! Это же Ахилл! Вот так чудо! На Игры пожаловал сам непобедимый Ахилл! Ахиллу сла-ава-а-а! — гремит над стадиумом Олимпии.

И пока Тимон приходит в себя и пытается понять, что бы это значило, Ахилл, взяв его за руку, подводит к элланодикам, берёт у них оливковый венок и под одобрительные возгласы зрителей возлагает его на голову Тимона.

— Слава новому олимпионику! — подняв кверху руку Тимона, зычно выкрикивает Ахилл.

— Слава-а-а! — несётся отовсюду в ответ.

Грудь Тимона распирает от счастья. Кажется, что какая-то неведомая сила отрывает его от земли и возносит вверх к поднебесью.

И вдруг среди этого волнующего действа откуда-то издалека до его слуха доносится знакомый голос:

— Тимон, дружище… Пора вставать!

Кто-то берёт его за плечо и легонько, но настойчиво тормошит. В тот же миг, будто растаяв в воздухе, исчезает Ахилл. За ним исчезают элланодики, бегуны, зрители, стадиум…

— Дядюшка Фокрит! — голосом, полным отчаяния, простонал Тимон. — Такой сон прервал…

— Вставай, малыш! — Фокрит был неумолим. — Нас ждёт работа. А сон ещё не один приснится. И получше этого.

— Такого сна больше никогда не будет, — пробормотал расстроенный Тимон и неохотно сполз с кровати. Однако глаз не открывал: старался получше запомнить увиденное.

— По дороге расскажешь свой сон. А теперь иди умывайся, позавтракаем и в дорогу.

— Вот теперь рассказывай, что там тебе наснилось, — напомнил Фокрит, когда они, провожаемые тётушкой Мелиссой, вышли со двора.

— Не знаю, как и начать… И сумею ли я рассказать это словами… — замялся Тимон. — Это такой сон… такой… Ну, просто удивительный.

И Тимон, то и дело сбиваясь от волнения, рассказал увиденный утром сон.

— Знал бы, что тебе такое снится, ни за что не стал бы будить, — выслушав Тимона, виновато произнёс Фокрит. — Бывает… Не обессудь.

— Да я что… Я ничего… Дядюшка Фокрит, я теперь только и думаю о рассказе Лемоха. Не знаю, хорошо ли это или плохо, но самая сокровенная теперь моя мечта — это попасть на Игры в Олимпию и стать олимпиоником. Я почему-то уверен, что непременно стал бы им. Ты можешь себе представить такое? Ведь Ольвия никогда ещё не имела своих олимпиоников. Я был бы первым…

— Мечта, конечно, заманчивая, — задумчиво протянул Фокрит. — Но ты помнишь, что говорил Софон? А Софон знает, что говорит, — его брат был известным атлетом. Чтобы по-настоящему хорошо бегать, говорил Софон, надо много тренироваться. Тренироваться, разумеется, под руководством знающего человека. А это значит что? Это значит, что нам с тобой придётся всё-таки сходить в гимнасий. Кто, кроме них, сможет тебе помочь? Никто. А вдруг возьмут и примут? Завтра же и сходим…

* * *

Гимнасиарх, пожилой величественный старик с венчиком белых пушистых волос вокруг лысой, как шар, головы, встретился Фокриту и Тимону при входе в гимнасий.

— Высокочтимый гимнасиарх! — соблюдая принятые в Ольвии нормы общения с высокопоставленными персонами, начал Фокрит. — Мой раб Тимон — уникальный мальчишка. Он бегает быстрее… даже не знаю, с кем его сравнить. У него редкие способности к бегу. Но я знаю, что для того, чтобы стать настоящим бегуном, а тем более — олимпиоником, этого недостаточно. Нужны регулярные занятия под руководством знающего учителя…

— Так ты, почтенный Фокрит, считаешь, что твой раб должен непременно стать олимпиоником? — в голосе гимнасиарха слышался нескрываемый сарказм. — А знаешь ли ты, уважаемый Фокрит, что Ольвия никогда ещё не имела победителя атлетических Игр в Олимпии? А кроме того, должен поставить тебя в известность, что рабы к участию в Олимпийских играх не допускаются. Так же, как и в гимнасии. Развращение рабов добром обычно не кончается.

Давая понять, что разговор окончен, гимнасиарх величественно кивнул головой и повернулся к двери.

Задетый за живое Фокрит, забыв о правилах общения с высокопоставленными персонами, бросил ему в спину:

— Ничего удивительного, что Ольвия не имела своих олимпиоников! При таких-то гимнасиархах…

Старик сделал вид, что не расслышал слов Фокрита, и, не меняя надменного выражения на лице, скрылся за дверью гимнасия.

— Старый напыщенный индюк! — не мог уняться раздосадованный Фокрит. — Идём, сынок, отсюда!

У выхода из двора гимнасия Фокрита и Тимона догнал мужчина в тонком голубом хитоне — пожилой, худощавый, мускулистый, с красивой проседью в густых и чёрных, как смоль, волосах.

— Бегун? — вместо приветствия ткнул он пальцем в живот Тимона.

— Бегун. А что? — растерянно захлопал глазами мальчишка. — Откуда ты знаешь?

— Мне бы не знать! — хмыкнул мужчина. — Настоящего бегуна я за десять стадий узнаю. Я ведь сам когда-то бегал. И даже неплохо бегал, доложу я вам. Принимал участие в двух Олимпиадах. А что уж бегунов перевидал на своём веку… Как-нибудь расскажу об этом. Меня зовут Феокл. Хотя моё имя мало что вам скажет. Я ведь не так давно в Ольвии. Да и не в имени дело. Насколько я понял, этот «старый напыщенный индюк», — Феокл стрельнул в Фокрита иронично прищуренным глазом, — не захотел принять в гимнасий этого замечательного мальчишку? — Не дожидаясь ответа, Феокл продолжал: — Ну, и пусть его! Как знать, может, это и к лучшему. Я согласен заниматься с твоим пареньком, — повернулся он к Фокриту. — Меня меньше всего интересует: раб он или свободный. Для меня важно, как он бегает. А бегать этот парнишка должен лучше всех. У него идеальное для бегуна сложение: длинные сухие ноги, узкие бёдра, поджарый… Да и всё прочее у него в норме. Словом, так. Заниматься будем три дня в декаду. То есть через два дня на третий. Завтра же и начнём. Заниматься будем под вечер, когда начинает спадать жара, а я буду свободен от работы. Место занятий — берег лимана, пустырь правее порта. Идёт?

— Сколько это будет стоить? — поинтересовался Фокрит.

— Ничего! Я лишь хочу, чтобы когда-нибудь и Ольвия имела своего олимпионика. Чем мы хуже других полисов? — Подумав, Феокл добавил: — Хотя… если хоть раз в месяц ты дашь мне асс[95] другой, я не откажусь, я негордый. В гимнасии с вас сдирали бы в десять раз больше.

— Договорились! — в знак согласия Фокрит пожал руку Феокла. — Надеюсь, что мы ещё покажем этим «индюкам», как надо бегать?

— Иначе я за это дело не брался бы, — ответил Феокл.

* * *

Едва Тимон вернулся с первой своей тренировки с Феоклом, как Фокрит тут же напустился на него с расспросами:

— Ну, рассказывай! Как педотриб[96]? Что за человек? Чем занимались? Ты бегал? Что он говорил?

— К чему такая спешка? — вступилась за Тимона Мелисса. — Пусть мальчик поест сперва.

Тимону и самому не терпелось поделиться с Фокритом впечатлениями от первой в его жизни настоящей тренировки, а потому свой ужин он проглотил в мгновение ока и принялся рассказывать:

— По всему видно, что Феокл человек замечательный: умный, приятный, деликатный. И педотриб он толковый, в беге разбирается, я думаю, получше всяких там гимнасиархов. Сказал, что с техникой бега у меня более-менее. Хотя тоже недочёты есть, которые придётся исправлять. А вот с физической подготовкой неважно. Даже очень. Плохо развиты на ногах мышцы, и потому я отталкиваюсь от земли не в полную силу, слабовато. Показал, какие надо делать упражнения, чтобы укрепить ноги. Ну-у… всякие там приседания с тяжестями. И всё такое… Причём делать эти упражнения надо каждый день. Дома — тоже. Ещё очень полезен бег на месте. Для выносливости… Побегал по прибрежному песку. Это тоже полезно для укрепления ног и выносливости. Да! Ещё Феокл сказал, что беговые дорожки на стадиуме в Олимпии посыпаны песком. Чтобы труднее было бежать. Значит, по песчаному берегу очень полезно бегать. Интересно бы знать, посыпают ли песком дорожки на нашем стадиуме, в Ольвии?

— Наверное, посыпают, — сказал Фокрит. — Если в Олимпии посыпают, то и у нас должны быть посыпаны.

— А ещё Феокл сказал, что к предстоящим Олимпийским играм, то есть за год с небольшим, сделает из меня настоящего бегуна, олимпионика, — не удержался, чтобы не похвастаться, Тимон.

— Я рад, что ты попал в хорошие руки, — отозвался Фокрит. — Старайся. Не подведи.

— Да я-то стараюсь, только какой из этого прок? — помрачнел вдруг Тимон. — Старайся не старайся, а к Играм в Олимпии раба всё равно не допустят…