Евгению Юрьевичу Лукину
Мне сказал театральный статист, что Лукин в душе коммунист. Нет сомнения. Что за вопрос! Коммунистом был и Христос! Как Лукин, он был бородат и совсем немного поддат. Я Христа, как Женьку, любил, хоть с Христом я водки не пил. Ну, а с Женей — за ради Христа — мы помянем страдальца креста. Мы ему не станем пенять, что он сам не может принять. Он на небе. Он помыслом чист. Одним словом, — он простой коммунист. Бог сказал, что его не согнут Даже полчища рыжих иуд. Женя, слушай, он это сказал потому, что России не знал, где писательский интерес тяжелей и опасней, чем крест, где мы все, как в каком-то бреду, все живем толь в раю, толь в аду, где за окнами стая ворон расшумелась, что твой Ахерон. где за пробу дотянуться до звезд иль обгадят, иль напишут донос, а потом так приколотят к кресту, что не снилось и страдальцу Христу. 1996 г. Поэты
Борису Заикину
Безумство и ярость. Пленительный яд. Таланты даются нам свыше. Но свечи горят. Но свечи горят! И кто-то при свете их пишет. Как ночь коротка. Как скрипуче перо. Шалея от звездного света, догадки сажают, словно зерно, чтоб вырастить правду, поэты. Рубаха бела, как хранимая честь, и волосы треплет им ветер. Последние строки успеть бы прочесть. А там — хоть на плаху, хоть в петлю. 1991 г. «Он прожил жизнь свою хреново…»
Он прожил жизнь свою хреново — Пил, матерился, бил жену. Но он, ребята, верил Слову. А Слово верило ему. Конечно, жил он бестолково, Но осужденья не пойму. Ведь он владел, ребята, Словом… Все остальное ни к чему. Лето 2014 г. Волгоградским писателям
Сколько поэтов легло в пирамиду для Еврипида? Сколько ручьев к Океану приникло, чтобы Великим он бушевал, потрясая штормами небо и сушу? Мы все писали. А что будет с нами? Будут ли слушать? 1998 г. На смерть советского поэта
Он лежал в гробу, словно черный ворон, Жена выдавливала остатки слез. За стеной метель вязала узоры. На желтый лоб легла прядь волос. Он лежал, ожидая последних слов, Удара колокола на отплытие в вечность. Манекен, лишившийся детских снов, Марионетка с ниткой бесконечной. За нее, наверное, дергал Бог — Создавал подобье движенья и мысли. А потом Бог устал и в Эдеме прилег, Кукла тоже легла, и нити повисли. Всю жизнь он писал о том, как жил, Читать написанное было скучно. Скучнее только считать этажи Здания, касающегося крышей тучи. И вот он умер. Его хоронили. Точней, провожали в последний путь. И нити, брошенные Богом, гнили. И тление тронуло впалую грудь. И позже, когда уже над могилой Кто-то пролепетал про поэтический дар, Ворона, не улетевшая на зиму в Манилу, Взмахнула крыльями и сказала: «Карр?!» 18 декабря 2003 г. «Злой беспощадный чистый лист…»
Злой беспощадный чистый лист Снежного поля, где птичий след Кажется лишним, словно каприз Бога, пишущего сонет. Бродит по полю рыжий лис, Ищет того, кто хил и слаб. И непонятный звериный смысл Спит в отпечатках стылых лап. Черного ворона хриплый крик. Снега хрустящий и белый наст. И изменчивый облачный лик, С неба глядящий на бедных нас. «Останься на Земле!..»
Останься на Земле! Останься горькой песней, останься тишиной, останься, даже если не можешь быть со мной. Не можешь — и не надо. Останься, чтобы я тебя касался взглядом. Останься на Земле! Останься сонной ивой, останься, как дитя, наивной и счастливой. Останься, словно лес — загадочной и тихой, будь звездочкой с небес, будь беспокойным вихрем. А ты уходишь. Ты, как звезды на рассвете. Они еще видны, а нам уже не светят. Но как живет шаман безумством заклинаний, так я храню обман несбывшихся желаний. Останься на Земле! 1996 г. «Опять горят костры…»
Опять горят костры и светятся Стожары, опять слепая ночь крадется по реке. Кричал в траве сверчок, печально лошадь ржала, Твоя рука лежала, как тень, в моей руке. Селил в нас страх камыш невидимым движеньем, и в колокольчик снов звенел звериный лес, и кто-то наблюдал за нежности рожденьем с заоблачных высот чернеющих небес. 1993 г. Осенние стихи
Небо синеет. Птицы летят в облаковую проседь. В зелень деревьев багряный яд вливает осень. Первой разлуки пронзительный лед — принцип на принцип. Ветку рябины печально несет девочка в джинсах. Холод еще не берется в расчет, прощенья никто не просит. Ветер нагнется, записку прочтет… Первая осень. 1984 г. «Кладбище. Осень. Летит листва…»
Кладбище. Осень. Летит листва. У умерших — свой уют. Тридцать неловких шагов до креста: «Здравствуй! Я снова тут». Смирно смотрит на мир портрет; жертвы так смотрят с плах. Десять тоскливых и долгих лет Я тебя вижу в снах. Вот мы увиделись. Вот и все. Нет тебя больше. Нет. Но из могилы сирень растет, чтоб посмотреть мне вслед. 1994 г. Остановись, прохожий
Прохожий, обернись. Остановись, прохожий! Взгляни в мое лицо, Как в зеркало вглядись. Мы разные с тобой, И все же мы похожи, Поскольку нас с тобой Объединяет жизнь! И в полуночный час Мы ожидаем сказки. Но полночь бьют часы — Обыденно вокруг. И все вокруг бегут И надевают маски, То связывая нить, То замыкая круг. Уж полночь бьют часы — Мы ожидаем чуда. И сигаретный дым, И заоконный дождь. Покуда буду жив, Тебя я не забуду. И ты не забывай, Пока еще живешь. Прохожий, обернись! Остановись, прохожий! Признаемся себе, Как в зеркало глядясь, — Мы разные с тобой, И все же мы похожи, Меж нами пролегла Невидимая связь. Романтики в душе, Прагматики в натуре, Катиться нам с тобой С невидимых небес. Удары злой судьбы Почувствовать на шкуре, В которую, как я, И ты когда-то влез. Мгновение, постой! Остановись, прохожий! Застынь на миг, Луна, Посереди небес. Смотри, меж звезд ночных Мелькает пара ножек, — То польку до утра Танцует юный бес. И он похож на нас Своим шальным задором. Как он похож на нас, Игривый глупый бес… Мелодия плывет… Мотив ее несложен. Мы верим в чудеса, И сказкой дышит лес! Август 2002 г. «Ласкали друг друга, кусая…»
Ласкали друг друга, кусая. Смотрели друг другу в глаза. И искры над свечкой плясали. А где-то проснулся вокзал. И поезд печально простукал, Прощанием близким грозя. И жило в колес перестуке Печальное слово «нельзя». И кто-то стоял на перроне, Печально букет опустив. А солнце вставало со звоном, А почки стремились в листы. И кто-то бежал за вагоном, Бессмысленно громко крича. И в доме, оставленном доме Погасла с шипеньем свеча. А в тамбуре дым сигареты И пепел, летящий в окно. Открыты все стороны света, Вот только назад — не дано! Навеки забыл я, навеки Лица твоего овал! Но ветер пощипывал веки И в губы знакомо клевал. Казалось, что все это снится, Что все — чья-то глупая ложь… Но старая проводница Спросила: «Постель возьмешь?» Август 2002 г. «Давайте говорить хорошие слова…»
Давайте говорить хорошие слова. Давайте пить вино из радужных бокалов. Пока кружится ночь, пока в камине ало, Пока от поцелуев кружится голова. Пока не покатилась звезда сурово с неба, Пока не гаснет пламя, живущее в груди, И азбуку любви от альфы до омеги, От альфы до омеги нам хочется пройти. Давайте в темноте искать губами губы, Искать и находить, теряя вновь и вновь, Давайте не смотреть, что ночь идет на убыль. Давайте говорить друг другу про любовь, Не думайте о том, что утром будет дождь, Что предстоит бежать домой уже по лужам, Выдумывать опять нелепейшую ложь, В холодную постель ложась с постылым мужем. Давайте говорить хорошие слова. Давайте пить вино из радужных бокалов. Пока кружится ночь, пока в камине ало, Пока от поцелуев кружится голова. Найдено в черновиках. Без даты. «В поцелуях ли грубых…»
В поцелуях ли грубых, сломавших кровать напряжением тел, да и были ли губы, к которым ты, пенис крылатый, летел? И из трещинок рваных сочился алеющий сок. Как любил ты упрямо, да только влюбиться не мог! Все прошло. Все проходит. Да было ль всё это любовь? Билось сердце на взводе, бесилась отчаянно кровь. И качались колени, обрамив ложбинку груди, и глазищи оленьи тебя призывали: «Приди!» Сумасшедшие муки из белых бессонных ночей, и желанье разлуки, когда узнаешь, что — ничей. Но однажды в апреле с тобою мы встретились вновь и внезапно прозрели: все это и было — Любовь. 1997 г. «Нас жизнь кружит водоворотом…»
Нас жизнь кружит водоворотом в мелькании случайных встреч, но может там, за поворотом, нетерпеливо ждет нас кто-то. Как мне хотелось бы сберечь твое потрепанное фото и счастье наших давних встреч. Ну дай, судьба, еще хоть раз остановиться, оглянуться, увидеть теплые глаза и, хоть нелепо, хоть нельзя, в ладони теплые уткнуться, по грани горького скользя. Остановиться, оглянуться, — Да, к сожалению, нельзя! 1975 г. «У меня есть море и звезды…»
У меня есть море и звезды. У меня есть небо и камни. И твой смех, и твои слезы, и моя проклятая память. В темном зеркале лилии стыли, на лице высыхали слезы, и средь белой облачной пыли прямо в небе плыли березы. Луг зеленый — зыбкая лодочка, средь земли качался под нами, а над нами — первая звездочка… Вот такая глупая память. 1977 г. «Где облака, ушедшие от нас…»
Где облака, ушедшие от нас в надежде на случайную удачу? И, натыкаясь на неловкость фраз, Я — плачу. Ровняются гранитные холмы катком столетий. И смертен я, и смертны будем мы и наши дети. Разбросаны по кладбищу кресты, совсем, как ноты. То не кресты, то малые мосты, что строил кто-то, пытаясь выбраться из тьмы к теплу и свету. Как тяжело давались им два черных метра. Кто раз дышал тоской полей, уже не в силах под сенью ив и тополей лежать в могилах. Кто ощутил земной простор, морей глубины, осознает, что Время — вор, а боги — мнимы. 1996 г. «Кто пил. Кто пел…»
Кто пил. Кто пел. Кто жил. Кто ел. Но время — безжалостная змея нас жалит, и нас принимает земля. Как тебе нравится черный дом с обозначенными от и до? Среди тех, кто умер, различий нет. Умный и глупый, графоман и поэт улягутся рядом, закрыв глаза, и к ним в изголовье склонится лоза. Рядом лежат моряк и купец, благородный рыцарь и бесчестный подлец, верные жены и последняя б… — только земля их смогла уравнять. Лежат спокойно без глупых ссор, приткнувшись рядом, прокурор и вор. На все вопросы получен ответ. У тех, кто умер, споров нет. Сколько в земле погасших звезд? Сколько по ним пролито слез? Что мертвым понятья Добра и Зла? Им только открыть бы опять глаза. Ведь мертвым снятся живые сны. В них краски осени, лужи весны, морозов хруст и рассветов свет, а главное — те, кого рядом нет. 1987 г. Спринтер
На лес, на луг лег пухом снег. Ну, что, мой друг? Окончен бег? Ты помнишь день? Ты помнишь старт? А что теперь? Теперь ты стар. Тебе обидно? Забудь про боль. Ты — бывший лидер, теперь ты — ноль. Да, с мокрой майки твой номер снят. А юных стайки тебя теснят. Ты встал у кромки. Не двадцать лет. Для прежней гонки причины нет. Неторопливо скользя по льду, шепнешь ты бездне: «Ну, все! Иду!» 1990 г. «Хватит в ладоши бить…»
Хватит в ладоши бить, Хватит в обидах дуться. Главное — не забыть Вовремя обернуться. Сколько осталось? Треть? Как полегчала ноша! Главное — рассмотреть То, что осталось в прошлом. Да, завершается путь. Время пришло прощаться. Нам уже не свернуть, — Некуда возвращаться. Значит, пора стряхнуть Звездную пыль дороги, Сесть на небесном пороге И оглядеть свой путь. Дороги
Итак, дороги… В путь, мой милый Странник! И пусть тебе усталость не грозит, И пыль дорог тебя не поразит курящей бесконечностью обмана. Как манят нас неведомые страны! Что ж! На Земле наш путь сплошной транзит. Нас ждут дороги. Что у них в конце? Наивные, ненужные вопросы: что ждет в смертельном тленье папиросу, что — уголек, который воду ощутит? Но мы идем с восхода до заката, мы — пилигримы, спящие в пыли, для нас в затонах лилии цвели и в переулках клеились плакаты. Мы — переплеты фантастичных книг, и в них порой написано такое, что примиряет трусов и героев, наивных и любителей интриг. Нас не пугает наш последний шаг, застывший крик Архангела в ушах… Дороги, вы — артерии Вселенной, все создано из смеси жизни с тленом, и наша смерть — по ним лишь первый шаг! 1995 г. «Делит злая межа…»
Делит злая межа наш ошалевший век на согласие «да» и отрицание «нет». В стылой капельке льда в поисках выхода свет. Вроде простая вода, только выхода нет. Не убежать от тьмы, Что оседлала нас. Все потому, что мы Не открываем глаз. Мы, как обычно, — за полный чудачеств свет, только дрожит в глазах страшное слово «нет». На середине вех подмалевали лик, стал неуместен смех, только прорвался крик. Не поцелуй душил, — собственная душа. Вроде бы — не спешил, Истинно — не дышал. 1999 г. «Я не верю в богов…»
Я не верю в богов и в посмертную райскую милость. Есть два метра земли, той, в которой нам вечно лежать. Жизнь была, как искра, кто-то камень швырнул, и она получилась. Состояла она из глаголов «надеяться», «верить» и «ждать». Позади сорок лет. Это первое время итогов. Не успел ни черта! В сорок лет ничего не успел. С полустертых икон ухмыляются хмурые боги: «А чего ты, дружочек, иного от жизни хотел?» Я хотел два крыла и холодную терпкость полета. Чтобы ветер в лицо! Чтоб земля подо мною плыла! Только с райских высот мне мешал рассудительный кто-то и, пытаясь сдержать, все тянул на себя удила. Время грустных итогов. Не будет ни Рая, ни Ада. Лишь два метра земли, переполненных вечной тоской. Лишь два метра земли, огороженных низкой оградой и придавленных сверху тяжелой гранитной доской. 1993 г. На кладбище
Переплеты для прожитых строчек, где смешались блаженство и ад. Не осталось от них многоточий, лишь тире между парою дат. 1999 г. «Мелькнем и канем…»
Мелькнем и канем за кромкой леса звездой упавшей. Мой друг! Ты слышишь — справляют мессу по всем уставшим. По кораблям, ушедшим в море, по их матросам, по тем, кто думал, по тем, кто спорил, тянулся к звездам. Крепчает ветер. Мир — в непогоде. Ну, что ж, все ясно: приходит время, и мы уходим. Все звезды гаснут. Все звезды гаснут, земли коснувшись, теряясь в пламя. Свечу поставьте за всех уснувших — пусть будут с нами! 1995 г. «Время пришло, и мы…»
Время пришло, и мы научились терять. Вечно ходить нам теперь и искать, что потеряно. Время пришло, и мы научились менять. Вот еще жить научиться б с изменами. Время пришло, и пора покидать этот свет. Вот бы привыкнуть к тому, что нас уже нет. 1994 г. Где облака, ушедшие от нас?
Вместо послесловия
Юность рождает ощущение бессмертия. Это время, когда ты не задумываешься, что ждет тебя в конце пути. Потом возникает понимание того, что тебе вручен билет в один конец.
Мальчики-девочки, это только кажется, что жизнь бесконечна.
Если посмотреть из гавани, которую покидаешь, обязательно увидишь гавань, в которой тебя ждет Бог.
«Ты взошел на корабль, совершил плавание… пора сходить…», — кажется, так когда-то написал Марк Аврелий.
Однажды я взошел на корабль.
Шар Времени слеплен из мгновений, которые не может удержать наша память. Мы помним лишь о некоторых, и не всегда самых лучших и значительных. Остальные проходят бесследно, как проходит сама жизнь.
Перед смертью каждый из нас, вероятнее всего, сможет вспомнить только малую часть того, что мы называли жизнью, а являлось всего лишь существованием, пребыванием в мире, который нас не ждал и собирается не провожать.
«Человек одинокий, и другого нет», — когда-то давным-давно печалился Екклесиаст.
Однажды мы все взошли на корабль, отплывающий в Вечность. Корабль плывет, меняются пассажиры, и никто уже не помнит, кто сошел в оставшихся за кормой портах.
Жизнь — как свеча на ветру, колеблясь на сквозняке и мигая неровно и робко, однажды она сгорает бесследно.
Прежде, чем трижды пропоет петух, мы забудем о том, что жили. Мир тоже забудет о нас. Могильный крест — это не напоминание о случившейся жизни, это всего лишь знак, указывающий на то, что еще одной жизни, еще одной Судьбе подведен окончательный грустный итог.
Все мы — те, кто жил до нас, мы сами и живущие рядом с нами, и все те, кто будет когда-то жить, — все мы похожи на метеоры, врывающиеся в земную синеву из черных звездных пространств небытия. Сгорая, мы оставляем быстро гаснущий след, который называется жизнью.
Как сказал когда-то Екклесиаст: «Человек одинокий, и другого нет».
Кто мы на этой земле?
Мы — фантастические рыбы, и во тьме близ Млечного Пути мерцают исполинские тени Богов, расставляющих сети для уловления наших душ.
В гибком зеркале природы Звезды — невод, рыбы — мы, Боги — призраки у тьмы… В. Хлебников Отдышись.
Был долгий день жаркой крови, день, походивший на трепет воробьиного сердца, на порхающий мотылек свечи в протянутой сквозняком комнате.
Наступает тьма.
Невозможно помыслить, что поколение за поколением мы ложимся в землю, и весь смысл нашего существования заключается лишь в успешном продолжении рода. Чем тогда мы отличаемся от жухнущей по осени травы, от тающего весной снега, от гаснущих в небе звезд? Чем мы отличаемся от окружающей нас пустоты?
С криком ожидания врываемся мы в мир. Уходим мы из него успокоенные и уставшие. Разочаровавшиеся в свете звёзды — вот, что мы есть. Звёзды, уставшие светить.
Ребенок — кокон, обещающий яркокрылого махаона. Приходит время, и из кокона вылетает бледная капустница разочарования. Не помню, кто это сказал. Важно, что это однажды уже было сказано.
Детство — это поле, обещающее множество прекрасных и добрых ростков. Где черта, за которой дети меняются и становятся похожими на взрослых? Дети — художники, обещающие фантастические картины. Почему, вырастая, мы превращаемся в заурядных маляров? Что происходит с нами? Что происходит с миром? Почему чаще всего мы становимся несбывшимся обещанием?
Я не философ, живущий категориями Вечности. Я знаю, что я смертен, и я знаю, что когда-то умру.
Мысль эта не вызывает во мне животного страха. Чего бояться пылинке, которую гонит смерч?
Все реже хочется заглядывать в бездонную глубину будущего. Все чаще хочется вспоминать.
Смерть это черта, которая отделяет еще случившееся от уже невозможного. Она не страшна. За последней чертой — ничего. Это последняя наша боль.
Где горизонт, к которому стремится моя душа?
Чем мне заплатить за прожитые дни на Земле?
Кто мне оплатит прожитое мной время?
Мертвые мертвы и, уходя, они оставляют причудливые украшения, раскрашенные куклы, символизирующие смысл прошлого бытия. Ошибки мертвых — всего лишь ошибки мертвых, заботы мертвых — всего лишь заботы мертвых, и мертвых нам не понять, как им не понять тех, кто живет сейчас, и тех, кто придет на их место. Некому указать мертвым на их ошибки и некому направить живущих пока на Земле.
За нашей спиной снежные вершины наших ошибок, перед нами — лабиринт, из которого невозможно выйти.
Жизнь похожа на кросс по пересеченной местности: преодолев необязательные препятствия, ты начинаешь осознавать, хотя и не сразу, что смысл заключался не в финише, а в беге к нему. Да-да, смысл был именно в рваном дыхании бега, а не в привычных движениях щек музыкантов, играющих нехитрую и тоскливую мелодию.
Отдышись.
Все равно ты уже опоздал.
Открой черную книгу с золотистым тиснением креста и найди на ощупь слова: «Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце».
Обидно уходить.
Все мы неповторимы, как песчинки в пустыне, как капли в океане, звезды на небе, дождинки, из которых соткана радуга.
С каждым уходом мир становится беднее на единицу погасшей человеческой души.
Но мы уходим. Подобно жившим до нас мы осыпаемся желтой листвой, обещающей будущие урожаи.
Был долгий день, полный счастливых и горестных минут, был зеленый луг под синими небесами, пели птицы, смеялись и плакали, любили и ненавидели люди, и был ты, в горячке своего дня не понимающий, что тебе предстоит потерять.
Кто ты?
Путник на извилистой тропинке лет? Одинокий бегун, приближающийся к неизбежному финишу? Зачем ты жил на Земле?
Ответа нет, но есть кладбищенская трава, которая знает все.
