Встала ночь Над кладбищем города, череп Луны закинув ввысь. Над распятьем висела бирочка: «Продано», а в ногах у Христа разбросали отраву для крыс. И висел Христос в голубом одеянии манекеном торговых витрин. Воплощал он порывы в деяния. Превращал в ангелочков скотин. Тридцать сребреников — не цена! Если свят — будет все с возвратом. Потому он Христа обнимал, потому Называл его братом. Но свисает с небес нить, И по ней можно твердо знать: Если хочется Бога купить, Его будет кому продать! За небесным холодным льдом Немигающего взгляда Виден каждому сказочный дом На два входа — для рая и ада. Страшный звездный холодный дождь, что вымаливать зря награду! Ключ от рая ты верно ждешь? Привыкай-ка, дружочек, к аду! Ночь. И холодность злых светил. Сколько нас — опоздавших к лету? Один продал. Другой купил. Две натуры. Одна монета. 1998 г. «И будет дождь печально лить…»
И будет дождь печально лить С небес на грязные дороги. По ним прошли недавно боги, Чтобы, вернувшись, нас судить. Богам смотрели мы вослед, Раскрывши рты, открывши уши, И трепетали наши души, Предчувствуя распад планет. Июль 2002 г. Собаки в городе
Отвыкшая лаять, трусливо поджавшая хвост, от теней прохожих шарахнулась сука под мост. Средь каменных трещин, где в логове тихо сопят детенышей двое — уже не щенков, но волчат, она проскользнула и на бок, подставив соски, легла и застыла от вдруг подкатившей тоски. И молча лизала детенышам сонным бока: язык для собаки, что матери нежной рука. Потом задремала, глаза прикрывая с трудом, и снова приснилась ей сказка собачья про дом, где было уютно и не было разных угроз, никто не пытался повесить жестянку на хвост, никто не пинался, никто не хотел пристрелить, со спичкой не лезли ей рыжую шкуру палить. Сторожкие уши собака держала с трудом. Такой уж ей снился волшебный, несбыточный сон… Мы — люди! Мы любим похвастать любовью к живому. Но если бы нас, как ее, объявить вне закона, чтоб наших детей да в помойные ведра с водой, не дав им прозреть, большелобой совать головой? А если бы нас, как ее, — из ружья да картечью, чтоб мы не слонялись по улицам шумным беспечно? А если бы нас, как ее, вдруг затравленных топотом, ловили бы днем для убийства и докторских опытов? Мы с псами и сами Живем Пиночетами Чили: Сперва приучали, потом навсегда проучили! Они в нас поверили, души свои нам отдали. Мы были в доверии. Были. Пока не предали, на улицы выгнав, взвалив на собачьи их плечи груз нами придуманной страшной, смертельной картечи. Мы продали дружбу, нельзя же инстинктом измерить, считая лишь службой собак вековое доверие. Бродячим собакам, наверное, верится в лучшее. Мы — люди. Мы любим похвастать любовью к живущему! 1989 г. Охота
Снег хрустит. Завершается круг. Не уйти от проклятой погони! И деревья с флажками вокруг: остановишься — пуля догонит! Лапы раня о снежный наст, ставший вдруг кровянистым и колким, ищут в чаще спасительный лаз и не могут найти его волки. В этом беге спасения нет. Волк предсмертно завоет и смолкнет. И шагнет обреченно на снег, грудь подставив прищуру двустволки! Как собаки и люди смелы — безопасно наброситься скопом. И дымят на морозе стволы. Мир пропитан бензином и потом. Псы озлобленно нюхают воздух, над поляною разлит азарт. С неба черного белыми звездами смотрят мертвые волчьи глаза! 1995 г. «Светла, мой друг, тоска, живущая в душе…»
Светла, мой друг, тоска, живущая в душе. Все ж осень подошла. Не середина лета. Я вижу тайный смысл в нелепом мираже, в полете мотылька до гибельного света. Так в черной пустоте идет распад планет, Но сгинувшей звезде светить еще столетье. И мы летим, летим на этот звездный свет, хоть нас в конце пути уже никто не встретит. 1998 г. «На утренней заре — мычание коров…»
На утренней заре — мычание коров, Петух нашел плетень и выжидает время. И посвист за рекой. И пенье комаров. И дальний соловей закончил выступленье. Разорванный туман собрался в облака. Залаял первый пес и замер в умиленье. И галькою шуршит спокойная река. И смотрится в нее, как в зеркало, селенье. Март 2004 г. «Как осень в зените звенит…»
Как осень в зените звенит хрустальной тоской паутин, и черной полоскою влит в синь неба курлычащий клин. Как трепетен горький дым над призрачностью степной. Как месяца светел нимб над выгнувшей горб копной. Как эхом гоняет лес голодного волка вой! И ты — одинокий крест с закинутой головой над хрустом сухой травы поставленный сохранить осенних полей костры, последнего клина нить. 1991 г. «Послушай, как звезды шуршат…»
Послушай, как звезды шуршат, они, срываясь с небес, обретают свой ад и устилают лес, смешиваясь с листвой и, обращаясь в тлен, бережно сохранят оттиск твоих колен. И безнадежно зло дробно тревожит лес, дятел, что пробует до стучаться до мертвых небес. «Осыпается в прах кремень…»
Осыпается в прах кремень, Отгорает в свечах время, Бродит, тихо меняя цвет, В наших жилах вино лет. И уходят друзья детства У небесных костров греться. А когда-то надежные кони Не спасают нас от погони. Осыпается в прах кремень, Отгорает в свечах время, И теряется наш след В миллионах грядущих лет. Затерявшись среди столетий, Взявшись за руки, словно дети, Уходя через черный мост, Мы становимся частью звезд. 1994 г. «Жить и жить бы…»
Жить и жить бы — да, наверное, нельзя. Мы уходим, словно снеги скользя. Телом в землю, а душой — в небеса. Исчезающая утром роса… Бог, послушай, я слишком земной, чтобы тело мое стало землей. Исчезающая утром роса… Для чего она Тебе в небесах? 1997 г. «Мы падали к звездам…»
Мы падали к звездам от черной земли, иначе до звезд мы достать не могли, И звезды смотрели на нас, не мигая, на будущих жителей Ада и Рая. 1996 г. «О подлости, предательстве, измене…»
О подлости, предательстве, измене все будет сказано, когда настанет срок и встанет в покаянье на колени еще вчера всесильный царь и бог. Настанет день. Я верю — он придет И вновь стихи, как истину, откроет изведавший все беды наш народ — о доблестях, о славе, о героях. 1997 г. «Слышен крик на Руси…»
Моему отцу
Слышен крик на Руси: — Ни шагу назад! Умри, но спаси страну, солдат! Когда рассеялся горький дым, стало видно, кому жить седым. Лучших позвали, но лучших нет. Лучшие пали во имя побед. Воспоминания пишут о них, кто храбростью их остался в живых. Истории странен печальный ход. Распалась страна, и уходит народ. Мертва земля, и пусто в дому, и некому больше спасать страну. Лучших позвали, но их уже нет. Все они пали во имя побед. А тем, кто остался, на все плевать, им только бы просо свое клевать. 1997 г. «На запад умчался бой…»
На запад умчался бой С надрывным противным воем. Ангелы белой гурьбой Высыпали на поле. Приказ дал, видимо, Бог, Мол, всех, и не выбирай! И те, кто под танки лег, Пошли эшелоном в рай. Но встал, открывая рот, Убитый в бою солдат, И те, кто ушел вперед, Услышали вдруг — назад! Не говорилось словес Про Родину и про долг. Застыл посреди небес Убитый гвардейский полк. Туда, где кроваво лил Закат лучи над горой, Долго еще пылил Рыжий шинельный строй. Простая земная рать — Святым бы не повернуть Туда, где опять умирать, Подставив осколку грудь. Бог долго глядел им вслед, Но вот уж не стало их… Да высветит звездный свет Фамилии тех святых! 2001 г. «Два ангела свечьми…»
Два ангела свечьми над полем боя встали, похоже, воевать им было не с руки. Но страшен красный цвет, живущий в злобе стали, обрушенной с небес с безжалостной руки. Ржавеет в поле пыль когда-то страшных молний. Заросших блиндажей гнилые рты немы. И ничего вокруг давно уже не помнит, ЧТО сотрясало мир и трогало умы. А небеса живут спокойно голубые, не зная за собой какой-либо вины. Ах, черт вас побери! Как молоды мы были, Не знавшие любви, вкусившие войны. «Тяжелой злобой налиты слова…»
Тяжелой злобой налиты слова, И вот уже под эти злые речи Друг друга люди яростно калечат, И бурою становится трава. И вечный бой! Печалится труба. Лежат герои дикой братской сечи, И матерей трясутся в плаче плечи, И вереницей тянутся гроба. Тускнеют звезды в гаснущих глазах, И никогда не повторится чудо, И шевельнутся, костенея, губы, и не спасут Иисус иль Аллах… Потом, в конце, убитых посчитаем, пособия назначим для калек, и дней засыплет бесконечный снег тропинку меж землей и общим раем. 1997 г. «Мне не сберечь блестящего доспеха…»
Мне не сберечь блестящего доспеха, еще остры у недругов мечи. Меня сразивший радостно вскричит, и крик его подхватит злое эхо. И коршуны, качаясь в небесах, седых вершин хранители босые, доставят весть о гибели в Россию, и возвратясь, закружат на часах. Придет пора загадочных сказаний И объяснит, зачем средь чуждых гор стрелою был сражен почти в упор родившийся в деревне под Рязанью. И миру снова отдадут долги забывшие империю эмиры. Помянут нас вином и козьим сыром вчерашние заклятые враги. И прорастут ржавелые доспехи Зеленою травою здешних мест. И обозначит запоздалый крест былых завоеваний злые вехи. 1997 г. «Чем выше в горы, тем ближе становится ад…»
Чем выше в горы, тем ближе становится ад. Пронзительны звезды. Деревья черны и загадочны. И мечется месяц бандитом больным и припадочным. И ловит в прицел его пьяный усталый солдат. Реалии жизни. Куда же от этого деться? Араб-мусульманин с хохлом нарушают Коран. По тайным тропинкам в Россию идет караван Калечить и жечь без того беззащитное детство. А ветер в развалинах кружит обрывки картин, Приносит из гор автоматное громкое эхо. И выстрел в упор почитается чьим-то успехом. И едут на смерть бэтээрные банки сардин. Ненужная жизнь и такая нелепая смерть. Кому и за что предназначены черные ямы? Мы режем друг друга. Настойчиво режем. Упрямо. Торопимся так, что и Смерти уже не поспеть. Аулы горят. И в отместку пылает столица. И ради возмездия снова пылает аул. Во имя Аллаха взрывчаткою грузится мул, И ладан в кадиле сверхмощной взрывчаткой дымится. Чем выше в горы, тем ближе становится ад. Пронзительны звезды. Деревья черны и загадочны. И мечется месяц солдатом больным и припадочным. И ловит в прицел его горец, поднявший джихад. 7 марта 2004 г. Чеченский романс
Сергею Кизимову
Трупы раскиданы тут и там, У мертвых всегда возраста нет. Потом посчитаем по черным крестам, скольким не исполнилось двадцать лет. Войдут в немые списки потерь С короткой пометочкой «рядовой» все те, кто уже не откроет дверь, вернувшись с ненужной войны домой. Все те, кого не увидит мать, уже не дети, еще не отцы, кому девчонок не целовать и не вести невест под венцы. Гуляет снова кровавый смерч, с земли затягивая мужчин, и выбирает старуха Смерть себе любовников без морщин. Склонились над картой вор и тать, пальцами щупая слабый фланг. Кому-то мертвых своих считать, кому-то деньги нести в банк. Кому-то сына встречать в гробу, в истошном крике распялив рот, кому-то хвастать, что он «обул» на миллиарды свой народ. И посредине больной страны у невидимых баррикад с одной стороны будем вечно мы, с другой — толкнувшие нас в ад. Нам никогда их не простить. Им никогда нас не понять. Только России живая нить Нас будет вечно соединять! 1996 г. «Каждому пела над люлькой когда-то мать…»
Каждому пела над люлькой когда-то мать. Каждый из нас рожден для свобод и любви. Но из всех свобод есть одна — она в нашей крови: Свобода мертвы на траве лежать. Лазоревый цвет по утрам мокр от горьких рос. У горного беркута плавный и длинный взмах. Одних от пули последней не спас Аллах. Других от такой же пули не закрыл Христос. И есть вопросы, ответов вот только нет. Кто мне ответит хотя бы на этот вопрос: «Скажи мне, выстрелил бы Магомет, Когда б перед ним предстал Христос?» Засохшая кровь похожа на черный йод. Зачем мы пролили кровь, мой брат? Ведь впереди нас обоих давно ждет Бритвенный острый безумный мост Сират. Но нет. На вопросы ответов еще нет. Здравствуй, путник, что наг и бос! Слева от моста стоит Магомет. Справа от моста застыл Христос. В глазах у каждого из них — вопрос. А ответов у них тоже нет. 9 марта 2004 г. «Так быть иль не быть? Ответ на вопрос…»
Так быть иль не быть? Ответ на вопрос, конечно, не нов и, конечно, не прост. Вдоль длинного тайного страшного рва безжалостно лезет весною трава. Ах, Гамлет! Наивный доверчивый принц! Хранят черепа очертания лиц. Степные ирисы я молча сорву и брошу на ветхие куклы во рву. Наивный вопрос. Ну, конечно же, жить! Хотя б колоском вызревающей ржи, Хотя бы закрывшими страшные рвы стеблями зеленой бессмертной травы. Уснувшие души бормочут во рву, уснувшие души тревожат траву. В последний наш день будут класть на весы прозрачные слезы печальной росы. 1998 г. «Поле слепое. Белесая тьма…»
Поле слепое. Белесая тьма небо закрыла от глаз человека — злая картинка далекого века, где бесконечно продлится зима. Ветры поземкою землю овили, бесцеремонно тревожат снега, то открывая каблук сапога, то заметая глаза неживые… В небе громоздко висят облака, словно все души ушедших с планеты в стаю собрались и тянутся к свету; полная вечных страданий река. 1998 г. «Как обычно…»
Как обычно, мужчины уходят и верят в слепую удачу. Как всегда, провожая их, горестно женщины плачут. Похоронки идут. А мальчишки играют в войну. Почему — не пойму. Никогда я того не пойму. 1996 г. «Как ртуть в термометре…»
Как ртуть в термометре, безрадостный рассвет ползет. Уже готова плаха. И, словно птица, белая рубаха вчера приговоренного на смерть белеет в камере… Хрипит во сне охрана, его грехи замаливает поп. И сквозь окно сочится светом рваным рассвет, неотвратимый, как потоп. 1999 г. «На снимках нам по двадцать лет…»
Моим друзьям
На снимках нам по двадцать лет, и никаких морщинок нет; не то, чтоб старость не пришла — она нас просто не нашла. Там, где вчера смеялись мы, она увидела холмы. На них проросшая трава была жестокостью права. Она, как тонкой штопки нить, пыталась землю защитить от злых уколов звездной тьмы. Мы — были. Были. Были мы. 1997 г. «Когда рассеется дым сражений…»
Когда рассеется дым сражений на полях, окрашенных в красный цвет, мы поймем, что значенье имеют рождения, а в предсмертном крике смысла нет. Посидим у крестов. Подсчитаем потери — вычитания способ, безусловно не нов. И, спустившись с высот философских материй, мы пойдем прощенья просить у вдов. 1993 г. «Пусть неудачным был полет…»
Пусть неудачным был полет, не впал в уныние пилот: ведь за паденьем будет взлет — начну сначала. И ангел сразу не взлетел, как Бог, его создав, хотел, — махая крыльями, потел, его качало. Не унывай от неудач, быть может, просто Бог горяч, а, может, просто он незряч — ведь нас немало! Встань и от пыли отряхнись, и снова устремляйся ввысь, и пусть одна тревожит мысль: «Начну сначала!» Начни сначала. Будет час, когда Господь заметит нас, в душе не зря же столько раз, как стон звучало: «Пусть неудачным был полет, начни с начала все, пилот, ведь за паденьем будет взлет и все — с начала!» 1998 г. Старый миф
Сказал Икару Дедал: «Дальше попробуй сам. Крылья тебе я дал, ну, а свобода — там!» Первый неверный шаг вызвал обрыв души. В каждом живет страх. Трудно его душить. Но, поборов свой страх, не убоявшись кар, сделал могучий взмах сын мудреца Икар. Мало ли кто и как падал с небес порой. Главное — что вот так! Главное — что герой! Крыльев тяжелый груз В бездну его тянул… Главное — что не трус! Главное — что шагнул! 1996 г. «В клубах навозной пыли…»
В клубах навозной пыли двинулась в степь орда. Стынут в снегах России мертвые города. Копоть на белых стенах, перья смертельных стрел, и в опустевших венах белый и пресный мел. На поле брани рати вечные видят сны. Смотрит на мир с полатей будущее страны. 1997 г. Воздушные пионеры
Александру Галкину
Земля их рожала, но землю они покидали, и красились кровью ржаво изломанные детали. Первые самолеты. Призрачные полеты. Как они, первые, гордо стрекотали над городом: рискованные бипланы, «блерио» и «фарманы»! Бережно. Друг за другом. По кругу. Пока по кругу. Фигуры пока простые… Икары России! В очках и кожаных курточках входили в историю Уточкины. И ангелы разом поникли рядом с усатым Заикиным. Над стадионом, полным зевак, над губернатором, дамами над первых российских пилотов смертельнейшие полеты. О, сколько их дерзкой силы Россия в себе носила! Над городом в зареве алом стрекозы аэропланов. С потоком воздушным споря, над южным российским морем, они — пусть пока по крохам — свою создавали эпоху. Их дерзкая юная сила кроваво пятнала бинты, и ставились им на могилах изломанные винты. Но их прищур и улыбка вглядитесь в ракетное зарево проглядывают — пусть зыбко! — в простой улыбке Гагарина! Полные дерзкой веры воздушные пионеры. 1992 г. Час кометы
Когда придет Кометы час, когда не станет в мире нас, Когда затопит сотни стран когда-то тихий океан, когда богов лукавых зля, закроет мертвый лик Земля, когда зеленые луга сокроют белые снега, на Землю спустится Христос задать последний свой вопрос и тех, кого слова спасут, собрать к Отцу на Страшный суд. Но пустота ему в ответ вздохнет: людей на свете нет. И Бог с котомкой, полной вер, вернется в глиняный карьер. Он глины ком возьмет устало и все опять начнет сначала: лепить людей, вдувать в них дух. Кометный час. Порочный круг. 1997 г. Армения
Ванику Сагояну
За змейкою серпантина туман на старинных башнях, голубенькая ленточка светится меж валунов. Здесь с молоком впитали уважение к старшим. Здесь давно правит мудрость, а не прихоти дураков. Здесь виноград так сладок, Так терпки и чисты вина, Здесь тишиной дирижирует суровая красота. Спят на синих вершинах опаснейшие лавины, и на альпийских лугах златое руно отар. Камни хранят слова давно уж ушедших предков. Эхо в горах хранит забытые голоса. Маленькая страна, как драгоценная редкость, божественным ювелиром оправлена в небеса. 1993 г. «Сладко нам кислое вино…»
Андрею Барамия
Сладко нам кислое вино на полной удали пирушке, когда звенят весельем кружки, а грусти места не дано, нам сладко кислое вино. В монастыре грузинском Греми среди спокойных плавных гор, не знали мы, что Время — вор, казалось бесконечным Время в монастыре грузинском Греми. Мой друг! Теперь мы все седы. Осталось в бесконечном прошлом, что составляло нашу ношу и глубже делало следы. Мой друг! Теперь — мы все седы. Седы мы. На исходе века для прежних песен места нет. В долине выпал иней лет, и не войти повторно в реку, и не оставить в ней свой след. Но сладко кислое вино, бушует удаль на пирушке… Давай поднимем наши кружки За то, что было нам дано сто лет назад, давным-давно, как грустно кислое вино! Как постарели все подружки… 1998 г. «Шли по белому снегу босыми ногами…»
Шли по белому снегу босыми ногами, И рассвет, кровавясь, вставал за нами. Воронье кричало с небес с тоскою. Мы доказывали, что чего-то стоим. И в зрачки ружейные улыбались мы, Первенцы и последыши злой зимы. Как хрипели мы строки страшных песен! Но в степи лежать никому не тесно. А в степи всем на свете хватит места! Обмороженный коршун разносит вести, Что закончен красным отрядом бег, И легли мы все в покрасневший снег. А над степью тишь и запахи пороха. И шальные лисицы дрожат от шорохов. И крадутся они, заметая следы, В балку, хранящую боль беды. Воронье, пугливо сторонясь лисиц, Опускается с неба к белым теням лиц. Нет, не будет мертвым живой воды! Только птичьи и лисьи вокруг следы… Август 2002 г. Герой революции
Дали ему мандат: «Ты — представитель чека. Да не дрогнет рука, враги существуют пока». Он революцию нес, корчуя враждебный класс, не покладая рук и не смыкая глаз. Вот он стал сед и стар, маузер не по руке. Стало ли меньше бар после старта ракет? Жизнь потеряла смысл. В бессоннице старческой вновь мучит одна мысль: была ли нужна кровь? Знамена сданы в музей. На маузерах — пыль. Бешеной конницы след спрятал седой ковыль. А недобитый враг Снова набрался сил. «Веришь в победу Добра?» — он ехидно спросил. Вырос пузатый класс. Набрался соков и сил. Не одолел ты нас. Сам головы не сносил. Ставя тебе в вину, что победить не смог, Делят твою страну, словно большой пирог. Ах, на кровавой заре брошены кони в галоп… Жаль, что тогда не сгорел — в драке за Перекоп. 1994 г. «Вот на белом, белом снегу…»
Вот на белом, белом снегу два чернеющих тела. Один красным был, а врагу надлежало быть белым. Фронт ушел добивать остальных. Мертвецы же — остались. И с опаскою смотрят на них две лисицы, оскалясь. Два врага, цель которых ясна, оба заняты делом. Шкура первой — ярко красна, а второй — снежно бела. 1996 г. «Винтами вспенена вода…»
Винтами вспенена вода, мир разрисован бело-красно, что впереди — еще неясно, а позади одна беда. И потому, что выпал жребий жить на чужбине и в тоске, с кровавой меткой на виске упал корнет, уставясь в небо. А корабли в прощальном реве ушли навек в морской туман к полям чужих ненужных стран, живущих в безмятежной дреме. 1997 г. 1937 год
И ночь длинна и тем темна. Луна полночная жирна. И свет в окне, и стук в стекло. Как часто в страхе к окну влекло. Петух проснется, и ночь пройдет. Померкнет пристальный звездный лед. В окошко стукнут: проснись, сосед! Молчанье скажет — соседа нет. Ночные страхи рождает темь. Один из страхов зовется Кемь. 1994 г. «На столицу падал звонкий дождь…»
На столицу падал звонкий дождь. Управлять страной устал усатый вождь. Подошел к окну, а там весенний гром грохотал монетным серебром. Над домами плыли стаи туч. Взгляд вождя усталый был колюч. Суетились, радуя вождя, люди-куколки на ниточках дождя. Билась молния, как белая блесна. Вождь кивнул и вымолвил: «Весна!» В подтвержденье мнения вождя смыли струйки вешнего дождя омертвевший снег. Хороший дождь заказал весне наш мудрый вождь. 2000 г. Монолог нищего
Где он, мой дом? Чужое крыльцо. Наглухо двери прикрыты. Вроде бы окна смотрят в лицо. Масло в лампаде налито. Новый жилец свои руки скрестил. Смотрит с усмешкой. Так меня, сука, и не впустил — ты, мол, нездешний. Долго и остро смотрел он мне вслед. Лязгнул запором. Где он, мой дом? У меня дома нет. Тут уж без споров. Вот потихоньку бреду по стране, немощь осиля. Кто-то табличку прибил на стене: «Наш дом — Россия». Просто решили, что это их дом. Нас не спросили. В рваном тряпье мы по миру идем — Я и Россия. Что про достаток, когда уж давно кожа да кости. Нам и землица достанется, но — там, на погосте. 1998 г. «В начале века повторяли…»
В начале века повторяли: Мы — не рабы. Рабы — не мы. С тех пор мы душу потеряли и стали, как рабы, немы. Мы снова обретаем цепи и скоро будем морщить лбы, вновь повторяя, словно дети, Мы все немы. Мы все — рабы! 1997 г. «Завершился Серебряный век…»
Завершился Серебряный век, и разменяны в мелочь поэты. А сонеты… Какие сонеты, если вмерз в серебро человек? Если скулы его холодны, если губы чеканно чугунны. А вокруг безразличные гунны, и осенние звезды бледны. Ах, властители властные строк И ценители сложных метафор, как вино древнегреческих амфор, любопытным открытых не в срок. Век уходит — печален и светел, но серебряно строки чисты, протянувшиеся, как мосты к островам нерожденных столетий. Завершился Серебряный век, но остались стихи от поэтов. Ветвь, упрямо ползущая к свету, золотого столетья побег. 1997 г. Посвящение Александру Сергеевичу Пушкину
Полосатый с двуглавым орлом столб. Ездок в карете уже не жилец. Смертным потом покрыт его смуглый лоб. Врач качнул головой: «Конец!» Ветер рвано бинтует следы подков, небеса тяжелы, словно серый свинец. И не слышно за топотом тихих слов: «Неужели… Конец?» А над Черною речкой снег… снег… И бесшумно кружится белый дым, и замерзшее тело не греет мех, и в карете костлявая тень беды. Бог, послушай, и сам Ты когда-то любил. Если так, то надеждой напрасной не мучай. Все поэты, как дети, боятся могил и живут в небесах, уходя через тучи. Ад — для грешных, а рай для излишне святых, потому-то поэты и маются между… С пожелтевших страниц к нам приходит их стих, укрепляя наш дух и вселяя надежду. 1994 г. «Нелепые, как снег в разгаре лета…»
Сергею Васильеву
Нелепые, как снег в разгаре лета, Зачем вы появляетесь на свет, К восходу опоздавшие поэты, следы давно погаснувших комет? Век-волкодав безжалостен и тяжек, И беспросветно все, и все серо. Безропотно встаете вы на стражу, Бестрепетно беретесь за перо. В голодный год всегда паренье духа. В наш век, что от гармонии далек, Вы не теряли голоса и слуха, И каждый делал все, что только мог. Май 2000 г. «Убежим?…»
С. Васильеву
Убежим? Но куда, — если ходишь с трудом? Постаревшие дети, Мы в баре уже и не спорим, Просто водочку пьем, Хотя полагалось бы бром, Иль чего принимают От вечной тоски или горя? Улетим? Но куда нам теперь улетать? Денег нет на билеты, А крылья подрезаны с детства. Остается нам только последние роли сыграть, А потом В небеса или в землю — Ведь больше и некуда деться. Побежим? Но разве от смерти сбежишь? Вот наверно поэтому Люди и тянутся к славе. Греет мысль, что пока Ты в могиле холодной лежишь, Кто-то помнит Из книг твоих пару заглавий. Или несколько строк, Надиктованных кем-то с небес. Помнишь ночью далекой Ты им удивлялся, как чуду? Был похож на монаха, Что сделал впервые Шартрез И поверил, Что люди его не забудут. Так и мы. Доживем. А там уж — ворчи не ворчи, — Отведутся для каждого Верные вечные полки. Вот твоя. И на ней Бог. Скворечник. Грачи. А вокруг — как при жизни — Одни человолки. Февраль 2010 г. «Не закончено столько дел!..»
Не закончено столько дел! На столе раскрыта тетрадь. Все случилось, как ты хотел, — Лег поспать, и уже не встать! Ты увидел пламя и сад, Заглянув, наконец, за край. Попадешь ты, конечно, в ад — Не достоин тебя рай! Твой Хранитель, что белокрыл, Был из тех, что ни спеть, ни сплясать. По ночам с тобой Ангел пил, Чтобы ты продолжал писать! Не от голода ты синел… Только истину надо ль знать? Но стихи писать ты умел, А еще — грибы собирать!.. 30 января 2016 г. «Мне сказал театральный статист…»
