Помоги проекту - поделись книгой:
— У, богема! Развели тут бордель.
Он прошёл на кухню, где я читал Пушкина, закурил и задумчиво посмотрел в потолок:
— Вот педерасты, вот педерасты, вот педерасты.
Вскоре на кухню вышел голый Казарин, ковыряя в жопе пальцем.
— Что! — задорно спросил Казарин. — Дрочите?
Я не услышал его вопроса, весь уйдя в чтение, а Субботин вытащил ножичек и со словами:
— Ты! Писатель! — пырнул Казарина в пах.
Началась махаловка. Казарин с Субботиным метелились, пиная друг друга по яйцам. На шум прибежали Сульженко с Касимовым. Они некоторое время поковыряли в жопе, но потом тоже ввязались в потасовку.
— Сам отсоси! — визжал Сульженко.
— Нет, ты отсоси! — пищал Касимов.
— Ах ты пидар македонский! — рычал Казарин.
— Залупу не хочешь! — орал Субботин.
Вдруг дверь распахнулась и вошёл Бородин.
— Ну, ребята! — начал он. — Ну, кончайте. Ну чё вы ссоритесь из-за пустяков. Или мы не моряки! Давайте лучше выпьем.
Следом пришёл Фомин с тремя бутылками «Агдама», а за ним Копылов с Казанцевым с маленькой бутылкой пива, которую они (увидев столь большую компанию) решили было заныкать.
Народу скопилось так много, что драка не могла продолжаться уже по чисто техническим причинам, и только Субботин не унимался.
— Пидарасы! Пидарасы! Шобла-ёбла! — кричал он.
Но вскоре и он умолк, так как дверь кухни распахнулась и на удивление всем в кухню вошла в чём мать родила Нюрка.
— Какой бэк! — воскликнул кто-то.
— Какое вымя! — произнёс Казарин.
— Какой носик! — поразился Касимов.
— Какие ушки! — мечтательно сказал Фомин.
Бородин ничего не сказал. Копылов тоже ничего не сказал, а Казанцев сказал:
— Клёво, чуваки, клёво!
Нюрка стала ходить по кухне туда-сюда, попила «Агдаму», поела колбасы, потом встала возле Субботина и стала обильно мочиться.
— Псс! Псс! — помогал ей Фомин.
Моча разбрызгивалась вокруг, так что Субботин поспешил удалиться на недосягаемое до брызг расстояние. Достигнув оного, он оказался как раз в том месте, где сидел я и читал Пушкина.
Он заглянул мне через плечо.
«Роняет лес багряный свой убор», — прочитал он. — Очень хорошо сказано! Ведь да?..
Вот так, вдруг, и обрывается наша печальная повесть. Задумайся, юный друг! Извлеки урок, прилепись к добродетели. Испив же из родника поэзии высоких истин, самосовершенствуйся, не забывая, что практика — критерий истины и т. д.
1984
Якобы я в Стокгольме, якобы получаю нобелевскую премию. Журналист из «Ньюсуик» спрашивает:
— Как вам Стокгольм?
— Ничего, — отвечаю. — Нравится. Особенно меня поражает то, что вывески магазинов написаны латинскими буквами — чувствуется, что заграница. Когда гуляю по улице, то думаю: неужто я и впрямь в Стокгольме? Неужто нобелевскую премию отхватил? Всегда мечтал, но всё равно не верится.
— Когда, мистер А…, вы впервые ощутили в себе писательское дарование?
— В детстве, конечно. Бывало, играешь в войну, в капитана Тенкиша или в ковбоев, и всё это комментируешь. Получается текст. Например: я ранен, я истекаю кровью, но я ползу, я подползаю к Вовке, он тоже ранен, говорю Вовке: «Отходи, я тебя прикрою», Вовка отвечает: «Нет, я тебя одного не брошу», тогда я говорю: «Владимир! Выполняйте приказ!», Вовка говорит: «Ладно!». Но тут через забор перелазят бледнолицые Олежка, Багда и Чира. Вовка суёт за пояс гранату и, пошатываясь, идёт к ним навстречу. «Ну, что, взяли?!» — кричит Вовка и бросает им под ноги гранату. Бах! «Вы все убиты!» — «Нет, мы ранены!» — кричат Олежка, Багда, Чира и падают. И так далее. Вот тогда, наверное, у меня появилось Это.
— А что было вашим первым написанным произведением?
— Школьные сочинения. Вот такие: «Наступила осень. Листья опали. Колхозники убирают урожай с полей. Скворцы, грачи и лебеди улетели на юг, а голуби и воробьи остались». Вот с тех пор и пишу.
— Над чем вы сейчас работаете, мистер А…?
— Следующий мой роман будет называться «100 тысяч лет из жизни человечества».
— Ну, спасибо!
— Ну, пожалуйста, до новых встреч!
Шведское такси, шведские журналы, король, королева, рестораны, бары, кока-кола, кровли готических крыш, пароходы.
Кто-то крикнул:
— Цыть, салажня! Цаца пришёл.
Цаца действительно зашёл и, сев на сундук, зевнул. В окне, куда он в тот момент посмотрел, в аккурат летели вороны. Цаца, позёвывая, всех их пересчитал и сказал:
— Ого-го! Ничего себе как много! — потом посмотрел на разинувших рты людей и изрёк, воздымя палец кверху. — Такова есть данность!
— Да ну ты! Иди ты! Эвон как! — зашумели все вокруг разом.
— Цыть, салажня! — крикнул кто-то, — Цаца всё разъяснит.
Завернувшись поудобнее в свою козлиную шкуру, Цаца сказал:
— Воттаковость, она есть всякая, и, если она вам надо, вы её можете увидеть.
— Где же она? — спросили его.
— Она — вон она, — ответил Цаца и добавил. — Забейте болт! Не вздрагивайте, други мои. Самособойность несебечевойна, воттаковость самособойна, вы же еси овцы подле меня.
— А какая она эта самособойность? — спросили его.
— Ого-го какая она, — ответил Цаца и добавил:
— Если ля-ля, то фа-фа, други мои.
При этом он зарычал, завизжал и засветился, как галушка. Вот какой мудрый и страшный был Цаца.
1980
Бабочки порхали па́рами среди тростника. Студент Ли глядел на них и восхищался. Не забывал он любоваться-таки и опавшими лепестками абрикоса. Уже к вечеру он направился к дому, проходя мимо озера, где плавали мандаринские утки, и увидел девушку, собиравшую жёлтые сливы.
Увидев красавицу, студент Ли подбежал к изгороди из бамбука. Сердце юноши затрепетало от радости, и он почувствовал, как тонкий аромат разливается повсюду. Студент Ли окликнул красавицу, которую звали Си. Девушка была из рода Чань, дочь Ван Ченя и У Син. Девушка обернулась, и юноша прочёл ей отрывок из «Лаосина».
Девушка улыбнулась, тогда Ли предложил ей предаться радости, но девушка отказалась, т. к. происходила из благородного рода и очень боялась родительского гнева.
Тогда студент Ли сказал:
— Давай предадимся радости так, как это делали Шунь-Лунь, живший в горах Айо, или Сяо Гун из Вэньчжао.
Девушка в своей жизни ничего кроме «Шуцзина» не читала и поэтому не слышала ни о Шунь-Луне, ни о Сяо Гуне. После того, как юноша рассказал ей о них, девушка согласилась.
Они вошли в дом и восторженно наслаждались друг другом до утра, причём так, что Си осталась девственницей.
На утро Ли, взяв пригоршню розовых персиков, лежавших в вазе возле окна, вышел в изумрудный сад и направился к воротам.
— Приходите сегодня вечером, — сказала Си вслед студенту Ли. — И когда взойдёт луна, мы снова предадимся радости.
— Хорошо, — ответил студент Ли.
1985
Ну, листья падают. Ну, ветерок подул. Ну, настроение плохое. Ну, скука. Ну, вообще жить неохота.
Ну, вот вам сермяжная правда. Ну, вот какие чудеса.
Ну, всё это с рифмой. Ну, поток-лепесток. Ну, домик-гномик. Ну, написал длинное-предлинное стихотворение и складно.
И зачем всё это надо? Кому?
1980
Форточка была закрыта. По люстре полз паук. Тапки со стоптанными пятками лежали на полу. Молодой кибернетик Гдыня спал на диване в спортивном костюме и в носках. Вдруг раздался звонок.
Измученный, сонный, с нечищенными зубами, Гдыня вышел в прихожую, заглянул в глазок, открыл дверь.
— Наконец-то, — сказал Гдыня.
Анжелика вошла в спальню, поставила ногу на трюмо, чтобы поправить чулок, и посмотрела в зеркало. Прямые пепельные волосы, лебединая шея, мраморное лицо, жёсткие губы, как изнанка берёзового листа, глаза, таз же, бёдра и грудь говорили сами за себя.
— Я от тебя ухожу насовсем, — весело сказала Анжелика. — Мне стало с тобой скучно.
— Попьёшь, может быть, чая? — предложил кибернетик.
Нервная, как беговая лошадь, шевеля ноздрями, Анжелика ответила:
— Не хочу, милый, спасибо! — и ушла.
Гдыня считал восклицательные знаки её шагов. Девять. Десять. Одиннадцать…
Сумрачно посмотрели отовсюду на Гдыню знакомые улыбки. Гдыня открыл окно, там был огромный город, большое небо, много солнца, радостно пели птицы. Он взобрался на подоконник и спрыгнул вниз, он ударился о провода, так что во все стороны рассыпалось электричество, подпрыгнул два раза и распростёрся в детской песочнице. Он был красив, как утопленник, выброшенный на берег. Но он остался живой.
— Где я? — спросил Гдыня голубые девичьи глаза.
— В скорой помощи, — ответила сахарными губами санитарка.
— Анжелика, — прошептал только Гдыня и снова лишился чувств.
На белом экране больничного потолка вдруг появилось её лицо.
— Милый, хороший мой, прости, — ломая руки вся в слезах говорила Анжелика. — Сейчас я исправлю свою ошибку, пока мы одни.
Поделиться книгой: