Пляска Бледных

На миг у парня возникла шальная, почти абсурдная, до невозможности наивная мысль, а за ней — и уверенность в том, что друга всё же можно спасти.

Ведь он здесь, рядом, в его воспоминаниях. Сидя вот так, тёмной ночью на кладбище, играя ему, Лекс видел, как тот подходит, садится рядом. Смотрит на него, улыбается.

Когда музыка источает дыхание смерти, самый верный герой — некромант. Чарами нот Син являлся в мире людей. Не говоря ни слова, лишь наблюдая, он по-прежнему рядом, в волшебстве мелодий. И Лекс напишет ему достойную песню.

Отложив инструмент, юноша вздохнул и припал лбом к изображению на распятии, поцеловал его бледное металлическое чело, а затем одарил прощальным взглядом. Скоро рассвет, и нужно хоть немного выспаться перед следующим днём.

Истинно, не для всех эта ночь хороша.

В своих домах Харьков скрывает огромное множество жизней, страхов, переживаний.

В полумраке комнаты раздался недовольный стон.

Девушка поморщилась и сплюнула. Ей не нравились многие вещи, и не в последнюю очередь — детский плач, что доносился из спальни старшей сестры.

— Чёртова овуляшка, — проворчала Тан.

Её телефон завибрировал сообщением. Подруга интересовалась, как она. Тан прочла сообщение и гневно ответила: «плохо, а дальше — херовей».

У старшей сестры родился ребёнок, и она вместе с её парнем теперь живут здесь. Когда дома родители, то вообще не продохнуть: трёхкомнатная квартира на пятерых человек, где каждый первый ненавидит второго.

Ей уже без малого чёртова дюжина лет, и она справедливо считала себя взрослой и самостоятельной женщиной.

Коротко стриженные чёрные волосы (постригли в «Пятнашке»: добрые, блин, родители закинули туда «любимую дочь», потому что у неё, понимаете, друзей реальных нет, в Сети только!), хмурый взгляд — и шипы. Шипы на плечах, игла в языке, искры в очах — она вся из острот, готова колоть, резать и рвать. В данном случае — сестру и её слишком живой выкидыш, и хахаля-членоносца, что въехал в их хату на правах писанного жениха.

И это её — эту самую брюхастую матку с её ухажёром теперь ставили Тан в пример о том, к чему сама она должна стремиться, что обязана обрести. По мнению предков, не флейты, сигареты и паблики цитат 18+, но пелёнки, мужики и борщи должны составлять круг интересов истинной зрелой дамы. Даже «лечить» пытались. Не помогло.

Старшая сестра — эталон, как статуя комсомольцев, и мать с отцом вечно твердили о том, какая она правильная, умная и послушная. Тан же в ней видела девушку, которая хотела, чтобы ею все гордились и были довольны, потому никогда не прекословила родителям: выучилась, окончила институт, нашла свободный ходячий член, обзавелась личинкой. Отличная, просто образцовая хозяйка. От одной мысли о том, что ей самой пророчили такую же долю, Тан бросало в дрожь. Тем более, что и младенцем, и работой по дому в итоге сестра занималась сама — ну, изредка ей помогала мать. Тан не встревала сюда просто из принципа: сама нажила — сама и паши. За подобную позицию ей часто влетало от предков (когда те были дома), но их мнение, как хер — класть хотела, но не в себя.

Детский плач усиливался, слушать его дальше становилось невыносимо. Заткнуть мелкого всем было лень, заткнуть уши — не хватало берушей.

Ребёнок её бесил, а всё, что бесит, изгоняют в забвение.

Потому, когда она поняла, что сама собой личинка не уймётся, то отворила дверь и быстро прошла в гостиную.

В манеже у батареи — дитя, игрушки, как подношения, раскиданы вокруг.

В своих маленьких руках он сжимал плюшевого жирафа и колотил им по всему, что видел.

Мать пыталась успокоить его, но тот кусался, вырывался и на руки не шёл. Молодой отец, судя по характерному гудению, сидел в соседней комнате в наушниках и во что-то играл.

Тан покачала головой: «Ему повезло, что семьи нет дома, иначе вместо „Тигров“ усмирял бы змею, и не ту, что в штанах: там, максимум — гусеница».

С этими мыслями она пересекла комнату: от лестницы вдоль стены, у которой стоял некогда книжный, а теперь — тряпично-пелёночный шкаф, и к манежу. Молча оттащила сестру за свитер, с силой толкнула её на диван. Женщина и слова сказать успела, лишь только открыла рот, захлёбываясь от возмущения.

Тан, не глядя на сестру, резко перевернула «клетку» так, чтобы ребёнок и побрякушки дружно упали на боковую сетку, схватила младенца, как кошару, за воротник, замахнулась — и залепила пощёчину, и следующую, и следующую. Да, ребёнок от этого разрыдался сильнее, но Тан только стиснула зубы, окинула его резким взглядом — и малыш вжал голову в плечи, притих.

Пока женщина ещё не успела окончательно оправиться от шока и была способна только на ругань, девушка, недолго думая, швырнула в сестру её чадом и выбежала из комнаты в прихожую, а оттуда, наспех обувшись, схватив ключи и рюкзак, вылетела на лестничную клетку — и вниз, на воздух.

Для побега не важна цель, Тан просто хотелось скрыться от стоявшего поперёк горла мира.

Гулять хоть всю ночь, лишь бы не возвращаться домой. Да и едва ли она объявится там в ближайшее время, особенно после всего. От такого эта стерва не скоро придёт в себя, а мужику её, кажется, вообще всё равно. «Бесит,» — сплюнула под ноги мысли.

У подъезда оставаться было опасно, поэтому Тан продолжала бег.

Её дом стоял на Сумской, относительно недалеко от Площади Свободы. Именно туда она шла, толком не зная, куда держит путь. Единственная уверенность — хоть куда-нибудь, где нет родаков и навязанных молодых.

Лишь прислонившись к одному из зданий напротив выхода станции метро Университет, она наконец перевела дух и завязала шнурки на кроссовках.

Денег в карманах — почти ни гроша, зато есть полудохлый мобильный.

Из одежды — белые кроссы, тёмно-синие джинсы, чёрная футболка, зелёный рюкзак.

Хотелось курить, но счастливый талончик годится как самокрутка, табака же там не найти.

Прокашлялась: в горле сухо, но с алкоголем неделю назад завязала.

Опять тяжело вздохнула и побрела по пустынному Харькову — в другую сторону от ларьков.

Площадь Свободы, обычно людная днём, сейчас казалась ей непривычно огромной, обширной и какой-то пугающей. Особенно эта одинокая громадная фигура Ленина, стоявшая в самом её сердце. «Надеюсь, её снесут», — зло выдохнула, отведя взгляд.

Слишком опустошённым и страшным чувствовалось место, носившее в себе имя свободы, а хмурый монумент вождя только усугублял горестную иронию.

Тан сама не знала, чего ей хотелось. Руки чесались перевернуть урну, пнуть стену дома. Слишком занята мыслями, чтобы наслаждаться красотами вокруг.

От Площади Свободы Тан прошла к парку Шевченко, и дальше — к театру оперы и балета, и за всё время прогулки от того случайного ларька не встретила ни души. И если в начале её это не занимало, то, уже проходя мимо аллеи Поэтов, Тан всё-таки начала задумываться.

Свернула под сень листвы, где тянулись лавочки в два ряда, села на одну из них. И только сейчас действительно осознала, что вокруг всё-таки слишком пусто. В окнах не горел свет, неоновые вывески потухли, и нигде, вообще нигде не слышно гула машин или перестука колёс поездов, хотя до вокзала почти что рукой подать. Как в зомби-хоррорах, а она — на правах выжившей.

«И что теперь? — спросила она себя. — Необычно, всегда мечтала».

Остался жить — проверь вещи, и Тан, перекинув рюкзак на колено, наконец ознакомилась с его содержимым, и, к своей радости, обнаружила флейту.

Три года обучения и безграничного счастья. Прикоснувшись к дереву инструмента, девушка улыбнулась. Не холодная и не тёплая, длинная и родная, она так и манила, просилась к губам. Тан прикрыла веки, сделала глубокий вдох — и вздохнула, выпуская первые ноты.

Успокаиваясь, она дарила дыханием жизнь песне — мелодии медленной и тягучей, печальной и чистой. Реквием, самый настоящий гимн чистоте. Алые линии, чёрные пионы, нагие девы с телами змей и сизые лепестки авалонских роз. Призрачные ладони, пурпурные облака, слёзы в глазах и крепчайшие объятья — и так чисты, и непорочны лилии и кувшинки, что тянулись вдоль аллеи-реки.

Зажмурившись, Тан представляла девочку — совсем юную и растерянную.

Тот ребёнок сидел под сенью ивы на берегу самого глубокого озера, и в тёмном омуте ловил своё отражение. Размытая робкой рябью — взрослая и оскалившаяся, не в пример настоящей, с устами, обагрёнными кровью, она глядела дальше себя — на звёзды на небосводе, и огни пожаров, словно крылья, плясали за обнажённой спиной.

В Пыльном городе даже самая невинная в итоге может стать крысоловом или королём крыс. Всякая добрая фея из сказки, что несёт мир и покой, на деле способна погрузить человека в забытье, из которого уже не очнуться. Да и в целом, всё, что связано с флейтами, нередко приводит к Демону-Султану, и плох тот сыщик, кто ставит жажду знаний выше здравого смысла.

Хороший сыщик — всегда немножко психолог: столкнувшись с неведомым, знай, как уберечь рассудок.

Оксана мотнула головой, отходя от окна, покосилась на рабочий стол в отдалении: слишком шумная, слишком неспокойная выдалась эта ночь, а перед ней — не менее беспокойный и полный событий день.

По жизни она преподавала психологию в школе, сменив выматывающую частную практику на научную деятельность. Причина такого решения состояла в том, что осознания, с которыми она столкнулась, принимая опыт своих клиентов, давались отнюдь не легко. В том числе тяжело смириться с сизифовым трудом, на который она обрекла себя, сражаясь с чужими страхами. И её нынешняя слаженная работа в коллективе с минимумом личных контактов позволяла отдыхать душой.

По долгу же отдельно от службы она невольно стала наставницей для своей подопечной.

В своё время после уроков к ней стала заходить ученица тогда ещё седьмого класса, Дарина.

Она никогда не жаловалась ни на семью, ни на сверстников: ни те, ни другие не входили в круг интересов девицы, и она держала их на допустимой дистанции, общаясь лишь по необходимости.

Они не мешают ей, она — им, все сохраняют нейтралитет. К Оксане стала ходить потому, что ей просто понадобился человек, с которым можно делиться мыслями. Никто другой для этой роли не подходил, потому что они были либо глупыми, либо слишком консервативными. В случае с Оксаной Дарина надеялась, что грамотный психолог поможет ей разобраться в себе.

Женщина хорошо помнила её слова в день знакомства. В их самую первую встречу эта тогда ещё совсем юная особа заявила почти с порога:

— Здравствуйте, Оксана Леонидовна.

Вы нужны мне, но если вдруг я услышу, что моё счастье заключается в получении образования, трудоустройстве и семье, наш разговор рискует окончиться, не начавшись. Я хочу слышать искренность в ответ на искренность, а не лозунги, в которые не верит ни один нормальный и здравомыслящий человек. Живой человек, я имею в виду.

Примете меня, как клиентку?

На вполне резонный вопрос, зачем же она ей понадобилась, Дарина так же спокойно ответила:

— Возможно, я ищу друга. Скорее всего, так и есть. Но дружить в этой дыре не с кем, и если уж выбирать — то вполне неплохо, чтобы она была ещё и психологом: она разбирается в людях. По крайней мере, претендует на это.

Не прямые обязанности, но любопытство в итоге не позволило Оксане отшить девушку. К тому же она понимала, что встретив отказ, Дарина может заявиться в студенческую поликлинику, которая и примет её, как свою, и где её прижмут так, что на следующий контакт она выйдет не скоро. Отдельно — сразу бросились в глаза и высокомерность, и напыщенность, и маска самоуверенности, за которой явно скрывалась гора самых разнообразных комплексов. Если это дитя хочет видеть в Оксане подругу — хорошо, она согласна стать ею, но взамен — это дивное создание охладит свой пыл, впредь будет держать себя подобающе: без излишнего пафоса и напускной наглости. Спокойное общение прежде всего.

Так это началось, а спустя время общение вышло за рамки кабинета.

Что до сейчас — воспользовавшись тем, что родители съехали к друзьям, Дарина, мирно спала в соседней комнате, довольная и счастливая, и теперь едва ли ей был нужен кто-то ещё.

Дружба не знает должностей, а влечению в принципе плевать на подобные мелочи. Происходящее между ними — не столько любовь, сколько — взаимный комфорт. А раз так — почему бы и нет.

Парни скучные, парни отходчивые, парни переменчивые. Они едва ли способны мыслить и чувствовать настолько же прозорливо, как девушки. Многие слишком ограниченные и приземлённые, потому — неинтересные.

Вновь засев за кипу бумаг и отхлебнув кофе, Оксана размышляла о том, что рассказывала её подруга.

Дарина жаловалась на свои сны, чего раньше не наблюдалось. Обычно она делилась мыслями о прочтённой литературе, о перспективах на будущее, чем могла бы заниматься по жизни.

Кроме того, её нередко тревожил вопрос счастья и самоопределения. Попытка разобраться, почему человек чувствует скуку, и как от неё избавиться. Теперь же к привычным темам добавились истории об огромном замке, который будто рождён из сказки. Полностью из песка, неправильных форм, с множеством самых разных пиков и башен — и только по их виду можно заключить, что конструкция является замком, — он высился на скалистом утёсе на фоне полной луны. В стенах его как будто был запечатан целый оркестр: во всех помещениях всегда играла музыка, постоянно иная. Сложно было спутать партии вальса большой библиотеки с нескончаемой вакханалией плясок полуденного мраморного сада, или спокойными, почти что воздушными ритмами небесного коридора в часовне.

И в своих снах Дарина всё чаще переносилась туда.

Её восхищало и пугало величие этого места, но что настораживало: замок был пуст.

Учитывая всё разнообразие и убранство комнат, Оксане сложно было выявить какой-то конкретный образ, чтобы помочь Дарине разобраться в происходящем. Она просила её составить подробную карту видений, если возможно — с рисунками определённых объектов, которые казались девушке наиболее странными, чтобы потом вместе анализировать их.

«В какой момент сны перестают быть просто переживаниями будних дней, образами подсознания и становятся отдельным миром? И может ли статься, что они сами собой — это полноценный пласт иной реальности, где мы переживаем альтернативную жизнь? Наука говорит, что подобное невозможно, но и осознанные сновидения не отрицает.

Однако для них случай Дарины не совсем верен. То, что другие переживают всего за пару часов реального времени, она созерцала всю ночь напролёт, и время, прочувствованное за гранью, совпадало с земным».

Оксана качнула головой, отвела взгляд от раздвинутых занавесок, поймав себя за тем, что уже несколько минут смотрит на яркий небесный диск и дорисовывает необходимые черты колокольни так, будто светило — это циферблат башни, а пики высоток — основание заоблачной твердыни, выстроенной в воздухе из пепла.

Где оказаться такой громаде, проявись она здесь, в Харькове? Где именно в её городе может найти приют подобное существо, если оно живое — или это причудливая химера? И есть ли другие, кому снятся столь же яркие сны, и, если да, то далеко ли они, или близко?

Оправив прядь коротких рыжих волос, хозяйка квартиры подошла к окну, распахнула ставни, наполняя комнату свежим предрассветным воздухом, а вместе с тем — и спокойными грустными тонами флейты, звучавшими ниже на улице.

Поискав глазами, она заметила девочку — наверняка, тоже школьницу, — что сидела на скамейке на аллее Поэтов и играла, прикрыв глаза. И ещё — чуть поодаль, в конце дороги, — взгляд Оксаны коснулся странного вида женщины в светлом сарафане, босой и с гитарой.

Её партия — неровная, шумная, вызывающая, билась в контраст с тонкими трелями, что высекала сидевшая.

Белесая двигалась неестественно, подобная тени, но для призрака — слишком живая, для образа — слишком естественная.

Понаблюдав за ними какое-то время, Оксана вернулась в глубь кабинета и почти что упала в кресло.

Много странностей происходило в последние дни. Такое чувство, будто с городом — его молодыми, — что-то случилось. Что-то такое, что ускользало от обывателей, нечто опасное и таинственное.

Наблюдая за другими подростками, она нередко становилась свидетельницей того, как некоторые дети как бы выпадали из реальности. Просто шли по своим делам, потом замирали, как вкопанные, стояли, застывшие. Потом будто пробуждались и нервно спешили дальше.

Конечно, подобное поведение, особенно в старших классах, можно было списать на конец года — но не всей же параллелью: не та нагрузка. Если советских ребят, которые готовились для ВУЗов с техническими специальностями, и чья смертность упала только после 80-х, ещё можно понять, то сейчас, в самой обычной школе, да с современным подходом к образованию, у школьников почти нет проблем. Однако, всё ещё — особенно это было заметно к маю, — многие из них казались уж чересчур отвлечёнными, замедленно реагировали на расспросы, редко помнили, что с ними случалось, а попытки узнать встречались агрессией и жалобами на головную боль.

Помимо этого — необычные рисунки на психологических тестах, общее отчуждение.

Все эти сны Дарины, волнующее поведение детей и отдельных людей на улицах… Оксана нутром чуяла: надвигалось нечто тяжёлое. Нечто такое, что перевернёт привычный уклад.

«А, может, — отмахнулась женщина, — всё это всего лишь игра воображения, и, в сущности, беспокоиться не о чем, кто знает. Только время. Осталось ли оно? Неизвестно. Остаётся только смотреть».

А смотреть, и правда, было на что.

Всё так же сидя здесь, на площади в кругу листвы, играя вальс случайно встреченной паре, Яна не могла отвести от них глаз.

Эти двое — от них веяло манящей тайной, чем-то одновременно и зловещим и привлекательным. Алая дева и Святая мать — словно призрак и его воплощение, два тела на одну душу.

Какая сила заставила их прийти сюда именно сегодня, когда звёзды были подчёркнуто яркими, а луна сияла как никогда? Когда в шуме ветра угадывались трели скрипки, а в лиственном шорохе — пение мотыльков. Когда блики ночного светила играли на статуях так, будто те на самом деле живые. И самое главное — почему сама она в своих скитаниях пришла именно к ним, как будто именно так всё задумано, и вся жизнь ранее прожита лишь для того, чтобы в итоге оказаться тут, на этой импровизированной сцене?

Женщина в алом широко улыбнулась и направилась к Яне.

— Ты только посмотри, Францисса, какой цветок мы нашли на этой мёртвой поляне, — обратилась она к своей подруге. — Какая злость, какая боль, какой страх таится внутри этого создания. Разве ты не чувствуешь?