Помоги проекту - поделись книгой:
Их уста сомкнулись в жадном поцелуе, и вкус хмельных губ, тепло и влага отомкнули двери города пыльных улиц и забытого детского смеха.
Повинуясь трелям ветхой скрипки, пару окутал вихрь чёрных сумеречников, что кружили и нашептывали забытые тайны, осыпая их платья пеплом.
В нос ударил дурман туйона, до слуха донеслось мерное волнение пока ещё тонкого ручья, а небосвод затянулся сонмом теней неисчислимой бездны кошек, что, раскинув лапы, парили к земле, нисходя из эреба.
Огоньки звёзд один за другим воплощались в мордашки скелетов белых мышей, что отстукивали маленькими клыками ритмы истины.
Из мрака подворотен и городских стен мощным потоком неслась волна крыс, что заполняли переулки едким лукавым смехом.
Зрители собирались к началу невиданного представления, пышного бала, на котором сойдутся самые тёмные, самые далёкие тени волнений, сомнений, мыслей, надежд.
И эхо мелодий мрака могил неслось всё выше и шире за горизонт, стучалось в окна сонных квартир, будто взывая:
И люди слышали это. Кто в своих мыслях, кто — сквозь дрёму. А некоторые — и явственно наблюдая происходящее.
Особенно ярко этот таинственный зов слышала та, что томилась в пыльной комнате одинокой клетки.
Её звали Яной, и с каждым годом она спускалась всё глубже в чертоги бездны, а к двадцать второй ступени прожитых лет достигла того дна, где нет тех, кто стучался бы снизу. В соседней комнате спал её парень, отчего квартира казалась ещё более пустой, чем живи она здесь сама. Он недавно вернулся из клуба, от него несло перегаром.
В ушах всё ещё звенело от недавней ругани, щёки саднили от крепкого тумака — но зато сам прекрасный принц отъехал на трёх топорах к морфею и не потревожит её до утра.
Ей с ним не нравилось, но и поделать что-либо она не могла.
Любовь ли, привязанность, возможность жить не в общаге и не париться за аренду — слишком много гвоздей на распятии её нынешнего креста. Раньше «прекрасный» привлекал её внешне и тем, что у него водятся работа и деньги, которых не было у неё. А теперь, сидя у окна с бутылкой дешёвого пива, Яна думала о том, что деньги, крепкий член и своя квартира — это самые ржавые гвозди, которыми можно прибить крышку гроба свободы.
Вкус пива отдавал сигаретами, бутерброд — как с намазкой из никотина, а смолы — смолы-то какие на вкус.
Зрачки девушки были расширены, а на лице играла глупая улыбка. Хорошо смотреть на мир, если он тебе улыбается. Без этих улыбок жить почти невозможно. Когда тебя окружают правильные люди, правильный универ и строгая жизнь по плану без каких-либо перспектив кроме радужного болота брачной жизни, сложно разглядеть красоту бытия, если нет кислоты или алкоголя. Да, пусть твоё единственное солнышко светит на дне бутылки, а улыбки проявляются только после крепкого удара синтетики по мозгам — но не всё ли равно, если так отпираются двери в небо?
Ветер за открытым окном напоминал кошачье урчание, а соседняя высотка принимала черты Часовой Башни древнего замка. Раскатистый колокольный гул отзывался в груди покоем, а сердце рвалось туда, ввысь, в царство ночи Аида. А коли рвётся — отчего б не поддаться?
Рассеянным взглядом девушка окинула полумрак кухни. Здесь явно чего-то не хватало. Конечно же: гитара, что покоилась в гостиной.
Скользящей походкой мутного призрака она проплыла за ней, а потом, оставив квартиру открытой, нырнула в пучину улиц.
Хорошо гулять по ночному городу, когда вокруг тишина, а в твоих руках — музыка, в твоей душе — голос.
В сизом платье, босая, девушка шатающейся походкой шагала по трассе, играла, и ветер трепал её длинные светлые кудри, подхватывая пьяные ноты, смешиваясь с гнилью от трелей скрипки. Мир шёл под углом, но Яна жила под углом. Качающиеся дома искажались в улыбках, а окна мерцали с приветом. Нестройные аккорды рассекали ночь, и тени иных миров струились вихрем к земле.
По стенам высоток, из тьмы переулков, из глубин тенистых ветвей кроткой походкой тянулись чёрные коты.
Большие и маленькие, худые и полные, злые и счастливые — они все следовали за той, кто воззвала к ним, кто искала.
Из руин Вавилона, из песков пирамид, на тлене голодных улиц и пыли пустых квартир — они прибывали сюда, оставляя родные эры, покидая родные миры.
Великое множество кошек с пристальным взглядом немигающих зелёных очей, мерно урча, обступало ту единственную, кто сегодня играла им. А она — она уподобилась бледному духу забвения, той, что блуждала среди останков великих эпох. Её музыка, подобно крыльям ворона, направляла ночных зверей, указывала им путь, а сама дева шла перед ними, главная, зла на мир, довольна своей свободе, безотказной, пугающей — мнимой. И пусть, пусть к утру всё пройдёт, и с восходом жёлтого диска она снова наденет бледную маску любящей жрицы семьи, но это потом. Не сейчас. На пока — её время, её ночь.
Пики прекрасного замка всё явственней проступали в ореоле полной луны, и всё ближе слышна была дикая партия старого скрипача. Всё отчётливей бурлил клич вечно урчащих котов.
Цветы загробного мира распускали бутоны феерий про призраков, мостовая стелилась алыми лепестками железных роз.
Если двери — то настежь, ворота — домой.
Воплотившись в звук, всецело отдавшись чувствам, девушка всё шла по улице, не имея ни малейшего представления ни о конечной точке назначения, ни о смысле происходящего: ей было всё равно. Здесь и сейчас она была счастлива и хотела, чтобы счастье это никогда не кончалось. К чему ждать графов и королей, когда свои крылья крепче любого плаща.
Дорога кончилась с последним аккордом, открывая путнице вид на раскинувшуюся пред мутным взором площадь, где в сиянии прожекторов сошлись в танце две фигуры: одна в чёрном одеянии монахини, другая облачена в алое, с копной спутанных седых волос.
Яна улыбнулась этой паре, решила подойти ближе. Затянула новую песню, устроившись под сенью листвы, аккомпанируя вальс незнакомкам, и слова её, подхваченные ввысь, разнеслись далеко за границы сцены, отбиваясь в звёздах, путаясь в облаках.
Они парили над крышами зданий высоких и низких, квадратных и прямоугольных, церквей и жилых домов, банков и закусочных, и каждый уголок, каждая стенка, каждая новая мостовая будто бы преображалась, тронутая мелодией этой песни.
Забранная окрепшим ветром, она летела к самим Чёрным лесам на окраине города, близ заброшенного роддома и пустующих новостроек.
Её отголоски были схвачены вместе с сорванной с деревьев листвой и пойманы в ладони юноши с рыжими кудрями.
Он стоял на крыше того самого роддома у гряды тёмных пиков древних тополей, дубов и осин.
Этот парень часто приходил сюда, чтобы провести здесь всю ночь. Его не пугала мысль о том, что постройка давно заброшена и в любой момент может рухнуть.
Ему нравилось это место. Он любил ложиться на нагретую закатным солнцем поверхность и засыпать под шум ветра, что гулял близ лесов. Но в эту ночь его пробудило странное видение о дожде с разноцветными каплями. Все они были подобны лезвиям, срезавшим всё на своём пути от почерневших небес к промозглой земле, и у каждой из них имелся свой окрас: белые, красные, жёлтые, голубые, зелёные, серые, бурые. Каждая — смертный грех, который проникал в особо охочую до порока душу. Люди выходили под дождь и жадно глотали льющийся едкий металл, а затем растворялись в нём, и всякий обращался в небольшую лужу в тон наиболее излюбленного деяния. Какие-то мгновения — и пёстрая слизь затопила город, источая едкие зловония, однако уже некому было их ощутить. А над болотом — огромный замок, за его башнями — лик луны. Цитадель имела формы столь диковинные и неправильные, что не находилось слов для её описания. Из часовой башни стаей летела орда летучих мышей, а пики колоколен окутывал едкий зелёный туман. Подходя к вратам, всякий гость слышал музыку: торжественный оркестр встречал новоприбывшую душу, и в стенах великого здания всегда звучали мелодии, задающие тон жизни в этом странном, причудливом месте.
Парень встряхнул головой, отгоняя дремоту, сбежал на первый этаж, оттуда — на сухую, шелестящую под ногами траву: нужно было всё рассказать сестре.
Повсюду — лето, и с одобрения родителей отроки жили в чаще в своей лачуге.
Его сестра собирала самые разные книги, увлекалась потусторонней наукой, волшбой. Пусть парень верил в её штудии лишь частично, но оккультные темы вызывали у него интерес. Как замена правдивому чуду: добро ли, зло, не всё ли равно, когда погружаешься в это, воображаешь себя героем и мистиком, рисуешь борьбу со мглой. Имеющий время для волшебства навеки окружён приключениями.
Для Орне — так звал себя юноша, — дела сестёр являлись игрой, но и Сильфа и Гертра — средняя и старшая — оставались единственными людьми, с кем ему хорошо.
Конечно же, настоящие, паспортные имена у них совсем другие, но они отказались от них. Им не нравились реалии этого мира, и каждый из троицы искал возможность сбежать от него.
Гертра изучала ведовство, и сила самовнушения помогала ей утвердиться в собственной мощи. Сильфа довольно часто гуляла во снах и делилась ими. А Орне находил занятия сестёр забавными, сам — часто читал и слушал.
Последнее видение, однако, встревожило его не на шутку.
Нет, странности видел он часто, и с подачи Сильфы даже вёл свой дневник, но приснившееся сегодня — оно другое. Он не находил объяснений, почему, просто знал: что-то не так.
Уже в лесу, включив фонарь, юноша пробрался сквозь густые заросли и валявшиеся повсюду ветки к их общей лачуге.
Невысокая хижина из согнутых, перевязанных и сбитых ветвей. Вместо стен обтянута скатертью, за крышу — клеёнка, чтоб прятаться от дождя. Двери, как в палатке — на молнии. И здесь всегда кто-то жил, чтоб посторонние не мешали: если кто из троицы уходил, то хотя бы один ребёнок, но оставался.
Сегодня ночь «дежурства» досталась Гертре — она не любила сон под открытым небом, и, имея время, занималась делами.
Девушка с длинными алыми кудрями сидела за небольшим столиком, сколоченным из пня и пары дощечек.
Светильник в форме ёлочки, внутри — маленькая свеча. Света хватало на то, чтобы хозяйка лачуги могла делать записи в своей тетради. И столик, и табуретка располагались подле кроватей-раскладушек. Пол устлан скатертью, прибитой к фанерной доске, а та в свою очередь — к земле. Забивать гвозди в почву — проку, конечно, мало, но хоть что-то. Лучше, чем ничего.
Дописав ещё одно предложение, «лесная ведьма» обернулась на звуки снаружи и улыбнулась, открыла дверь, впуская запыхавшегося брата, сходу заметив волнение и тревогу в его лице.
— Рассказывай, брат, — приветствовала спокойным голосом, приглашая присесть.
Орне кивнул, описал свой сон.
Сестра внимательно слушала, покусывая губу, затем вздохнула.
— Я не хотела вмешивать тебя в это, братец, но, похоже, ты сам всё узнал. Прости, не стану ничего объяснять, и даже не проси об этом. Работы впереди много, а час уже пробил. Ты посиди здесь, прошу, а я скоро вернусь.
Не дав ничего возразить, девушка как могла крепко обняла парня, а затем, приподняв подол сетки, покинула хижину, забрав с собой фонарь: так он не сможет последовать за ней.
Что Орне наконец узрел этот сон — дурной, крайне дурной знак. Она и Сильфа уже знали об описанных событиях, готовились к ним, и видение, дарованное брату, должно было послужить сигналом к действию. Сильфа опередила её — уже в городе, наблюдает начало.
Час работать и ей.
Для начала — собрать нужные травы, потом — сжечь их, и огонь явит лица нужных людей. Дух Полыни всегда знает правду.
Набрав целую связку, девушка направилась в сердце леса — место, которое было известно одной лишь ей. Ранее красивая лужайка в кругу густых крон ветвистых деревьев, ныне суть пепелище и яма с кругом камней: вот он, рукотворный алтарь.
Ведьма сложила траву в ямку, достала из кармана джинсов зажигалку, а из набедренной сумочки — трубку и табакерку. Разожгла костёр, забила табак и вдохнула тяжёлый дым в себя, смотря на разыгрывающееся танцующее пламя, столь же яркое, как её огненные пряди.
Гертра курила, и дурман охватывал её, вереница образов заполняла сознание. Пришлось закрыть глаза, чтобы всецело отдаться в рабство Духа, что пришёл говорить, общаться картинами, звуками.
Треск хвороста, шум ветров, тяжёлый запах горелой травы — всё это навевало мысли о бесконечно тянущихся рядах надгробий. Да, именно так. Гертра видела кладбище, а в нотах костра угадывались ритмы. Кто-то играл, играл среди гробниц.
То был одинокий юноша, что коротал ночи среди могил и чувствовал себя здесь куда уютнее, чем дома, особенно в последние дни.
Он сидел подле надгробия друга, обнимая гитару: терять близких всегда тяжело.
Лекс тяжело вздохнул. Взгляд его был уставшим и грустным. Перехватив гриф гитары, поставив её на колено, он сидел подле могилы покойника, перебирая струны, извлекая из них песню, милую брату при жизни, тихо напевая, вспоминая голосом мотив.
«В потоке времён, — думал про себя Лекс, повторяя раз за разом эти слова. — А существует ли он на самом деле? И если да, то где его искать? И есть ли в нём прок? Ведь тебя всё равно уже нет».
Вздохнув, отставил гитару, провёл ладонью по холодному тёмному кресту с табличкой-фотографией Сина.
Он ушёл, и ничто не сможет его воскресить. Никакой спаситель не придёт, чтобы призвать его в царство живых.
Но так ли уж никакой?
Поделиться книгой: